Peccatum.

      Дадзай, Дадзай, Дадзай–

      Существо запутанное как фрактальный лабиринт. Именно существо, но никак не человек. Можно ли такого, как он, называть человеком? Одушевленной личностью, обладающей эмпатией?       У Ёсано не было ответа на эти вопросы.       Всякому его противнику могло мерещиться собственное превосходство в интеллектуальном сражении с ним. Самая настоящая умственная дуэль, где вместо револьверов или шпаг только серое вещество в черепной коробке, по-своему жестоко развитые когнитивные способности и лисья хитрость. Проблема заключалась лишь в сковывающих правилах детективного агентства, повествующих о необходимости обеспечения защиты гражданским – не так-то просто изловить проникающую вглубь города тварь, питающую жажду хаоса и геноцида; уберечь, спрятать, скрыть и заставить исчезнуть все живущие семьи в Йокогаме, только бы дети снова увидели утро.       Ведь так велел Одасаку?       Но...       Осознаёт ли сам Осаму, для кого и ради чего он это делает?       Разве мёртвым есть дело до живых? Они покинули мир в момент своей смерти, какой бы она не была – их душа исчезает с полотна живых. И никаких призраков не существует.       — Я его вижу.       — Кого ты видишь, Дадзай-кун?       — Одасаку. Он стоит там, напротив твоего стола, Ёсано-сан. Он зашёл проведать меня, но не подходит ближе, потому что скоро снова отправится на задание. Разве ты не видишь?       Конечно я вижу, Дадзай-кун.       Вижу, что у тебя едет крыша.       Ода Сакуноске – имя на надгробии, а не близкий друг, пришедший навестить. Глядя на него, хочется его хорошенько встряхнуть за плечи, привести в чувства. И тут пауза: Знает ли он, что такое настоящие чувства? Не имитация, не притворство, не лицемерие, а электрический разряд по сотням нервным окончаниям в момент ощущений? Ему хочется верить, что он и в правду пришёл проведать его, что стоит около её стола, возможно, измотанный и грязный, вернувшийся с одной миссии, и вскоре будет отправлен на следующую, не трепещущую кровавыми подробностями, ведь Ода не убивает, в отличии от Дадзая.       Акико не задаётся вопросом, почему он смотрит на неё как на последнюю дуру, стоит ей перевести взгляд на то место, на котором, по его мнению, невозмутимо пребывает Сакуноске, видимый для всех – опять же, по мнению Осаму, – но только не для одной Ёсано-сан.       Он чувствует привязанность.       Хорошо.       Но это слепая зависимость от собственной галлюцинации больного разума.       Диагноз звучит как приговор для самой Акико – шизофрения. Психиатры и бровью не ведут, протягивая пару белых листов в руки Ёсано. На этих двух листах, исписанных чёрными иероглифами, заключение о вынесенном вердикте, его подтверждение и рекомендации по терапии... А где они? Где рекомендации по терапии, спрашивается? Что за издёвка, эй, вы, там наверху? Её дар мог вылечить его тело, и то с большим трудом и кропотливыми страданиями, но не голову.       — Слышал, что Одасаку снова принёс карри.       — Верно, Дадзай-кун.       Приходится подыгрывать.       Это не то блюдо, от остроты которого он морщился. Это банальный мисо-суп.       — Не буду! Оно просто жуть, какое острое! Специй кладут, не жалея–       — Он сказал, что в этот раз хозяин постарался тебе угодить.       Ёсано не сводит с него глаз. Ничтожные миллилитры супа в чаше срочно нужно было транспортировать в его желудок. Пробыл без пищи два дня – может начаться интоксикация организма, дополнив своими проблемами и без того жуткий букет. Хоть с ложки его корми. Противится, помнит жжение языка и огненную горечь во рту, неприятное ощущение сухости и жажды после пары кусочков. Карие глаза, бездонные как две чёрные дыры, втягивающие в себя безвозвратно, испепеляли тарелку, руки не поднимаются выше колен. Пластырь на щеке отваливается – мышцы лица подвижны, даже если его желудок пустует двое суток, то челюсть работает при диалоге с вновь пришедшим Одой, при перепалках с Чуей-куном – Ёсано улавливала не потерявшие актуальности и колкости прозвища, подстегивающие желание разбить лицо комментарии.       Он помнит остроту.       Это не больше, чем зрительная память, посылающая импульс во вкусовые рецепторы.       Глаза Дадзая нашли её блуждающий по его бинтам взгляд. Поймали и пленили. Врач смяла пальцами подол белого халата, кожей чувствуя потребность сделать любую стандатно-дежурную вещь, чтобы не выглядеть очередной чёрной тенью, смешавшейся с толпой остальных, бесконечно и тихо что-то бомочащих или молча наблюдающих, с осуждением к каждому жесту или любопытству к развитию событий. Приподняла уголки тонких, сухих губ. Её губы изогнулись в худом розовом полумесяце, тоскливом и уставшем. Главное, создать иллюзию, верно? Его разум, утонувший в галлюцинациях, сам дорисует к этой механической улыбке эмоции. Слабое ощущение тепла, как горячая вода из-под крана. Ёсано единственная, кто продолжает с ним возиться – это он тоже запомнил.       Берёт ложку нехотя, но хотя бы берёт, после её комментария о мучениях перед смертью от голода. Подносит к губам, и на его лице не возникает сморщенного выражения. Убедился в правдивости слов Акико – карри, как ему кажется, вовсе не острое в этот раз, и очень даже приятное на вкус. Только слишком жидкое для того блюда, которым он его запомнил.       Ёсано позволила себе ненадолго прикрыть глаза и выпустить воздух из лёгких. Профессия врача славиться своей планкой достижений – радуешься, когда твой пациент просто ест и дышит. Свернутый в квадрат и приклеенный крест-накрест кусочек марли на его щеке держится на одной линии и вот-вот наровит совершить фееричное падение в тарелку с мисо-супом. Врач протянула руку с желанием присобачить надоедливый своим хаотичным перемещением и своевременным свойством отваливаться пластырь. И именно в этот, зараза, момент ему понадобилось выпрямиться, отвлекаясь от приёма пищи и уставившись на неё с приподнятой бровью.       Промахнулась.       Ткнула пальцем в его щёку.       Мягкая, но холодная кожа. Акико захотелось подтащить его, хоть за ухо, к радиатору, чтобы согрелся.       — Не путайте меня с ребёнком, Ёсано-сан. Разве я похож на школьника?       Она не стала не оправдываться, объяснять реальную цель своего действия. Его обиженный, почти оскорблённый вид стоил этого маленького конфуза.       — Очень. Особенно, когда ходишь потрёпанный, как после онигокко с ребятами на улице.       — Рад бы, но я закрыт здесь. Почему? Неужели меня настолько считают монстром, что не могут понять простой истины – онигокко с ребятишками не превратиться в мясорубку?       Уголки её губ опустились. Он изолирован, действительно. И он это понимает. Понимает, что опасен для общества, особенно в его состоянии, но хочет вернуться к привычной череде жизненных событий. Она поправила пластырь на его щеке.       — Скоро ты выйдешь отсюда, Дадзай-кун. Я обещаю.       — У Вас плохое умение убеждать.       Прости.       Не могу лгать как голливудская актриса.       Её пальцы пробежались по холодной щеке, через мимолётное касание пытаясь передать крупицы тепла. Осаму перехватил женское запястье до того момента, пока оно снова не опустилось на колени владелицы.       — Просто скажи правду, что я отсюда никогда не выйду.       Она сглотнула. Слюна прокатилась по горлу раскалённым шипастым комом. Не было сомнений в его чрезмерной сообразительности, не была готова к вопросу в лоб, произнесенному не врачу с заезженным «Ёсано-сан», а лично ей, Акико. Ледяные пальцы, как само олицетворение холода, держали её запястье: не давили, а именно придерживали, не давая уйти от ответа, спрятаться за формальностями и новой неумелой ложью; отшутиться, тихо посмеяться и напомнить об остывающей пище. Бывает выражение «пронзительный взгляд» – им чаще всего приукрашивается острый и неотрывный. В случае с Дадзаем это не работает. Его взгляд – обволакивающий, проницательный, насквозь видящий ложь, как если бы она была просто написана у неё на лбу.       — Я вытащу тебя, Осаму.       Слова, произнесённые не мозгом, а чем-то, что ощущается трепетом и болью в груди одновременно. Это не прекрасные бабочки, не гормоны и не изжога. Это гребаная влюблённость.       Я пообещала.       Работа медика, пожалуй, одна из самых выматывающих, а уснуть за столом оказалось настолько соблазнительной идеей, что Ёсано не сопротивлялась, не боролась. Сон казался сладким искушением, подарком, вознаграждением. Надолго ли? На плечи опустилось что-то шуршащее, длинное, пахнущее порошком – тонкая простынь с больничной койки. Запах порошка узнаваем даже сквозь дрёму. А затем шаги. Нарочито тихие, с целью оставить своё перемещение незаметным.       — Куда направился, Дадзай-кун?       — В бар. Одасаку ждёт.       Акико приподняла голову, положив щёку на затекшее предплечье. Куда он пойдёт? Никто его не ждёт. Кто всерьёз воспримет парня с бинтами на голове, пожелтевшие линии которых прослеживаются между его волос цвета горького шоколада? Кто всерьёз воспримет недочеловека, поворачивающегося ближе к столу и разговаривающего с иллюзией больного разума? Оперевшись ладонями об стол поднялась с неудобного кресла, ощущая чудовищную слабость в коленях, медленно разгибающихся, суставы которых встают на место и вклиниваются в работу, вспоминают свой функционал.       Дадзай совсем близко, готовый уйти – об этом сигнализирует ладонь, лежащая на дверной ручке. Лоб врача опускается на его плечо, а пальцы комкают ткань его бледно-синей больничной рубашки, пропитанной запахом бинтов, марли и антисептика. Нет его привычной жилетки и плаща телесного цвета, только тряпичная ткань для быстрого доступа к телу в случае непредвиденной ситуации. Копившаяся долгое время боль ищет выход, и находит его в проявлении слабости – в тихом, задушенном всхлипе. Акико сильная, чтобы сдаваться, упёртая и независимая, но осознание своего бессилия хуже самой кошмарной пытки. Хочет помочь ему, но Дадзай не хочет принимать помощь. Не из вредности, а из-за желания верить и видеть то, что очень хочется.       Осаму машинально положил руку на её плечо, приводя в чувства. Её эмоции его не растрогают. Он не хочет возвращаться.       Страшно быть привязанным к человеку, живущим не в том времени.       Пройдёт пару месяцев, но чувства, которые хотелось сжечь, задушить, но получилось только истерзать, причинив себе неподъёмную боль, не угаснут, а затаятся, вспыхивая при его появлении в поле зрения врача. Сердце бьётся с такой силой, будто желает пробить рёбра и обессиленно рухнуть на остальные органы. Бинты, повязки и пластыри не меняются, зато появляются костыли благодаря трещине в большеберцовой кости.       Ей невыносимо хочется вырывать у него из рук пособие о самоубийствах, встряхнуть, избить по щёкам, отобрать костыли и заставить ходить, лишь бы добиться желаемого. Эгоистично. Не меньше этого ей хочется стиснуть его в объятиях до ощущения удушья.       Любить тебя и в правду грех.       А за грехи всегда ждёт наказание.

      Любить Дадзая Осаму – слишком тяжкая провинность.