2
28 мая 2026 г., 10:52
Тащить Глубину оказалось той ещё задачей.
Бутчер, конечно, предполагал, что туша здорового мужика весом под центнер — не подарок, но реальность превзошла ожидания. Кевин был не просто тяжёлым — он был мокрым, скользким и каким-то противоестественно неудобным. Его голова безвольно моталась из стороны в сторону, руки волочились по полу, а кожа, там где она не была прикрыта остатками костюма, покрылась липкой испариной — то ли от транквилизатора, то ли от его природной слизистой гадости.
Бутчер тащил его за подмышки, пятясь к служебному выходу. Каблуки ботинок Глубины выбивали по кафелю неровную дробь. Каждые несколько метров приходилось останавливаться, переводить дыхание и перехватывать скользкое тело поудобнее.
— Твою мать, — выдохнул Бутчер, утирая лоб рукавом. — Ты что, сожрал целого кита перед тем, как я тебя вырубил? Или у тебя кости из свинца?
Глубина, разумеется, не ответил. Его голова свесилась набок, и из приоткрытого рта вытекла тонкая струйка слюны, капнув Бутчеру на рукав. Бутчер с отвращением отдёрнул руку.
— Прекрасно. Просто прекрасно.
Служебный выход вёл в переулок, где Бутчер заранее припарковал фургон. Машина была старая, видавшая виды — облупившаяся серая краска, пара вмятин на боку, номера, разумеется, поддельные. Идеальный транспорт для похищения, не вызывающий вопросов даже у случайных прохожих, если бы они здесь были. Но в три часа ночи переулок был пуст, и только одинокая лампа над дверью заливала всё мертвенным оранжевым светом.
Бутчер прислонил бессознательное тело к стене, пока открывал заднюю дверь фургона. Глубина начал сползать, и Бутчеру пришлось подпереть его коленом.
— Стоять, рыбья туша. Не падай.
Дверь с противным скрипом отъехала в сторону. Внутри фургона царил тот особый бардак, который бывает только у людей, живущих на колёсах и занимающихся незаконными вещами: пустые пачки из-под сигарет, термос с остывшим кофе, моток верёвки, пара канистр и старый спальный мешок, пропахший бензином.
Загрузка тела стала отдельным испытанием. Бутчер попытался закинуть Глубину на заднее сиденье одним рывком — и почти уронил его лицом в грязь. Пришлось действовать поэтапно: сначала завалить верхнюю часть туловища на сиденье, потом подхватить ноги и запихнуть их следом. Глубина сложился пополам в неестественной позе, уткнувшись лицом в обивку.
— Нет, так не пойдёт, — Бутчер критически осмотрел результат. — Если ты задохнёшься собственной слюной раньше времени, весь мой план пойдёт коту под хвост.
Он перевернул тело на бок, придав ему относительно устойчивое положение, и для верности пристегнул ремнём безопасности. Потом достал из бардачка моток скотча и наскоро замотал запястья Глубины за спиной — на случай, если транквилизатор выдохнется быстрее, чем обещалось.
— Ну вот, — он захлопнул дверь и отряхнул руки. — Прямо как в «Икее». Инструкция: собери супера за три простых шага.
Он обошёл машину, сел за руль. Двигатель завёлся с третьей попытки, закашляв сизым выхлопом. Бутчер бросил взгляд в зеркало заднего вида. Глубина лежал неподвижно, только грудь едва заметно вздымалась и опускалась. Жабры — Бутчер только сейчас разглядел их как следует, под грудной клеткой, скрытые тканью костюма — слабо шевелились, реагируя на духоту фургона.
— Значит, дышишь пока, — пробормотал он. — Уже неплохо.
Фургон выехал из переулка и влился в пустой ночной поток. Город спал. Редкие фонари проносились мимо, отбрасывая на лицо Бутчера пляшущие тени. Он вёл машину одной рукой, второй держа сигарету. Пепел стряхивал в приоткрытое окно. Мысли текли вязко, как всегда перед делом.
Завод. Инструменты. Разговор.
Он не строил иллюзий насчёт того, что будет делать. Пытки есть пытки, какой бы благородной цели они ни служили. Но, положа руку на сердце, этот конкретный супер не вызывал у него даже минимальной жалости. Он вспомнил досье: домогательства, сексуальное насилие над Старлайт. Да, Кевин Московитц был тем ещё куском дерьма. Может, даже хуже, чем остальные, потому что остальные хотя бы не притворялись настолько безобидными идиотами.
Сзади раздался стон. Неразборчивый, булькающий. Бутчер бросил взгляд в зеркало — Глубина заворочался, но глаз не открыл. Транквилизатор ещё держал его в отключке, но, видимо, действие начинало ослабевать.
— Скоро приедем, — сообщил Бутчер, не ожидая ответа. — Потерпи. Хотя, знаешь, не терпи. Мне плевать.
Машина свернула с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую к заброшенному рыбоперерабатывающему заводу. В свете фар мелькнул ржавый указатель «ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ» — старая шутка, потому что не охранялась она уже лет десять. Завод вырос из темноты — мрачный бетонный силуэт, пропахший солью, ржавчиной и дохлой рыбой.
Идеальное место для того, что должно было случиться дальше.
***
Сознание возвращалось к Кевину медленно, толчками, как будто он всплывал с огромной глубины на поверхность. Сначала появился запах — сырой бетон, ржавчина, что-то тухлое, рыбное. Потом ощущения: холод, впивающийся в кожу, затёкшие до онемения руки, шершавая верёвка на запястьях. И боль. Тупая, пульсирующая боль где-то в районе шеи, оставленная дротиками. Он попытался пошевелиться и не смог. — Что за... Глаза открылись с трудом, веки будто свинцом налились. Тусклый свет резанул по зрачкам. Голая лампочка под потолком. Она мерно покачивалась на шнуре, отчего тени на бетонных стенах ходили ходуном, живые, зловещие. Кевин проморгался, сфокусировал взгляд. Подвал. Ржавые трубы вдоль стен. Верстак, заваленный каким-то хламом. Бетонный пол в тёмных, застарелых пятнах — может, масло, может, не масло. И он сам, примотанный к стулу так крепко, что верёвки врезались в грудную клетку при каждом вдохе. — Эй! — голос сорвался на хрип. — Эй, есть тут кто?! Тишина. Только где-то в трубах что-то капало — мерно, ритмично, сводя с ума. А потом из тени, оттуда, куда не доставал свет раскачивающейся лампочки, донёсся знакомый голос: — Очухался, рыбий сын. Быстро ты. А я уж думал, ты до утра продрыхнешь. Бутчер вышел на свет. В одной руке — кружка с чем-то дымящимся, в другой — неизменная сигарета. Выглядел он до отвращения буднично, как человек, который вышел на кухню за кофе, а не похититель, держащий супера в подвале. Остановился в паре метров, прислонился плечом к ржавой трубе, затянулся. Смотрел на Кевина с ленивым интересом, как на аквариумную рыбку. — Где... где я?! — Кевин рванулся на стуле, но путы держали намертво. — Что тебе нужно, Бутчер?! — Где ты — это неважно. А что нужно — узнаешь, когда я решу, что ты готов слушать. А пока, — он затянулся, выпустил дым через нос, — у тебя, кажется, был ко мне какой-то вопрос? Страх и ярость в душе Кевина смешались в гремучую смесь. Он вспомнил. Океанариум. Дротики. Мурена за стеклом, которой было всё равно. И тут его осенило — мысль, такая очевидная, такая спасительная, что он чуть не рассмеялся вслух. — Камеры! — выкрикнул он. Голос зазвенел от торжества. — Ты идиот, Бутчер! В океанариуме повсюду камеры! Они записали всё — как ты вошёл, как стрелял в меня, как тащил моё тело! Vought уже наверняка отправили за тобой отряд! Тебя посадят, слышишь?! Посадят! Он ждал. Ждал, что лицо Бутчера дрогнет, что он испугается, выругается, начнёт заметаться. Но Бутчер просто смотрел на него. Молча. И в этом молчании было что-то такое, от чего торжество Кевина начало съёживаться, как воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух. — Камеры? — переспросил Бутчер таким тоном, будто пробовал слово на вкус. — А, ты про те, что всю ночь показывали пустой зал с твоей любимой муреной? Улыбка Кевина застыла. — Чего? — Французик, — Бутчер затянулся, стряхнул пепел прямо на пол, — закольцевал запись ещё до того, как ты закончил свою душещипательную речь про «стеклянные стены». Лебёдушка ты наша. Так что для всего мира ты просто испарился, Кевин. Вышел из океанариума — и пропал. И знаешь, что самое смешное? — он наклонился ближе, заглядывая Кевину в глаза. — Никто. Тебя. Не ищет. С каждым словом с лица Глубины сползали остатки уверенности. Челюсть отвисла. Он хватал ртом воздух, но тот словно застрял в горле. Не может быть. Не может. — Ты... ты врёшь, — голос предательски дрогнул. — Ты блефуешь. — Может, и блефую, — Бутчер пожал плечами. — Скоро узнаешь. Если доживёшь. — Чип! — отчаянно выкрикнул Кевин, цепляясь за последнюю соломинку. — У меня чип слежения! Vought отслеживают меня в реальном времени! Где бы я ни был, они уже знают, что я здесь! Они найдут меня! Они... Договорить он не успел. Потому что Бутчер, не говоря ни слова, достал из поясной сумки скальпель. Маленький, аккуратный, с хищно блестящим в свете лампочки лезвием. Он поднёс его к глазам, проверяя остроту, и перевёл взгляд на Кевина. — А вот это уже будет немного сложнее, — произнёс он почти ласково. Кевин смотрел на скальпель, и до него медленно доходило, что именно сейчас произойдёт. Холодок пополз по позвоночнику. Он снова рванулся на стуле, но верёвки лишь впились глубже. — Нет... нет, подожди, Бутчер! Мы можем договориться! Ты не понимаешь! Если ты вырежешь чип, они всё равно поймут, что его удалили! Они начнут... — Значит так, Кевин, — перебил его Бутчер, заходя за спину. Голос стал деловым, будничным. — Чип у тебя сидит где-то под кожей, скорее всего на загривке. Я найду. Будет больно. Очень больно. Кричи сколько влезет — тут всё равно никто не услышит. Толстые стены. Подвал. Рыбозавод. Понимаешь, к чему я? Кевин услышал, как за спиной что-то булькнуло — Бутчер откупорил бутылку. В следующую секунду его шею обожгло холодом и резким запахом спирта. — Это чтобы не сдох от заражения, — пояснил Бутчер. — Хотя бы не сразу. Лезвие коснулось кожи. Холодное. Острое до тошноты. — Нет, нет, нет... — Да, Кевин. Да. Лезвие надавило — и кожа разошлась под ним с тихим, влажным звуком. Кевин заорал так, что сорвал голос в первые же секунды. Боль была не просто сильной — она была невозможной, запредельной, такой, какую человеческое тело не должно испытывать в сознании. Лезвие скользнуло глубже, раздвигая ткани, и он почувствовал, как по шее потекло горячее — кровь. Много крови. — А-А-А-АЙ! ХВАТИТ! Пожалуйста, хватит! — Хватит? — голос Бутчера за спиной звучал до отвращения спокойно. — Я ж только начал. Даже чип пока не нащупал. Так что соберись, рыбка. Скальпель двинулся снова — теперь под другим углом. Кевин почувствовал, как лезвие скребнуло по чему-то твёрдому, и новая вспышка боли прошила тело от макушки до пяток. Из горла вырвался уже не крик — вой, животный, утробный, булькающий слезами и слюной. По щекам текло. Кевин плакал, не в силах сдерживаться. Слёзы катились градом, смешиваясь с соплями и потом, капали на колени, на верёвки, на бетонный пол. Ему было плевать, как он выглядит. Ему было плевать на всё. Осталась только боль — и желание, чтобы она прекратилась. Любой ценой. Любой. — Ой, ну вот только не это, — Бутчер на секунду остановился, и Кевин услышал, как он цокает языком. — Ты что, плачешь? Серьёзно? Член грёбаной Семёрки, повелитель морей, мать твою, океанов — и ревёшь, как девчонка? Он обошёл стул, встал перед Кевином, присел на корточки. Скальпель был в крови. Бутчер поднёс его к лицу Кевина, заставляя смотреть. — Я думал, суперы хотя бы умирают достойно, — он склонил голову набок, разглядывая зарёванное лицо пленника с брезгливым интересом. — А тут что? Сопли в три ручья. Где твоя хвалёная супер-стойкость, а, Кевин? Или ты только перед камерами крутой, а как до дела дошло — так сразу в слёзы? — Пожалуйста... — голос Кевина сорвался на шёпот. Губы дрожали. — Пожалуйста, остановись... Я сделаю всё, что ты хочешь... Всё... — Всё? — Бутчер усмехнулся, вытер скальпель о плечо Кевина. — Ну, это мы и так выясним. Но сначала — чип. Так что закрой рот и терпи. Или плачь, если тебе от этого легче. Только знаешь что? Он подался вперёд, почти вплотную, и голос его упал до шёпота — ледяного, презрительного. — Твои слёзы для меня ничего не значат. Вообще. Так что реви сколько влезет. Хотьподвал весь затопи. Он встал, вернулся за спину, и лезвие снова коснулось раны — теперь без предупреждения. Кевин закричал опять, но голос уже садился, превращаясь в сиплый, жалкий хрип. А слёзы всё текли и текли, и он ничего не мог с ними поделать. — Вот так-то лучше, — раздалось сзади. — Продолжай плакать, Кевин. Это, знаешь ли, расслабляет. Мышцы становятся мягче. Мне удобнее резать. Лезвие вошло в уже начатый разрез и двинулось глубже, раздвигая края раны. Кевин чувствовал каждый миллиметр этого движения — не просто боль, а противоестественное, тошнотворное ощущение того, как его плоть разъезжается под сталью. Кожа разошлась окончательно, обнажив подкожно-жировой слой — желтоватый, зернистый, с прожилками кровеносных сосудов. Бутчер смахнул кровь тряпкой, оценивая фронт работ. Под подкожной клетчаткой показалась тонкая мышечная пластинка — платизма. Бутчер, не церемонясь, рассёк и её. Скальпель прошёл сквозь мышечные волокна с тихим, влажным хрустом — звуком, от которого у Кевина подкатил к горлу новый комок желчи. Он попытался сглотнуть, но горло не слушалось. — Платизма, — прокомментировал Бутчер с видом заправского патологоанатома. — Мышца такая. Тонкая, бесполезная. Без неё проживёшь. А вот что под ней — уже интереснее. Под платизмой шёл слой шейной фасции — плотной соединительной ткани, окутывающей мышцы. За ней угадывался край грудино-ключично-сосцевидной мышцы — той самой, что тянулась от сосцевидного отростка за ухом к ключице. Именно в ней, по расчётам Бутчера, и прятался чип. — Знаешь, что такое грудино-ключично-сосцевидная мышца, Кевин? — спросил Бутчер, продолжая работать. — Нет? А зря. Полезная штука. Позволяет тебе головой вертеть. Кивать. Смотреть по сторонам. И именно в неё твои друзья из Vought засунули передатчик. Видимо, чтобы ты случайно не нащупал его, пока чешешь свои жабры. Лезвие коснулось фасции. Кевин взвыл — на этот раз не столько от боли, сколько от ощущения. Фасция — ткань плотная, богатая нервными окончаниями, и когда скальпель рассёк её, перед глазами вспыхнули искры. Бутчер работал методично, без спешки: разрез за разрезом, слой за слоем. Кровь текла уже не каплями — струйками, стекала по спине, по ключицам, пропитывала одежду. — А вот и она, родимая, — пробормотал Бутчер. — Вижу мышцу. Лезвие раздвинуло края разреза, и в глубине раны показались мышечные волокна — розовато-красные, блестящие от крови, сокращающиеся в спазмах. Бутчер надавил пальцем рядом с разрезом, и Кевин почувствовал, как его касаются изнутри. Это было омерзительно — чувствовать чужое прикосновение к собственной мышце, к тому, что никогда не должно видеть света. — Терпи, рыбий сын, — Бутчер взял зажим и аккуратно, насколько это вообще было возможно в данных условиях, раздвинул мышечные волокна. — Чип крепится прямо к позвонку. Если я его просто вырву — задену нервный корешок, и ты останешься без головы. В смысле, голова-то будет, но не будет двигаться. А ты мне пока нужен целым. Так что не дёргайся. Не дёргаться было невозможно. Каждое движение зажима внутри мышцы отдавалось во всём теле судорогой. Кевин чувствовал, как металл скользит вдоль его собственных тканей, раздвигая, нащупывая. Он плакал, уже не стесняясь, не сдерживаясь — слёзы текли непрерывным потоком, и он даже не пытался их остановить. — Сопли, слюни, слёзы, — констатировал Бутчер, не прекращая работы. — Полный набор. Как ты вообще в Семёрку попал с такой болевой терпимостью? Или там только и смотрят, что на смазливое личико и умение разговаривать с креветками? Зажим наткнулся на что-то твёрдое. Кевин вздрогнул всем телом — ощущение было такое, будто кто-то царапнул ногтем по его позвоночнику. Из груди вырвался сдавленный всхлип, переходящий в какой-то совсем уже жалкий, собачий скулёж. — Ага. Вот ты где. Бутчер отложил зажим и взял пинцет — длинный, тонкий, хирургический. Осторожно ввёл его в рану, целясь туда, где только что был зажим. Металл коснулся чипа — микроскопической пластинки, прикреплённой к поперечному отростку позвонка. Миниатюрные крепления, почти невидимые глазу, держали его на месте. Бутчер нащупал край, зацепил. — Сейчас будет неприятно, — предупредил он. — Ну, неприятнее, чем до этого. Приготовься. Он не стал ждать, пока Кевин приготовится. Резким, точным движением он дёрнул пинцет, отщёлкивая чип от креплений. Раздался тихий, металлический щелчок — и одновременно с ним из горла Кевина вырвался крик, который он сам не услышал, потому что перед глазами вспыхнул белый свет, и мир перестал существовать. Боль длилась вечность — или секунду, он не понимал. Просто белое, ослепительное ничто, в котором не было ни мыслей, ни страха, ни надежды. Только боль. А потом — темнота. Он не видел, как Бутчер поднёс к свету окровавленный чип, рассматривая его с брезгливым интересом. Не слышал, как тот бросил его в ведро с грязной водой — раздался тихий всплеск, и чип, покрутившись в мутной жиже, пошёл ко дну. Не видел, как Бутчер взял со стола кривую иглу с уже вдетой нитью — чёрной, толстой, явно не медицинской. Кевин вернулся в сознание от нового укола — игла вошла в край раны, прошивая кожу насквозь. — А-а-а... — О, очухался, — Бутчер не остановился. Игла снова погрузилась в плоть, стягивая края разреза. — Шить буду. Тоже без анестезии. Но ты, кажется, уже привыкаешь. Кевин не ответил. Он висел на верёвках, чувствуя каждое движение иглы, каждое натяжение нити, но сил на крик уже не осталось. Тело била крупная дрожь — болевой шок входил в свои права. Кожа стала бледной, влажной и холодной на ощупь. Зрачки расширились настолько, что глаза казались чёрными. Дыхание стало поверхностным, частым, прерывистым. — Бледный, дрожишь... — Бутчер закончил шов, завязал узел и откусил нитку зубами. — Ну ничего. Оклемаешься. Не оклемаешься — тоже невелика потеря. Он отступил на шаг, оценивая работу. Шов вышел грубый, неровный, но крепкий. Кровь больше не текла. Бутчер вытер руки о всё ту же тряпку и закурил новую сигарету. — Ну вот и всё, Кевин, — он выпустил дым в потолок. — Добро пожаловать в новую жизнь. Ты теперь призрак. Мёртв для всего мира. Кроме меня. Кевин слышал его как сквозь толщу воды. Сознание то ускользало, то возвращалось — короткими, рваными вспышками. Он попытался что-то сказать, но губы не слушались. Из горла вырвался только невнятный, булькающий звук. Бутчер поднял ведро. Вода внутри была мутная, ржавая, с маслянистыми разводами на поверхности. Где-то на дне, среди осевшей грязи и металлической стружки, лежал чип — крошечная пластинка, которая ещё час назад стоила Кевину Московитцу связи с внешним миром. Он вышел из подвала, поднялся по скрипучей лестнице на первый этаж завода. Ночной воздух ударил в лицо — солёный, влажный, пахнущий водорослями и мазутом. Заброшенный завод стоял в каком-то километре от береговой линии, и ветер с океана долетал сюда беспрепятственно, завывая в пустых проёмах окон. Бутчер подошёл к ржавой бочке, служившей импровизированной мусоркой. Внутри уже лежало всякое: пустые банки, промасленные тряпки, осколки стекла, дохлая крыса, которую он не стал разглядывать. Он вылил содержимое ведра в бочку. Грязная вода ухнула вниз, залив весь этот хлам. Чип — он успел заметить — мелькнул в потоке и исчез где-то между ржавым железом и крысиным трупом. — Вот и всё, — пробормотал он, бросая ведро рядом с бочкой. — Лежи теперь в дерьме. Самое место для тебя. Он закурил, глядя на тёмную воду залива вдалеке. Огни портовых кранов мерцали на горизонте. Город спал. И никто в этом городе не знал, что один из членов «Семёрки» только что перестал существовать. Бутчер выдохнул дым, развернулся и пошёл обратно в цех. Ему ещё предстояло решить, что делать с Кевином дальше. Но это уже была задача на завтра.***
Бутчер вернулся через два с половиной часа. Он успел покурить, выпить кофе из термоса, проверить новости по телефону и убедиться, что тревогу пока не подняли. Но время поджимало. Утренняя смена в океанариуме начнётся через пару часов, и кто-нибудь обязательно заметит, что Кевин Московитц, их звёздный гость и «повелитель морей», не вышел через главный вход. А значит, пора было убираться. — Подъём, рыбий сын, — он легонько хлопнул Кевина по щеке. Реакции — ноль. Только веки едва дрогнули. — Ладно, значит, поедешь багажом. Развязывать верёвки он не стал — только ослабил те, что крепили пленника к стулу, оставив руки связанными за спиной. Кевин обмяк, и Бутчеру снова пришлось взваливать его на себя. Тело было тяжёлым, безвольным, но уже не таким скользким — кровь запеклась, одежда подсохла, и тащить его стало чуть легче. Чуть. — Ты вообще что-нибудь жрёшь кроме рыбы? — проворчал Бутчер, пятясь к лестнице. — У тебя вес как у взрослого тюленя. И воняет от тебя так же. Лестница стала испытанием. Узкая, скрипучая, с шаткими перилами, она явно не была рассчитана на то, чтобы по ней таскали бессознательные туши. Бутчер поднимался медленно, переступая через ступеньку, придерживая Кевина за пояс, чтобы тот не соскользнул вниз. Один раз нога соскользнула, и он выругался — тихо, но с чувством. Наверху было немногим лучше. Заброшенный цех встретил их предрассветным холодом и запахом дохлой рыбы. Бутчер потащил Кевина к выходу — через груды мусора, опрокинутые конвейерные ленты, лужи мазута на бетонном полу. Где-то вдалеке, за стенами завода, кричали чайки. Он уже почти добрался до выхода, когда услышал это. Голоса. Молодые, громкие, приправленные дебильным смехом. Бутчер замер, прижавшись спиной к ржавому остову какой-то машины. Кевин безвольно повис на его плече. — ...говорю тебе, тут круто! — донёсся голос, явно принадлежащий подростку лет пятнадцати-шестнадцати. — Заброшенный завод, все дела. Можно фоток намутить для инсты. — Тут воняет рыбой, чувак, — отозвался второй, помладше. — Нахрена мы вообще сюда попёрлись? — Ты чё, ссышь? Зассал, да? Голоса приближались. Бутчер, не снимая Кевина с плеча, бесшумно отступил в тень за грудой ржавых бочек. Опустился на корточки, придерживая тело, чтобы оно не загремело. Ладонь легла на рукоятку ножа за поясом — на всякий случай. Подростки — их оказалось трое — вошли в цех через пролом в стене. Судя по скудному свету, который пробивался сквозь дырявую крышу, Бутчер разглядел их: двое парней и девушка, лет по пятнадцать, с телефонами в руках и фонариками. Одеты были слишком легко для такой ночи — видимо, сбежали из дома и искали приключений на свою пустую голову. — Говорят, тут раньше рыбу разделывали, — сказал один из парней, тот что посмелее. — Может, тут призраки дохлых тунцов водятся? — Идиот, — фыркнула девушка. — Какие нахрен призраки? Тут просто грязно. Давайте сфоткаемся и свалим, а то холодно. Они прошли в паре метров от укрытия Бутчера. Кевин, к счастью, не издал ни звука — просто висел мешком, дыша через раз. Бутчер задержал дыхание, считая секунды. Если эти идиоты заметят его — будет плохо. Не для него, для них. Оставлять свидетелей он не планировал, но и возиться с тремя трупами подростков, когда в фургоне остывает похищенный член «Семёрки», — то ещё удовольствие. — Ладно, погнали отсюда, — сказал второй парень. — Тут реально стрёмно. — Зассал! — Да иди ты. Голоса начали удаляться. Бутчер выждал ещё минуту, пока шаги не стихли окончательно, и только потом выдохнул. — Ебучие дети, — пробормотал он. — В следующий раз выберу место без экскурсий. Он снова взвалил Кевина на плечо и быстро, насколько позволял груз, двинулся к выходу. Фургон стоял там же, где он его оставил, — за ржавым остовом грузовика, невидимый с дороги. Бутчер открыл заднюю дверь, практически забросил Кевина внутрь — на этот раз не церемонясь, — и захлопнул дверь. Через минуту фургон уже выезжал на пустое шоссе. В зеркале заднего вида Бутчер заметил, как из ворот завода вышли три фигуры и направились в сторону города. Обойдётся без лишних трупов. В этот раз. Он достал телефон, набрал номер. — Французик? Я выехал. Подготовь убежище. И скажи ММ, чтобы не орал, когда узнает, кого я привёз. На заднем сиденье Кевин застонал во сне — коротко, жалобно. Бутчер бросил взгляд в зеркало, усмехнулся. — Ничего, Кевин. Скоро приедем. Дом, милый дом.***
Фургон катил по пустому шоссе, рассекая предрассветный туман. Бутчер вёл одной рукой, в другой держал неизменную сигарету. Пепел стряхивал опять в приоткрытое окно, в которое задувало холодным, сырым воздухом. Бутчер уже собирался выбросить окурок, когда с заднего сиденья донёсся уже не стон — рык. Сдавленный, булькающий, полный внезапной, неожиданной ярости. Он глянул в зеркало. Кевин пришёл в себя. Взгляд больше не был расфокусированным — в нём плескался страх пополам с ненавистью, мутный, лихорадочный, но вполне осмысленный. — Ты... — прохрипел Глубина. Губы дёрнулись в оскале. — Ты... грёбаный... ублюдок! Он рванулся. Точнее, попытался. Тело дёрнулось вперёд, верёвки на запястьях натянулись так, что затрещали, но этим всё и ограничилось. Мышцы не держали, налитые свинцом, непослушные, чужие. Руки, которые могли бы проломить стену, сейчас беспомощно скребли по обивке сиденья, пальцы скрючивались и разжимались сами по себе, будто принадлежали не ему, а какому-то парализованному крабу. — Что ты со мной сделал?! — голос сорвался, перешёл в хрип. Из глаз брызнули слёзы — на этот раз злые, от бессилия. — Я тебя... я тебя убью! Слышишь?! Останови машину! Выпусти меня! Бутчер даже не обернулся. Затянулся, глядя на дорогу. — Проснулся, значит, — произнёс он спокойно. — Хорошо. А то я уж думал, ты овощем останешься. Было бы скучно. — Я НЕ ОВОЩ! — взревел Кевин. Он задёргался на сиденье, попытался ударить ногой по спинке переднего кресла, но нога соскользнула, и он лишь бессильно заелозил по сиденью, как выброшенная на берег рыба. Транквилизатор держал крепко. Мышцы налились ватной слабостью, каждое движение требовало невероятных усилий, а результат был жалким — дрожащие конечности, которые не слушались приказов мозга. Он попытался дотянуться до Бутчера, перегнуться через спинку сиденья, но тело предало его — руки соскользнули, и он рухнул лицом вниз, в грязную обивку, из горла вырвался сдавленный всхлип. Сознание плавало: то прояснялось, залитое адреналином и яростью, то снова затягивалось мутной пеленой, и тогда он забывал, где находится, кто он, кто этот человек за рулём. Но через минуту пелена отступала, и ярость возвращалась — ещё более бессильная, чем прежде. — Я расскажу... всем расскажу... — бормотал он, захлёбываясь слезами. Слюна текла по подбородку. — Vought найдут тебя... Хоумлендер разорвёт тебя на куски... Ты труп, Бутчер... Ты труп... — Ага, — отозвался Бутчер. — Уже страшно. Он затушил сигарету и полез за новой. В зеркале заднего вида было видно, как Кевин пытается подняться — упирается локтями в сиденье, рычит от напряжения, но руки подламываются снова и снова, и он падает, беспомощный, мокрый от слёз и пота. — Ты хоть понимаешь, что я с тобой могу сделать? — голос Глубины прерывался, скакал от шёпота до крика. — Я — член Семёрки! Я могу призвать акул! Я могу... могу... — Что? — Бутчер наконец соизволил обернуться через плечо, ровно на секунду. — Лежишь ты на заднем сиденье, обоссанный, связанный, с дыркой в шее, и угрожаешь мне акулами? Кевин, ты хоть сам себя слышишь? — ЗАТКНИСЬ!!! Кевин забился в истерике. Тело выгибалось дугой, ноги беспорядочно молотили по сиденью, но это была агония даже не раненого зверя — было больше похоже на букашку, перевёрнутую на спину. — Ну чисто дитё малое, — протянул Бутчер, даже не обернувшись. — Сопли, слюни, крики. Тебе сколько лет, Кевин? Сорокет уже есть, да? А ведёшь себя как пацан, у которого мамка игрушку отобрала. Член Семёрки, блять. Гроза морей. Он выпустил струю дыма в потолок кабины. — Я тут, понимаешь, рассчитывал на разговор двух взрослых мужиков. Думал, посидим, обсудим дела, ты мне расскажешь про секретные ходы, я тебе, может, даже пожрать дам. А вместо этого что? Детский сад. Воспитательница из меня, конечно, так себе, но могу и по жопе надавать, если не успокоишься. — Я тебя... ненавижу... — прошептал Глубина. Хотя, это было даже не похоже шёпот. — Принято к сведению, — ответил Бутчер. Рука Кевина безвольно упала. Глаза закатились. Дыхание стало ровным, глубоким — транквилизатор снова взял своё. Тело обмякло на сиденье, расслабленное, почти безжизненное. — Ну и вечерок, — пробормотал Бутчер. Бутчер опять бросил взгляд в зеркало заднего вида. Кевин лежал неподвижно, свернувшись в неестественной позе — насколько позволяли связанные руки и тесное сиденье. Грудь вздымалась медленно, с хрипом. На шее, чуть выше воротника, темнел грубый шов — неровные стежки, запёкшаяся кровь, припухшая кожа вокруг. — Воспалится, — произнёс Бутчер вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Это как пить дать. Покраснеет, опухнет, погноится малость. Ты ж не думал, что обычная нитка из швейного набора — это как в грёбаной операционной? Он затянулся, выдохнул дым в окно. — Хотя тебе-то что. Ты ж у нас супер. У вас, тварей, всё заживает как на собаках. Царапины, пули, оторванные конечности... Должен и с ниткой справиться. Но если нет — ничего, у ММ антибиотики есть. И скальпель. Вскроем, прочистим, зашьём заново. Ты даже не заметишь. Потому что будешь в отключке. Он покосился в зеркало, проверяя реакцию. Реакции не было. Кевин дышал всё так же ровно, с присвистом, и на лбу у него блестела испарина — то ли от боли, то ли от начинающегося жара. — Вот и славно, — резюмировал Бутчер. — Спи пока. Набирайся сил. Они тебе, сука, пригодятся.
