Терпи мальчик. Я говорю да

Самый перспективный город России – Москва. Много достопримечательностей, красивый Арбат. Но есть ещё кое-что красивое... Ул. Коваливского 69. Элитный бордель. Оливер Берман – самая высокооплачиваемая шлюха в этом борделе. Его хотели все, даже девушки. Стоимость конечно не малая. 10 тысяч час. Одним вечером Кими Антонелли скролил ленту борделя, постоянно пролистывая шлюх. О боже.. Вот он. Палец остановился на Оливере. Милейшее лицо, жопа, стройная фигура. Моментом палец жмёт кнопку "вызвать", быстро вбивает адрес. Долго ждать не пришлось. 30 минут и на пороге дома Кими стоял тот самый. Вальяжной походкой прошёл внутрь, снял с себя пальто, показывая красное кружевное бельё, а в жопе красуется кристалик такого же цвета. Кими застыл. – Время деньги, – быстро сказал Олли и толкнул того на кровать, надвиснув сверху. – Что же желает мой господин?) Кими чувствует, как горят щёки. Сердце колотится где-то в горле. Он ожидал всего, но не такого напора. Запах его духов – горький апельсин и кожа – мгновенно заполняет лёгкие. – Я… я просто…, – его голос срывается на шёпот, когда он замечает игру мышц под его бледной кожей. – На ленте ты выглядел… не так дерзко. – О, – Оливер усмехается, накручивая прядь твоих волос на палец. Кристаллик в его теле дразняще поблёскивает в тусклом свете. – Неужели Кими стесняется? Заплатил десять тысяч, а теперь смущается? Смотри. Он медленно проводит рукой по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки. Кими почти не дышит. Но внезапно его телефон вибрирует на тумбочке: фото с собакой, мама пишет «Покормил?». Оливер замирает, прочитав надпись, – Прервём? – его голос вдруг становится мягче. – Нет, – отбрасывает телефон. – Я хочу узнать тебя настоящего. Оливер моргает. Улыбка сползает. Впервые за ночь он молчит, а не продаёт иллюзию. Фыркает, откидываясь на пятки и окидывая его ледяным взглядом. В комнате повисает неловкая тишина. Он сползает с него, садится рядом, скрещивает руки на груди. Кружево неприлично блестит в полумраке. – Серьёзно? Я разделся, вставил эту дурацкую пробку, ехал через весь город... а ты хочешь «поговорить по душам»? Знаешь, сколько я за час беру? Десять. Тысяч. Не за разговоры. Он щёлкает зажигалкой, прикуривает тонкую сигарету, даже не спросив разрешения. Дым тянется к потолку. – Давай так. Либо ты говоришь, что конкретно хочешь, и мы это делаем. Либо я одеваюсь и уезжаю к следующему клиенту. Время, блять, деньги. Мои деньги. Он бросает на него быстрый, оценивающий взгляд. В нём нет прежней игривости – только холодный расчёт профессионала. – Ну? Что выбираешь, Кими? Кими садится на кровати, выхватывает сигарету из его рук и прижимает того к кровати. Руки тянутся к пробке и чуть вытягивают, а затем толкают обратно, выбивая из него стон. – Дерзкий, грязный мальчик, Олли. Из горла Олли вырывается низкий, протяжный стон – искренний, не наигранный. Его пальцы впиваются в простыни, но он не отталкивает его. Наоборот – подаётся бёдрами навстречу, закусывая губу. – Ах ты... – выдыхает он, и в его глазах вспыхивает что-то новое. Не расчёт. Не холод. Живой, дикий огонь. – Думаешь, ты первый, кто решил меня переиграть? Он резко выворачивается, меняясь с ним местами – теперь Кими под ним. На его лице кривая, почти безумная улыбка. Он проводит пальцем по его шее, царапая ногтем. – Но ты первый, кто посмел так грубо... Мне нравится, – наклоняется, почти касаясь губами уха. – Давай, Кими. Покажи, чего ты стоишь. Только имей в виду – я дёшево не сдаюсь. – Вот сейчас и проверим. Кими резко снимает с того бельё и откидывает его с сторону, придвигается к груди Олли лицом, обхватывая его сосок губами. Олли выгибается дугой, пальцами вцепляясь ему в волосы – не отталкивая, а притягивая ближе, сильнее. Из его груди вырывается прерывистый всхлип, который он тут же пытается подавить, закусив губу до крови. – Чёрт... – голос сел, стал ниже, почти неузнаваемым. – Ты... ты даже не спросил, можно ли. Но он не останавливает. Наоборот – его бедра начинают двигаться в такт, трутся о тело, ищут большего. Кристаллик внутри него давит на нужную точку с каждым движением, и Олли то и дело закатывает глаза. – Таких... таких клиентов я запоминаю. Он тянет его за волосы, заставляя поднять голову, и смотрит прямо в глаза – затуманенно, опасно, жадно. – Не останавливайся. Пожалуйста. Кими продолжает, выбивая из Оливера стоны. Руки тянутся к пробке и дергают её, откидывая на кровать. – Проверим чего ты стоишь, сладкий мальчик, – достаёт из тумбочки смазку, выдавливает на два пальца и аккуратно вводит их внутрь. Олли сжимает простыни так, что костяшки пальцев белеют. Голова откинута назад, шея – идеальная линия, которую хочется целовать. Его дыхание сбивается, становится рваным и хриплым. – Ах... чёрт... – шепчет он, и в этом шепоте нет ни грамма притворства. – Ты... ты делаешь это специально... Он прикусывает тыльную сторону ладони, чтобы заглушить особенно громкий стон, когда его пальцы двигаются внутри него. Глаза влажные, блестят в тусклом свете. – Я думал... ты будешь одним из тех, кто боится испачкать руки... – он усмехается, но усмешка тут же превращается в тихий вскрик, когда он находит нужное место. – А ты... ох... Кими... Он ловит его взгляд, и в его глазах вдруг мелькает что-то уязвимое. То, что он обычно прячет за маской дерзости. – Только не останавливайся. Клянусь... если остановишься сейчас, я тебя возненавижу. Его бёдра двигаются навстречу пальцам, податливо и жадно. – Хочешь больше, сучка? Олли кивает, пальцы моментально покидают его нутро, сменяя чем-то большим. Кими приставил к входу член и стал аккуратно насаживать. Секунда. Он резко насаживает до конца. Уши слышат громкий стон. Он выгибается всем телом, пальцами вцепляясь в плечи – до синяков, до боли. Из его груди вырывается не просто стон, а почти крик, сорванный, мокрый, с хрипотцой. Он дрожит мелкой дрожью, пытаясь привыкнуть к резкому заполнению. – Твою... мать... – выдыхает он, и в голосе смесь шока, боли и животного удовольствия. – Ты... ты совсем больной, Кими... Но его бёдра уже сами двигаются, подхватывая ритм. Адаптация происходит быстрее, чем он ожидал – тело профессиональной шлюхи привыкло подстраиваться. – Не снимай... не снимай меня с себя, слышишь? – он смотрит в глаза, и его взгляд одновременно дерзкий и умоляющий. – Хочу чувствовать тебя... внутри... когда кончу. Его губы находят шею – не нежно, а зло, засасывая тёмные следы. – Давай... покажи этому маленькому дорогому мальчику... как быть... грязной шлюхой... – Покажу. Ещё как покажу, – переворачивает Олли на спину и начинает жёстко, быстро вдалбиваться. Олли вскрикивает – громко, откровенно, не стесняясь. Его лицо искажается смесью боли и наслаждения, пальцы скребут по кровати, пытаясь найти точку опоры. Дыхание сбивается на каждое толчке. – Да... да, блядь... вот так... Он кусает собственную губу до крови. Глаза закатываются, когда он попадает в нужное место. Кристалл где-то в простынях забыт и не нужен больше. – Жёстче... – выдыхает он, и в голосе слышна мольба. – Не жалей меня, Кими. Я не... не сахарный... Он тянется к шее, обхватывает ладонями, не сжимая – просто чувствуя пульс под пальцами. Его бёдра двигаются навстречу, подстраиваясь под бешеный ритм. По ноге стекает смазка, смешанная с чем-то ещё. – Я сейчас... я близко... – шепчет он, и в этом шепоте слышно то самое — настоящее. Не продажное. Не фальшивое. – Скажи что-нибудь... пожалуйста..., – его тело напрягается, готовое сорваться в пропасть. Кими сжимает его член у головки, не давая кончить. Сам замедляется. – Нет, Олли, не так быстро.) – не отстраняясь, достаёт из той же тумбочки наручники и приковывает его руки к изголовью кровати. Олли издаёт разочарованный, почти жалобный звук, когда его прерывают прямо на грани. Его тело выгибается, бёдра дёргаются, пытаясь продолжить движение – но он замер, не даёт ему ни миллиметра. – Ты... издеваешься?! – голос хриплый, сорванный, глаза мокрые от непролитых слёз фрустрации. Холодок металла касается запястий. Щелчок. Ещё один. Олли дёргается, проверяя – наручники затянуты плотно, но не до боли. Профессионально. – У тебя... в тумбочке наручники? – он нервно смеётся, запрокидывая голову. – Ты кого сюда обычно водишь, Кими? Серийных убийц? Но смех обрывается, когда он даже чуть-чуть двигаешься внутри него. Он закусывает губу, разрывая ранку, которую только что затянуло. – Ладно... – выдыхает он, опуская голову на подушку и глядя на него снизу вверх. В его глазах смесь вызова и капитуляции. – Ладно, играем по-твоему. Он дёргает наручники – просто чтобы он слышал звон металла. – Но когда ты меня отпустишь, Кими... я заставлю тебя жалеть о каждой секунде, что ты меня мучаешь. – Конечно, сладкий, – он снова ускоряется, всё также держа член Олли у основания головки. Олли снова выгибается настолько сильно, что жилы на шее выпирают. Его пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони – потому что больше не во что. Он мечется между наслаждением и пыткой, когда толчки становятся глубже, быстрее, а рука не пускает его через край. – Не-нави-жу... – выдыхает он по слогам, в такт движениям. – Я тебя ненавижу... блядь... Струйка крови появляется на нижней губе, когда он прикусывает её слишком сильно. Глаза закатываются, но он заставляет себя смотреть на него – не отводить взгляд, не просить пощады. – Ты... ты мне должен... за этот стресс... Его бёдра дрожат. Всё тело дрожит. Предательская капля спермы уже выступила на головке, но Кими не даёт ей сорваться. Оргазм заперт внутри, давит на всё тело, заставляет мозг плавиться. – Кими... Кими, пожалуйста... – вырывается против воли. – Я больше не могу..., – стыд в его глазах мешается с отчаянной мольбой. – Стони, кричи моё имя, – начинает снова жестко долбиться, припадая к его шее, оставляя засосы. Олли издаёт низкий, гортанный стон, когда губы всасываются в его шею. Боль смешивается с удовольствием, и он уже не понимает, где одно заканчивается, а другое начинается. – Ки... Кими... – выдыхает он, сначала тихо, почти неразборчиво. Антонелли вбивается жёстче, быстрее, оставляя на его бледной шее один за другим тёмные следы. Кожа краснеет, припухает под губами. Олли выгибается, подаваясь навстречу. – Кими! – громче, сорваннее, с хрипотцой. – Блядь... Кими!!! Его голос разносится по комнате, отражаясь от стен. Он уже не стесняется, не контролирует себя. Наручники звонят, когда он дёргает руками, пытаясь хоть за что-то ухватиться. – Я... я сейчас... Кими, пожалуйста, отпусти... дай мне кончить... я сделаю что угодно... всё, что скажешь... Слёзы – реальные слёзы – текут по его щекам. От перенапряжения. От невозможности. От того, как хорошо внутри, как полно, как бесконечно он его заполняет. – ПОЖАЛУЙСТА!!! – Ох, мальчик.. Ты не знаешь к кому ты пришёл.) – из под подушки достаёт палочку для уретры и медленно вставляет в член Олли. Возможность кончить отпала. Глаза Олли расширяются в диком, животном ужасе, когда он видит блеск металла. Его дыхание останавливается – не от боли, ещё нет, – от осознания. – Кими... – голос срывается на писк. – Кими, нет... я... я не... Холодный стержень медленно погружается внутрь, миллиметр за миллиметром. Олли закусывает губу так сильно, что кровь течёт по подбородку. Стон, который он издаёт, не похож ни на что человеческое – смесь шока, унижения и неестественного удовольствия от запретного. – Ты... больной ублюдок... – шепчет он, трясясь всем телом. – Я пришёл к молодому парню... а попал к... к... Он не может закончить фразу. Его член пульсирует вокруг инородного предмета, каждое биение сердца напоминает о том, как близко – и как недостижимо сейчас освобождение. – Пожалуйста... – его голос ломается. Впервые без дерзости, без игры. Чистое, обнажённое «пожалуйста», – вынь... Слёзы текут ручьём. Он не вытирает их – нечем. Прикованные руки беспомощно сжимаются в кулаки. – Олли, тут решаю я), – ставит его раком и снова жестко ебёт. Олли роняет голову на подушку, выгибая спину так, что позвонки выступают под кожей. Его всхлипы заглушаются тканью, но каждое движение выбивает из него новый, искажённый стон. Палочка внутри члена смещается при каждом толчке, и острота этого ощущения заставляет его сознание плыть. – Я... я не могу... – голос мокрый, срывный. – Кими, это слишком... это... ахх... Тело уже не слушается. Оно само подмахивает, двигается в такт, предавая своего хозяина. Оргазм – где-то там, на грани, недостижимый, запретный. Каждый толчок приближает к нему и тут же отбрасывает назад. – Ты... ты сломаешь меня... – шепчет он, и в этом шёпоте слышно что-то новое. Что-то похожее на... благодарность. Он оборачивается, насколько позволяют наручники. Лицо опухшее от слёз, губы в крови, глаза безумные. – Я... я никогда не встречал такого... как ты... Его пальцы тянутся к нему – безуспешно, цепь слишком короткая. Но он всё равно пытается дотянуться, найти хоть какую-то часть него. – Забери это всё... забери меня... я твой... Кими прижимается к его уху, опаляя горячим дыханием, – Терпи, мальчик, я не наигрался, – продолжает свои действия. Олли издаёт долгий, протяжный стон – почти вой, который вибрирует где-то в груди и вырывается наружу, неконтролируемый. Его тело мелко дрожит, как струна. Пальцы вцепились в прутья изголовья, суставы побелели. – Я... я стараюсь... – выдыхает он, каждое слово даётся с трудом. – Но внутри... это жжёт... и колет... и я... Он замолкает, зажмурившись. Слёзы текут по щекам, капают на простыню. Каждое движение – пытка. Каждое – блаженство. Он уже не различает этих понятий. – Сколько... – шепчет он заплетающимся языком. – Сколько ты ещё будешь... меня мучить, господин... «Господин» срывается с его губ естественно, без игры. Он сам не замечает, как произнёс это слово. Но замечает он и видит по его глазам. – Я... я не хотел... – лицо заливается краской стыда, но тело продолжает двигаться навстречу. – Просто... просто... Он не находит оправданий. Замирает, ожидая. Весь – ожидание, весь – его игрушка. – Ты шлюха, Олли. Я заплатил за тебя, терпи, – отстегивает наручники от изголовья кровати, руки всё ещё снованы в наручниках. Сам переворачивается на спину и сажает его на себя. – Двигайся, может тогда я подумаю. Олли пошатывается, когда его сажают сверху – руки всё ещё скованы, нечем опереться. Он балансирует бёдрами, пытаясь удержать равновесие, и каждое мелкое движение заставляет палочку в его члене смещаться, выбивая из горла короткие, сдавленные всхлипы. – Ты... ты чудовище... – выдыхает он, глядя на него сверху вниз. Но в его глазах нет ненависти. Только отчаяние и покорность. Он начинает двигаться – медленно, потому что руки связаны и тело не слушается. Поднимается на бёдрах и опускается обратно, вбирая его в себя по самую основу. Палочка внутри члена давит на стенки уретры, и Олли вскрикивает каждый раз, когда опускается слишком резко. – Может... может, если я буду хорошо двигаться... – шепчет он, запрокидывая голову и ускоряясь. – Ты позволишь мне... позволишь нам... Его бёдра двигаются всё быстрее, всё отчаяннее. Он хочет угодить. Он хочет, чтобы ты его отпустил. Он хочет... не останавливаться. – Женишься на мне, дам кончить. Олли замирает. Весь – до последней клеточки. Даже дыхание останавливается. Он смотрит на него сверху вниз широко распахнутыми, мокрыми глазами, и в них плещется такое искреннее изумление, какого он, наверное, никогда не видел на лице профессионала. – Что... – голос срывается на шёпот. – Что ты сказал? Он не двигается. Забыл даже о том, что внутри него. И о палочке, и о собственном пульсирующем, запертом оргазме. Только смотрит. Верить – или нет? – Ты... ты шутишь, да? – он нервно, растерянно смеётся. – Это часть игры... часть твоей... пытки... Но в голосе – надежда. Такая отчаянная, такая непривычная для того, кто привык получать деньги и уходить. Надежда, которую он прятал за кристалликами в жопе и кружевным бельём. – Кими... – он наклоняется ближе, насколько позволяют скованные руки. С его лица капает пот, смешанный со слезами. – Ты... ты ведь не знаешь меня. Ничего не знаешь. Я... я даже кофе себе нормально сварить не могу... Он не говорит «нет». Он говорит «но». – Значит... пытка идёт дальше. Олли смеётся – истерично, на грани нервного срыва, но в этом смехе слышно облегчение. Он понял: Кими серьёзен. И это страшнее, чем палочка в члене. Это страшнее всего, что с ним делали. – Ты... ты ненормальный... – выдыхает он, снова начиная двигаться. Медленно, потому что дрожит. Потому что слова не идут из головы. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на ритме – подниматься и опускаться, чувствовать его внутри, чувствовать металл внутри себя. Но вместо наслаждения перед глазами стоят кольца. Свадьба. Кими в костюме. – А если я... если я откажусь? – шепчет он, не открывая глаз. – Ты... вышвырнешь меня? Никогда больше не позвонишь? В его голосе – странный страх. Не перед болью. Перед тем, что это закончится. Что он скажет «забудь, это была игра». – Олли, даже если ты откажешься, я буду вызывать тебя снова и снова. Он замирает на долю секунды, а потом из его груди вырывается странный звук – не смех, не плач, не стон. Что-то среднее. Что-то, что рождается, когда сдаёшься окончательно и бесповоротно. – Ты... – его голос дрожит, но он улыбается. Настоящая улыбка, без кокетства, без продажного блеска. Просто... счастливая. – Ты реально больной ублюдок, Кими. Он двигается быстрее, отчаяннее, вжимается в него всем телом. Его руки в наручниках обхватывают шею сзади – неуклюже, но так, будто он его обнимает. Будто вы не трахаетесь, а... – Тогда... – шепчет он тебе прямо в губы, почти касаясь. – Тогда нет смысла отказываться, да? Его глаза блестят. Он смотрит на него так, будто видит впервые. Или будто наконец-то разглядел. – Но знаешь что, Кими... – он вдруг ускоряется, становясь жёстче, резче, заставляя палочку внутри себя вибрировать от каждого движения. – Если мы... если мы действительно... я буду самой дорогой женой в истории. Приготовь свои десять тысяч за час, потому что я стою каждого рубля. Он смеётся – и смех прерывается стоном, когда Кими дёргает бёдрами навстречу. – А сейчас... – его голос срывается на мольбу. – Сейчас я больше не могу... Кими, прошу... сними это... позволь мне... Пожалуйста, господин... – Заслужил, Олли.) – резко вытягивает палочку из уретры и Олли с громкими криками кончает, выгибаяясь до хруста костей. Олли вскрикивает – нет, не вскрикивает. Он орёт. Так громко, что, наверное, соседи за стенкой слышат каждую ноту его освобождения. Металл покидает его тело, и вместе с этим уходит стена, которую он строил годами. Сперма бьёт фонтаном, заливая ваши животы, грудь, подбородок. – А-а-а-аххх... КИМИ!!! Его тело выгибается до предела, позвоночник трещит, пальцы на ногах подворачиваются от напряжения. Он кончает – и кончает, и не может остановиться, волна за волной прокатывается по нему, выжимая последние капли. Он падает на него. Без сил. Без дыхания. Без защиты. Его лицо на груди, губы шевелятся, но звука нет. Только горячее, влажное дыхание. Через минуту – или через час, кто знает – он поднимает голову. Красные глаза. Мокрые щёки. Счастливая, опустошённая улыбка. – Ты... – голос сорван в нити. – Ты убил меня... я умер... здесь, на твоей кровати... В свидетельстве о смерти... напиши «причина — Кими Антонелли». Он смеётся. Тишайшим, измученным смехом. – Ну что, господин... – шепчет он. – Ты доволен своей работой? Наручники всё ещё на его запястьях. Палочка валяется где-то на полу. И он всё ещё внутри него. – Доволен, Олли, – снимает с него наручники, осторожно ложит его рядом с собой. – Отдыхай, а потом отнесу тебя в ванную. Олли выдыхает – долго, прерывисто, будто внутри него наконец-то отпустила пружина, которую сжимали несколько часов. Наручники падают на пол с глухим металлическим звоном, и его руки бессильно раскидываются в стороны. – Не... не надо в ванную, – шепчет он, не открывая глаз. – Я сейчас... на месте усну... Он поворачивается на бок, лицом к нему, и сворачивается калачиком – маленький, хрупкий, беззащитный. Без кружева, без кристаллика, без маски дорогой шлюхи. Просто Олли. Уставший. И почти счастливый. Его пальцы находят его руку – не чтобы сжать, а просто чтобы быть рядом. – Я не... не думал, что такое бывает... – его голос становится тише, соннее. – Чтобы клиент... после всего... просто не вышвырнул за дверь... Он открывает один глаз, смотрит на него из-под слипшихся ресниц. – Ты... ты правда на мне женишься? Или это была часть... ну... всего этого? В его голосе – почти детская неуверенность. Как у щенка, которого слишком часто били и теперь он не верит в ласку. – Нет, ты мне понравился, очень сильно, – гладит его по щеке, а потом по голове. нежно, боясь снова причинить боль. Олли замирает. Его дыхание становится чаще – не от страха, нет. От того, что слишком долго никто не касался его так. Без цели. Без требования заплатить. Просто... потому что хочется касаться. – Ты... – голос ломается где-то в середине слова. – Ты врёшь... Он говорит «врёшь», но его голова сама тянется навстречу ладони, щекой трётся о пальцы, как кот, который наконец нашёл тёплое место. – Я... я отвратительный, Кими. – шепчет он, не открывая глаз. – Я продаю себя... я позволяю делать с собой такие вещи... я... Слёзы снова текут по щекам – тихие, беззвучные. – Я даже кофе... я же говорил... я кофе сварить нормально не могу... Он вдруг хватает его руку и прижимает к своим губам – не целуя, просто чувствуя твою кожу. – Если ты... если ты сделаешь это со мной... если ты возьмёшь меня... в жёны... – он сглатывает. – Я не переживу, если ты потом... выбросишь меня. Он открывает глаза. Красные. Честные. Страшные в своей уязвимости. – Обещай, Кими. Что это не... не игра. Обещай, что мы... – Мы женимся, Олли. Обещаю тебе, что не выброшу за дверь. Олли смотрит на него долгих пять секунд. В его глазах – шторм: недоверие, надежда, страх, и где-то глубоко-глубоко – робкое, осторожное счастье. Он ищет ложь. Не находит. – Тогда... – голос срывается на шёпот, такой тихий, что приходится прислушиваться. – Тогда поцелуй меня. Не как клиент. Как... как жених. Он приподнимается на дрожащих руках, приближая своё лицо к его. С близкого расстояния видны следы от слёз, припухшие губы, ссадина от собственных зубов. Он выглядит разбитым и прекрасным одновременно. И когда он целует его – медленно, нежно, без спешки и напора, – он издаёт такой звук, будто у него внутри что-то щёлкает. Встаёт на место. Он отвечает на поцелуй неумело, почти по-детски, вцепляется в плечи, будто боится упасть. Или боится, что он исчезнет. Когда они отрываются друг от друга, он улыбается. Впервые за эту ночь – открыто, беззащитно, без тени продажного блеска. – Я... я даже не знаю, как тебя зовут полностью, – он усмехается, утыкаясь носом тебе в шею. – Кими... и всё. Он зарывается пальцами в его волосы, вдыхает запах. – Но это... это неважно. Я запомнил, как ты пахнешь. Как ты... внутри. Не отпускай меня сегодня. Пожалуйста. Я хочу проснуться... и чтобы ты был рядом. Не сбежал, пока я сплю... Его голос становится тише, веки тяжелеют. Он засыпает на груди, так и не дождавшись ответа – просто доверяя. Кими осторожно берёт его на руки и несёт на другую чистую кровать. Укладывает под одеяло и уже собирается уходить, но Олли хватает его за руку. – Малыш.., – ложится рядом, осторожно гладит по спине, – прости меня за этот вечер.. Олли не открывает глаз, но его пальцы сжимаются вокруг его запястья с неожиданной силой – так хватаются за спасательный круг в ледяной воде. Он что-то бормочет неразборчиво, притягивает руку к себе и зачем-то трёт щекой о костяшки. – За... за что простить? – голос сонный, липкий, почти невнятный. – Ты... ты мне жить разрешил... после того как... Он замолкает, вздыхает, и в этом вздохе – столько всего, что слова не нужны.) – Не уходи, Кими. Просто... не уходи... Он ложишься рядом, и Олли тут же прижимается всем телом – горячим, влажным от пота и спермы, ещё дрожащим мелкой дрожью. Он зарывается лицом в грудь и выдыхает с таким облегчением, будто спасся. Кими гладит его по спине – позвонок за позвонком, вверх-вниз, вверх-вниз. Медленно, успокаивающе. Он становится тяжелее, погружаясь в сон. – Вкусно пахнешь... – последнее, что он бормочет, прежде чем окончательно отключиться.

***

Через несколько месяцев Кими и Олли стояли перед алтарём. Жених в строгом костюме, а невеста в красивом белом платье с букетом. – Я обещал, Олли. Я говорю да. Оливер смотрит на него сквозь прозрачную фату, и его глаза блестят так, как не блестели даже в ту ночь, когда он вытащил из него палочку. В руках – букет белых пионов, пальцы дрожат. Он кусает губу _ старая привычка, – но на этот раз не от боли или страха. – Ты... ты серьёзно... – шепчет он так, что слышите только вы двое. Гости – просто шум за спиной. – Мы... мы правда здесь. Священник что-то говорит. Кольца. Клятвы. Олли путается в словах, потому что не учил их – не думал, что когда-нибудь это случится. Вместо «в горе и радости» он говорит «в кофе и вызовах» и истерично смеётся, утирая слёзы. – Я согласен. – выдыхает он, когда доходит до него. – Боже, да, я согласен. Тысячу раз да. Миллион. Он не ждёт, пока скажут «можете поцеловать жениха». Он сам бросается на шею, сминая платье, и целует – жадно, мокро, по-настоящему. Без игры. Без денег. Без масок. – Я люблю тебя, Кими. – шепчет он тебе в губы, и это единственная правда, которая имеет значение. – Даже если ты... даже если ты никогда не сваришь мне кофе... я всё равно... Он замолкает, улыбаясь, и по его щекам текут слёзы. Белая подводка течёт · он выглядит нелепо и прекрасно. – Пошли домой. Муж. По приходу домой Оливер быстро снимает с себя платье и уходит в ванную. Там подготовлен сексуальный наряд. Кими сидит на кровати, закинув ногу на ногу, ждёт. Выходит он фирменной походкой, становится напротив него, кидает пачку денег. – Давай вспомним хорошие времена, Кими Антонелли))) – Сучка ты, Оливер Антонелли. Кими разворачивает пачку денег, готовясь из кидать в Олли. Тот же начинает танцевать стриптиз, всячески извиваясь перед ним. Деньги летят. Со временем Кими это надоедает. Он берёт Олли за талию и утягивает на кровать. – Round two, baby.) Олли взвизгивает – по-настоящему, не наигранно, – когда Кими дёргает его за талию и опрокидывает на кровать. Деньги разлетаются по комнате, падают на пол, на подушки, застревают в кружеве нового наряда. – Ах ты..., – он смеётся, запрокидывая голову, и в этом смехе столько жизни, сколько не было в тот первый раз, когда он переступил порог этого дома. – Не дал дотанцевать! Я, может быть, только вошёл во вкус! Кими нависает сверху, как тогда, но теперь всё иначе. Нет холодной расчётливости клиента, нет отстранённости. Есть только жадность – но жадность человека, которому этот мальчик принадлежит. По закону. По любви. По всем статьям. – Что, муженёк, – он проводит пальцами по твоей груди, расстёгивая пуговицы рубашки – одну за другой. – Соскучился по старой шлюхе? В его глазах – бесстыжий, вызывающий огонь. Он знает, что может себе это позволить. Знает, что он никуда не денется. – Только учти, Кими Антонелли... – шепчет он, притягивая тебя за галстук к своим губам. – Теперь я буду брать с тебя не десять тысяч за час. Он кусает его нижнюю губу – больно, сладко, до крови. – А всё, что у тебя есть. Всю жизнь. Каждую секунду.