Падшенький

Когда Мин Юнги впервые упал с небес, рай не дрогнул. Никто не бросился следом. Никто не протянул руку. Никто не остановил его падение. Небо оказалось жестоким в своей идеальности. Оно любило только чистое. Только светлое. Только правильное. А Юнги перестал быть правильным в тот миг, когда белоснежные перья его крыльев начали медленно темнеть, будто сама ночь впитывалась под кожу. Это произошло не сразу. Сначала на кончиках. Едва заметно. Потом чернота поползла выше, как болезнь, как проклятие, как чужой приговор. И тот, кто когда-то называл Юнги своей душой… испугался. Его половинка. Его ангел. Его свет. Он смотрел на эти крылья так, будто видел перед собой уже не любимого, а что-то чужое. Неправильное. Испорченное. Словно любовь могла умереть только из-за цвета перьев. И это уничтожило Юнги сильнее самого изгнания. Потому что падение — больно. Но быть отвергнутым тем, ради кого ты жил… невыносимо. С тех пор в глазах Юнги поселилась пустота. Тихая. Мёртвая. Бесконечная. И именно таким его встретил Чон Чонгук. Самый жестокий демон Нижнего мира. Тот, кого боялись даже свои. Тот, кто умел ломать души медленно, с наслаждением, превращая чужую боль в искусство. Сначала Юнги был для него просто развлечением. Игрушкой. Падшим ангелом с остатками света под кожей, которого можно было унижать, дразнить, ломать и наблюдать, как медленно гаснет небо внутри него. Но Чонгук не заметил, в какой момент всё пошло не так. Может тогда, когда Юнги впервые посмотрел ему прямо в глаза — без страха. Может тогда, когда молча терпел насмешки демонов, не позволяя себе сломаться у них на виду. А может в ту ночь, когда Чонгук случайно увидел, как Юнги сидит один в полной темноте и дрожащими пальцами касается своих почерневших крыльев так осторожно… будто прощается с прежним собой. После этого демон начал замечать слишком многое. Как Юнги вздрагивает от слов о небесах. Как отворачивается, когда слышит ангельские молитвы. Как всё ещё пытается помогать чужим душам, даже находясь в аду. Это раздражало Чонгука. Невыносимо. Почему даже после предательства рай всё ещё жил внутри него? Почему после всей боли Юнги продолжал оставаться светлым? И тогда Чонгук решил: если небеса не смогли удержать этого ангела — он заберёт его себе. Полностью. Он научит самое светлое существо становиться темнее самого ада. Медленно. Красиво. Без шанса на спасение. Чонгук начал пользоваться каждой слабостью Юнги. Каждым воспоминанием. Каждой трещиной в его сердце. Он говорил с ним долгими ночами, сидя рядом среди багрового огня и чёрного дыма, шепча в самое ухо то, что Юнги боялся признать: — Они любили не тебя. — Они любили твой свет. — Стоило крыльям почернеть… и тебя выбросили. И Юнги молчал. Но внутри него медленно росла ненависть. Густая. Тягучая. Опасная. Чонгук видел это и улыбался. Он вытачивал из боли Юнги не жертву — оружие. Но страннее всего было другое. Демон не позволял ему окончательно утонуть во тьме. Нет. Чонгук мог сделать из него чудовище. Мог превратить его в бездушное создание ада, в очередного потерянного грешника, тонущего в бесконечном чёрном море порока и пустоты. Но не делал этого. Каждый раз, когда Юнги начинал ломаться слишком сильно, Чонгук останавливался. Каждый раз, когда другие демоны пытались коснуться падшего ангела слишком грязно, слишком жадно — Чонгук становился по-настоящему страшным. Он скрывал запах Юнги своей собственной тьмой, чтобы высшие не почувствовали остатки ангельской сущности. Ставил защитные печати на его комнаты. Уничтожал всех, кто осмеливался говорить о Юнги как о вещи. И никто не понимал почему. Почему демон так яростно защищает того, кого должен был уничтожить. Сам Чонгук тоже не понимал. Но однажды он поймал себя на мысли, от которой внутри стало почти больно: он не готов его потерять. Не готов отпустить. Не готов смотреть, как Юнги исчезает. Не готов делить его ни с раем, ни с адом. И это чувство сводило с ума сильнее любой ненависти Но как бы он ни пытался для себя сохранить свет светлячка — он понимал: лучше пусть его заполнит темнота.