Мыльная опера по-османски

Дворец Топкапы. Коридоры пахнут розовой водой и заговорами. Бал в честь крымских послов только что достиг той стадии, когда все сыты, вино льётся рекой, а дипломаты начинают путать султаншу с её младшей служанкой. Сегодня Хюррем Султан в ударе — её корона сидит под идеальным углом, а улыбка обещает неприятности ровно половине присутствующих. Айбиге Хатун стоит у колонны в тёмно-синем кафтане, расшитом серебряными нитями — любимый цвет, хотя она никому об этом не говорила. Волосы убраны в тугую косу, лицо выражает вежливую скуку. В левой руке — пустой кубок, в правой — нервы, натянутые как струна. Потому что Бали-бей, её официальный «злейший враг» по воле сплетен и взаимной гордости, стоит ровно в трёх метрах слева и пялится в свою чашу с таким видом, будто надеется утонуть в шербете. Айбиге (про себя, сквозь зубы):* «Только не смотри на него. Только не смотри. Он наверняка опять одет в чёрное, и у него эти дурацкие скулы, и этот взгляд, которым он смотрит на всех, кроме тебя — будто ты пустое место... Ах, чтоб тебя. Я посмотрела.» Она отворачивается слишком резко, едва не расплескав воображаемый напиток. Бали-бей, почувствовав движение, поднимает голову. Их взгляды встречаются ровно на секунду — и оба делают вид, что смотрят на люстру. Хюррем Султан, наблюдавшая эту пантомиму из-за веера, поворачивается к своей главной фрейлине Небахат. Хюррем: (вполголоса, с предвкушением) Гляди, Небахат. Эти двое сейчас лопнут от напряжения. Или от желания. Я ещё не решила. Небахат: (вздыхает) Султанша, может, не надо? В прошлый раз, когда вы «помогали» влюблённым, Кемаль-ага три недели отмывал стены от варенья. Хюррем: (мечтательно) То была классика. Но сегодня... (хлопает в ладоши) Ах, послы уже клонятся к выходу! Самое время для сюрприза. --- Через десять минут Айбиге и Бали-бей стоят перед мраморной дверью личной купели Хюррем Султан. Евнух с лицом человека, которому только что подписали смертный приговор, держит в руках позолоченный поднос с двумя шёлковыми повязками на глаза — «для чистоты ритуала». Айбиге: (тихо, так чтобы слышал только Бали-бей) Если ты сейчас скажешь «я же говорил, что женщины приносят беду», я утоплю тебя в этом бассейне. Клянусь пророком. Бали-бей: (так же тихо, уголком рта) Я собирался сказать «я же говорил, что эта султанша — безумная лиса», но твоя версия тоже ничего. Евнух кашляет. Айбиге и Бали-бей синхронно надевают повязки, потому что отказаться — значит оскорбить Хюррем, а оскорблять Хюррем — это как тыкать палкой в тигра. Рано или поздно он откусит руку. Голос Хюррем (из-за повязки, сладкий как шербет и острый как кинжал): Омойтесь с миром, дети мои. И помните: взаимопонимание — это путь к величию османского дома... А ещё к хорошему сну. Спокойной ночи! Дверь закрывается с глухим звуком, напоминающим крышку гроба. --- СЦЕНА 1. Баня. Первый шок (скрытый восторг) Когда повязки снимают, Айбиге на долю секунды забывает дышать. Помещение огромное — купол уходит вверх на десять локтей, мраморный бассейн с подогревом парит как кратер вулкана, по краям лежат лепестки роз и апельсиновые корки. В воздухе — густой аромат лаванды и мяты. На мраморных скамьях разложены махровые простыни, кувшины с маслом, деревянные ковши и маленькие мыльницы в виде лебедей. И всё это великолепие — для неё. И для него. Одних. Запертых. Бали-бей: (смотрит строго в стену, будто надеется прожечь в ней дыру) Я буду мыться с противоположного конца бассейна. Не переходи черту, хатун. Он уже сбросил верхний кафтан — банщицы постарались, пока их раздевали за резной ширмой. На нём теперь только лёгкая белая туника до колен, мокрая у ворота, потому что воздух влажный как в джунглях. Айбиге замечает, что у него широкие плечи. Это совершенно неважная деталь, которую она тут же закапывает в глубине сознания. Айбиге: (заходит по щиколотку в воду и сдавленно охает — горячо!) Не волнуйтесь, бей. Ваша честь в безопасности. Как и ваше... э-э... достоинство. Она говорит это с максимально ледяным тоном, но голос предательски подрагивает от температуры воды. Или не от воды. Бали-бей медленно, с достоинством человека, который идёт на смерть, погружается в бассейн с противоположной стороны. Между ними — четыре метра розовой воды, лепестки и напряжение, которое можно резать ножом. Айбиге: (вслух, сама себе, фальшиво-бодро) Какая приятная вода. Прямо как дома. В Крыму. Где нет навязчивых османских беев, мечтающих испортить женщинам настроение. Бали-бей: (оттуда, из тумана) В Крыму, значит? А я слышал, там даже бани нет. Только степь и лошади. Айбиге: Это вы про свой родной Диярбакыр рассказывайте, бей. Там, говорят, от лошадей тоже недалеко ушли. Пауза. Слышно, как вода капает с кувшина. Бали-бей: (неожиданно спокойно) У меня в Диярбакыре была лошадь. Её звали Молния. Она умела открывать засовы копытом. Айбиге замирает с ковшом в руке. Айбиге: Вы сейчас серьёзно? Бали-бей: А вы когда-нибудь видели, чтобы Бали-бей шутил? Айбиге: ...Видела. Три раза. В прошлом месяце вы сказали визирю, что его тюрбан похож на спящую кошку. Бали-бей: (чуть тише, почти смущённо) Это была не шутка. Просто наблюдение. Айбиге понимает, что почти улыбается. Она быстро отворачивается и плещет себе на лицо ледяной водой из кувшина, чтобы скрыть румянец.