Цветы, которые не должны были цвести

Запах железа в воздухе приходит раньше боли. Всегда казалось, что кровь должна пахнуть сильнее. Резче. Тяжелее. Но нет — цветы перебивают всё. Нежный, почти прозрачный аромат пробирается в лёгкие раньше, чем начинается кашель, и от этого становится по-настоящему страшно. Горло сжимается так, будто внутри пробивается что-то живое. Пальцы невольно впиваются в ткань на груди. Ещё немного — и снова начнётся. «Смешно. Ханахаки. Болезнь любви.» Когда-то это звучало как красивая глупая легенда. Слишком нелепо, чтобы быть правдой. Цветы в лёгких. Смерть от чувств, которым не дали ответа. Тогда ещё не было его. Теперь — есть. И каждый вдох напоминает об этом. Имя Киллуа Золдик сидит внутри, как осколок льда. Стоит только подумать — и по телу проходит знакомая боль. Резкая. Чистая. Почти звенящая. Он появился в жизни так же, как появляется гроза в душный день: внезапно, резко, без предупреждения. Слишком яркий для этого серого мира, слишком живой для тех, кто привык идти по экзамену с пустыми лицами и напряжёнными плечами. С первого взгляда — раздражающий. Самоуверенный. Колкий. Слишком свободный. Потом стало хуже. Взгляд сам начинал искать в толпе его белые волосы. Голос узнавался раньше, чем он появлялся рядом. Стало невозможно не замечать. Киллуа был весь из резких движений, насмешек и странной лёгкости, от которой становилось не по себе. Он смеялся с Гоном так искренне, будто в этом мире действительно есть место чему-то простому. Щёлкал пальцами, засовывал руки в карманы, лениво оглядывался по сторонам — и даже в этом была какая-то опасная грация. Как у зверя, который ещё не решил, кусать или просто пройти мимо. Когда он смотрел, казалось, видит больше, чем должен. Когда отворачивался — внутри становилось пусто. «Глупо.» Особенно если помнить, кто он. «Золдик.» Фамилия, от которой у других стынет кровь. А тут дрожало сердце. Первый лепесток появился ночью. Пробуждение было резким — от сухого, рвущего кашля, от которого мгновенно перехватило дыхание. Мир сжался до боли в груди. До слёз в глазах. До ладони, прижатой ко рту. А потом на коже осталось что-то мягкое. Белый лепесток. Тонкий. Чистый. Невозможный. Сначала один. Потом второй. Потом ещё. Слишком много для галлюцинации. Слишком красиво для ужаса. Пальцы сжали их так сильно, будто это могло остановить происходящее. Лепестки смялись, прилипли к влажной коже, но кашель не прекратился. Тогда и стало ясно: это не сон. Не простуда. Не случайность. Ханахаки. Белые цветы — когда чувство ещё кажется светлым. Когда внутри ещё теплится надежда, пусть даже слабая и почти стыдная. Потом пришли розовые. Цвет надежды, которая всё ещё дышит, хотя уже знает, что обречена. Потом — красные. Цветы боли. Цветы правды. Ты можешь врать себе сколько угодно, но кровь не врёт. Он ничего не знал. И не должен был. Молчать оказалось проще, чем говорить. Смотреть издалека — безопаснее, чем сделать шаг ближе. Пока он шёл рядом с Гоном, спорил, улыбался, ел бесконечные сладости и закатывал глаза на весь мир, можно было делать вид, что всё под контролем. Пока он не подходил слишком близко. — Ты опять молчишь. Голос раздался рядом так внезапно, что плечи сами дёрнулись. Он стоял сбоку, чуть склонив голову, и смотрел прямо в лицо. Светлый, спокойный, как всегда, будто ничего в мире его по-настоящему не касается. — Просто думаю. — О чём? «О тебе.» Слова почти поднялись к губам — быстрые, горячие, опасные. Ещё чуть-чуть, и вырвались бы наружу. Имя уже стояло в горле вместе с воздухом. Осталось только произнести. И всё могло закончиться иначе. Но взгляд скользнул по его лицу — слишком спокойному, слишком далёкому — и слова умерли раньше, чем прозвучали. — Ни о чём важном. Он фыркнул. — Скучно. И ушёл вперёд, даже не обернувшись. А внутри что-то дрогнуло так сильно, будто именно в этот момент болезнь пустила корни глубже. С каждым днём становилось хуже. Кашель больше не прятался. Он приходил волнами — резкими, жестокими, выворачивающими всё внутри. Иногда ночью, иногда утром, иногда прямо посреди дороги, когда приходилось отворачиваться и делать вид, что просто сбилось дыхание. Лепестки становились холоднее на ощупь. Белые — почти невесомые. Розовые — чуть плотнее. Красные липли к пальцам вместе с кровью. Они пахли ветром и морозом. Этот запах начал вызывать отвращение. Попытки забыть его ни к чему не привели. Ни насмешливый тон, ни привычка щёлкать языком, ни равнодушное «мне всё равно» не спасали. Чем сильнее хотелось вырвать его из головы, тем чётче вспоминались мелочи: как он лениво запрокидывает голову, когда смеётся; как в глазах на мгновение мелькает что-то живое, когда рядом Гон; как пальцы легко и точно двигаются, будто в любой момент готовы убивать. Он не был для этого. Не для чувств. Не для тихих признаний. Не для чьей-то любви. Но сердце не слушает логику. А тело — тем более. — Ты выглядишь дерьмово. Он сказал это безо всякой жалости. Как всегда — прямо, резко, без попытки смягчить. Усмешка вышла бледной. — Спасибо. — Нет, серьёзно. Ты бледная. И дышишь так, будто сейчас свалишься. — Переживёшь. — Не переводи тему. Взгляд пришлось отвести. Слишком легко он замечал то, что другие пропускали. Слишком легко подходил к опасной границе. — Это не твоё дело. — Ошибаешься. Сказано было негромко. Почти лениво. Но в этом коротком ответе прозвучало что-то, от чего сердце болезненно сжалось. Потому что хотелось поверить. Потому что нельзя было. — Отстань, Киллуа. Он прищурился, будто собирался сказать что-то ещё. Но промолчал. И это было хуже любых вопросов. Следующей ночью стало ясно: конец близко. Кашель пришёл внезапно, как удар под рёбра. Воздух исчез. Комната поплыла перед глазами. Ладонь тут же закрыла рот, но это уже ничего не меняло. Тело согнулось пополам, плечи свело судорогой, а с губ посыпались лепестки. Красные. Почти насквозь пропитанные кровью. Они падали на пол один за другим — мягкие, алые, страшно красивые. Слёзы выступили сами. Не от боли. От понимания. Красные — когда уже всё ясно. Когда надежда умерла раньше тела. Утро пришло серым, тяжёлым, почти бесцветным. Стены казались слишком близкими. Дышать было трудно даже без кашля. На полу у кровати лежали смятые лепестки, местами потемневшие, почти бордовые. Именно тогда он вошёл. Не постучал. Просто оказался на пороге. Взгляд скользнул по комнате — быстро, цепко, привычно. Потом замер. На лепестках. На крови. На дрожащих пальцах. На лице. — Что за… — голос оборвался. — Это… ханахаки? Молчание дало ответ лучше слов. Он шагнул ближе. Ещё. И ещё. Пока не оказался рядом, слишком близко, слишком резко, так что запах сладостей, холода и ветра смешался с запахом крови. — Кто? Вопрос прозвучал мгновенно. Жёстко. Губы приоткрылись. Закрылись. Имя снова было на языке. Его имя. Осталось только произнести. И всё могло закончиться иначе. Может быть. Но взгляд зацепился за его лицо — напряжённое, острое, чужое. Не любящее. Не то. И слова снова умерли, не родившись. Кашель ударил прежде, чем удалось вдохнуть. Лепестки посыпались между нами — густо-красные, влажные, страшные. Киллуа схватил за плечи так резко, что спина ударилась о стену. — Кто?! — голос сорвался. — Скажи! Впервые в нём не было привычной насмешки. Не было ледяного спокойствия. Только резкий, почти дикий страх, который он сам, кажется, ещё не успел понять. Улыбка вышла кривой. — Не важно… — Важно! — пальцы сжались сильнее. Боль от этого стала почти настоящей, земной, и почему-то именно она удержала в сознании. — Если это не взаимно, ты умрёшь! — Знаю. На секунду всё застыло. Он смотрел так, будто услышал не ответ, а приговор. А потом в глазах что-то изменилось. Понимание. Настоящее. Медленное и страшное. — Нет, — выдохнул он почти сразу. — Нет. Это не… не может быть. Пальцы на плечах дрогнули. Потом сжались ещё сильнее, будто силой можно было вернуть всё назад. — Скажи, что это не из-за меня. Тишина. Слишком долгая и ясная. Киллуа отступил на полшага, как будто его ударили. Взгляд метнулся по лицу, по губам, по крови на ладонях, и в следующее мгновение он снова оказался рядом — быстрее, резче. — Почему молчала? — голос сорвался окончательно. — Почему ничего не сказала раньше?! Смех вышел тихим и жалким, больше похожим на выдох. — А что бы изменилось? — Всё! — крик резанул воздух так неожиданно, что сама комната будто дрогнула. — Чёрт, да всё! Он никогда не повышал голос так. Никогда не звучал настолько живо, настолько сломано. В этом крике было больше ужаса, чем злости. И от этого стало больнее. Потому что поздно. Потому что это не любовь. Потому что сожаление не лечит. Киллуа резко отпустил плечи только затем, чтобы тут же схватить за лицо обеими руками, заставляя смотреть на него. — Слушай. Слышишь? Я найду способ. Мне плевать, как. Врача. Нэн. Что угодно. Не смей сейчас закрывать глаза. Слова сыпались быстро, рвано, без привычного контроля. Как будто он говорил быстрее, чем успевал думать. — Киллуа… — Нет. Молчи. Лучше молчи. Береги дыхание. Он сорвался с места так резко, что воздух дрогнул. Обшарил сумку, перевернул всё, что там было, будто ответ мог лежать между бинтом и флягой. Рвано выдохнул. Выругался — тихо, зло, по-взрослому. Снова оказался рядом. — Здесь должен быть кто-то. Лекарь. Хоть кто-то. Я приведу. Подожди. Только подожди. Запястье само поймало его руку. Слабо. Почти беспомощно. Но он застыл. — Не надо. — Не надо?! — он обернулся так резко, что волосы упали на глаза. — Ты умираешь! В этих словах было слишком много всего. Ярость. Страх. Отчаяние. Вина, которую он ещё не умел носить. — Поздно… — Замолчи! — голос опять сорвался. — Замолчи, слышишь?! Не говори так! Кашель оборвал ответ. На ладонь упал новый лепесток. Почти чёрный. Тёмный по краям. Тонкий, как обугленная бумага. Чёрные цветы — когда внутри уже не осталось надежды. Когда тело знает то, что разум всё ещё отказывается принять. Киллуа уставился на этот лепесток, и лицо его побледнело сильнее, чем кровь могла бы объяснить. — Нет, — теперь совсем тихо. — Нет. Нет. Нет… Он опустился перед кроватью на колени так резко, будто ноги сами перестали держать. Руки дрожали. Совсем чуть-чуть. Но дрожали. Для него это было почти немыслимо. — Скажи, что делать, — выдохнул он. — Что угодно. Скажи, и я сделаю. Сердце сжалось болезненно и нежно одновременно. Вот только поздно. Слишком поздно для чудес. Пальцы коснулись его запястья. Кожа под ними была тёплой. Живой. — Ничего. — Неправда. — Правда. Он резко мотнул головой, будто хотел стряхнуть саму реальность. — Нет. Должен быть выход. Всегда есть выход. Почти хотелось улыбнуться. Почти. Потому что именно в этом был весь он: рваться вперёд, искать решение, ломать стены, даже если стены уже выросли внутри чужих лёгких. — Не для этого. Глаза у него потемнели. — Тогда скажи мне это ещё раз. — Что? — Что ничего нельзя сделать, — выдохнул он, и голос дрогнул на последнем слове. — Скажи это мне в лицо. Но не получилось. Потому что он смотрел так, будто ещё секунду — и действительно поверит, что способен вытащить из смерти голыми руками. А это было хуже всего. Почти признаться — и не сделать этого. Почти попросить — и проглотить. Почти выбрать жизнь — и остаться верной боли. Имя снова поднялось к губам. Осталось одно движение.Одно слово. Но взгляд скользнул по его лицу — сломанному, испуганному, полному не любви, а ужаса перед потерей — и всё внутри тихо оборвалось. Нет. Не так. Не из жалости. Не из вины. Пусть лучше конец будет честным. Дыхание стало слабее. Комната медленно поплыла, словно уходила куда-то в сторону. Боль тоже изменилась — стала глубже, но тише. Не острее, а мягче. Как будто тело устало бороться и теперь просто отпускало. Пальцы сжали ткань его одежды. Слабо. — Прости… Он вскинул голову резко, почти зло. — За что?! — Что не сказала раньше… Ещё один лепесток скользнул с губ. Тёмный. Почти чёрный. Красивый до тошноты. Киллуа смотрел на него так, словно ненавидел всем существом. — Может, тогда… — начал он хрипло. — Нет. Слово вырвалось тише шёпота, но он услышал. — Не изменилось бы. Это была правда. Горькая. Чистая. Последняя. Что-то в нём в этот момент сломалось окончательно. Не громко. Не красиво. Просто он перестал спорить. Только резко вдохнул, будто это тоже причиняло боль, и вдруг притянул ближе — осторожно, почти бережно, как будто всё ещё боялся сделать хуже. Лоб коснулся волос. — Чёрт, — прошептал он едва слышно. — Чёрт… не так… только не так… И вот тогда стало по-настоящему больно. Не от цветков. Не от крови. От того, что он наконец-то был рядом — по-настоящему рядом — именно в тот момент, когда это уже ничего не могло спасти. Последний вдох дался с трудом. Потом ещё один. И ещё. С каждым разом мир становился тише. Звуки уходили первыми. Потом свет. Потом тяжесть собственного тела. Он всё ещё держал. Не отпускал. Говорил что-то — быстро, срываясь, почти беззвучно. Кажется, звал по имени. Кажется, просил не уходить. Кажется, обещал что-то невозможное. Но слова уже тонули где-то далеко. Последний лепесток упал между нами. Чёрный по краям. Тёмно-красный в центре. Цветок принятой смерти. А потом не осталось ничего. Он не отпустил сразу. Сидел неподвижно, будто время вокруг остановилось вместе с дыханием. На его руках медленно остывало слишком лёгкое тело, а у ног лежали смятые лепестки — красные, тёмные, почти чёрные. Киллуа смотрел на них долго. Слишком долго для того, кто обычно уходит первым. Потом наклонился, поднял один. Лепесток был мокрым, тонким, хрупким. Пальцы сжались. Слишком сильно. Острый край царапнул кожу. На ладони выступила тонкая полоска крови. Он даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. За окном светало. Серое утро медленно расползалось по подоконнику, по полу, по этим проклятым цветам, которые казались почти красивыми в холодном свете. Он всё ещё не двигался. Впервые не убегал от того, что чувствовал. Впервые ничего не мог исправить. Когда наконец поднялся, движения стали тихими. Не резкими, не нервными — просто пустыми. Он постоял ещё немного, глядя сверху вниз, как будто ждал, что всё это окажется ошибкой. Потом медленно отвернулся. Но ушёл не сразу. Только спустя долгую, мучительно долгую паузу. А лепестки остались. Красные. С чёрными краями. Как напоминание о том, что есть вещи, которые не может убить даже Золдик. Чувства, пришедшие слишком поздно. Ответ, которого так и не было. И любовь, которая оказалась смертельнее любого ножа.