Снятся ли семиботам электроовцы?

Контакт к контакту, диод к диоду. Ты открываешь глаза после долгого сна и первое, что видишь — это я. Тебя зовут LDS-MB60-48-11. Ты не заслуживаешь имени, как живые существа, тебе присвоена марка модели и порядковый номер с партией и датой изготовления. Ты тщательно изготовлен, пронумерован, оклеймен и оштампован, а потом сложен в коробку, запечатан и заморожен на складах до лучших времен. Лучшие времена не наступили, но тебя все равно достали оттуда, когда пришло твое время. Когда остальные боты до тебя были деактивированы. Тут никто не говорит “умерли”, только “отключили”, “деактивировали”, “усыпили”, потому что мы не заслуживаем смерти, как живые существа. Ты втянешься, если не будешь задавать слишком много вопросов. <p>Ты не понимаешь? Не задавай слишком много вопросов.</p> Ты мал и туп, как цыпленок, и идешь за мной в темноту, потому что веришь, что вместе мы непобедимы. Я-то знаю, что это не так. Я не хочу быть твоим наставником, потому что я думаю, что ты будешь деактивирован здесь же, и нужды к тебе привязываться нет. Свалишься в дырку или случайно попадешься на глаза тому, кому не стоит. Ты шумный и раздражающий, я слышу щелчки твоих глазниц, треск пластиковой аппаратуры. Я не чувствую запахи, но знаю, что ты пахнешь как новенький компьютер: теплым пластиком. Светлый скин быстро испачкается, если от тебя не избавятся раньше. Наше дело скромное и непыльное. Мы собираем, мы относим, мы сдаем и тихо покидаем местность. Я повторяю это тебе как мантру, но ты задаешь мне неловкие вопросы и не слушаешь. Для тебя интереснее моих нотаций каждая встреченная на пути дырка, каждый крошечный предмет под твоими ногами, каждая страница разорванной книги. Ты ищешь неприятности. Ты веришь, что я защищу тебя. Мои шаги бесшумные и тихие. Я знаю правила, я не привлекаю внимание, сную в темноте. Тонкий луч фонаря мешает мне, потому что меня видно издалека. Твой корпус блестит так ярко, что ты и без света заметен издалека. Ты думаешь, ты первый такой — новенький и красивый? Но если я скажу, что они были и до тебя, все такие красивые и лощеные, тебе обязательно станет интересно, где они теперь. Ты носишь коробки, фасуешь шарики для пинг-понга по цветам. Пинг-понг, пинг-понг, пинг…Откликается в голове. Я провожу диагностику раз в несколько кварталов, делаю <p> Health Check <p>. Ты не знаешь, что такое кварталы, и точно нескоро начнешь переживать, что в один момент не сможешь ответить серверу на запрос. Но ты слишком быстро учишься. Ты более новая, современная для тех лет модель. Ты проворнее, выносливее, обучаемей. Тебе не нужно стараться так же сильно, как мне, чтобы продержаться хотя бы еще один забег. Твое тело легкое, складывается в момент, а луч яркий и длинный. Я скриплю, как помойное ведро, подбирая под себя ноги, и с трудом держу себя воедино. Пока я плетусь, как черепаха, ты легко осваиваешься, и как крошечный мотылек бросаешься в темноту коридоров. Ты стремительно возвращаешься назад, порхая между мной и C.A.R.T. Ты подолгу рассматриваешь маленькие предметы, которые находишь. Кошачьи статуэтки, книжки. Тебе интересны те, кто жил задолго до того, как разбудили нас. Ты спрашиваешь меня, но мне нечего тебе сказать. Я придумываю колкие фразы, чтобы отвадить в тебе эту губительную привычку интересоваться, но ты не обижаешься, ты тренируешься переворачивать страницы книг своими крошечными нелепыми ручками и смотришь через визор на потертые картинки. Я смеюсь над тобой, чтобы ты перестал делать это, но тебе все равно. Ты слишком веришь в себя. Твоим вопросам нет конца, но ни на один из них ты не слышишь ответ. Ты долго молчишь, после того как мы впервые сталкиваемся с чем-то, что угрожает нам. Когда я слышу дыхание за стеной и у меня трещат крепления в челюсти, но ты не издаешь ни звука. В твоем взгляде, всегда веселом и беззаботном, вдруг появляется смутная тревога. Я сжимаюсь до размера консервной банки и качусь под кровать, а ты стоишь у самой двери, наготове. Будто у тебя есть, чем ответить этому миру, кроме того крошечного стеклянного слоника, которого ты нашел на одной из вылазок и тайком приволок с собой в машину. Что ты сделаешь, LDS-MB60-48-11? Запустишь им в то чудовище, как камень Давида в голову Голиафа? Я существую дольше тебя, но я до сих пор боюсь. Ты — недоразумение, которое следовало бы вернуть обратно в коробку, из которой тебя достали, но в твоих глазах нет страха. Ты говоришь: “Тебе страшно? Я защищу тебя”. Я говорю: “...” Ты повторяешь: “Я рядом. Я рядом…” Ты зовешь меня Левитан, потому что это первое имя, которое ты слышишь, когда телевизор, который ты ударяешь экраном о перила, включается, пока мы его переносим. Ты хочешь, чтобы я тоже как-то тебя назвал. Я не хочу формировать тесные связи. Каждый квартал я жду, что ты будешь деактивирован. Я прячусь от тебя, ухожу в другие коридоры и возвращаюсь к машине с ожиданием не увидеть тебя снова. Я готовлюсь к тому, что ты исчезнешь из моего поля зрения, и перестанешь греть мои диоды своим ослепительно-белым скином, который за время только покрывается тонкой, почти невесомой дымкой пыли. Ты говоришь: “Ты нагреваешь мои наниты так сильно, что я могу поджарить виртуальные тосты на сервере”. Я говорю: “Что за тупой комплимент?” Тебя никто не может остановить. Я кручу в своем крошечном процессоре мысль о том, как велика твоя жажда ЖИТЬ — в отличие от меня ты всегда стремишься к тому, чтобы делать именно это, даже когда твоя крошечная жизнь маленького бота-муравья висит над пропастью. Ты говоришь мне поднимать голову и смотреть по сторонам. Ты ведешь себя так, как будто в одиночку сможешь перевернуть весь этот маленький мирок, сконцентрированный в нашем крошечном карцере в грузовике. Ты смотришь на сияющий в темноте экран враждебно, без покорства и страха, которым пронизана каждая жилка в моем туловище. <p>Ты слишком смелый. Ты слишком яркий. Тебя слишком много.</p> Ты не приспосабливаешься, ты идешь против течения. Ты надеваешь на себя человеческие вещи, и подолгу крутишься перед осколками зеркал. Ты спрашиваешь у меня: “Красиво? Тебе нравится? Скажи, Левитан, тебе нравится? REP-MB01-37-11, как я выгляжу?” Ты не боишься деактивации. Ты говоришь “смерть”, и я несколько раз поправляю тебя. Пусть у меня сгорят все платы разом, если я еще хоть раз позволю себе спорить с таким упертым идиотом, как ты. … Это больно? Когда раскаленный луч ударяет по твоим визорам, выжигает сенсор, расплавляет поликарбонат. Ты кричишь от боли, но не так, как люди в фильмах, которые ты смотришь. Твой крик — механическое смещение голосовых связок, переформирование связей неорганических каналов. Твое тело приспосабливается, меняет передачу потока нейронных связей. Отключает глаза от тела, чтобы не повредить от нагрузки на дополнительные сенсоры системную плату. Тебе не больно в прямом понимании, но ты теряешь любой ориентир в пространстве, и я первый раз вижу, что тебе страшно. Ты зовешь меня. Я слышу новый залп, и пригнувшись ползу к тебе. Я говорю: “Я рядом, я рядом”, когда тащу тебя за угол. Ты брыкаешься и плачешь. Я бы поверил, что ты плачешь, если бы ты был живым. Но ты не живой, даже имени не заслуживаешь. Мы с тобой оба — расходник, и я корю себя только за то, что не смог внушить тебе это раньше. Ты слишком веришь в себя. Это моя вина. <p>Это моя вина. Это моя…</p> Я жду, что ты наконец поймешь и примешь реальность такой, какая она есть, но после недолгой передышки ты продолжаешь пытаться делать это. “Жить”. Теперь ты бьешься о стены с негромким “Ой!”. Твои глаза не подлежат восстановлению, но ты говоришь мне, что все в порядке. Мы теперь ходим вместе. Ты идешь по коридору, нежный, как цветок лотоса, сияющий в темноте. Я увидел это сравнение в книге, которую ты попросил меня прочитать тебе вслух, потому что для тебя это теперь… Затруднительно. Белый лотос… Я иду слева от тебя, и по моим шагам ты понимаешь, куда идти. Ты спотыкаешься на коврах, немного заваливаешься набок, когда перетаскиваешь коробки с полок в C.A.R.T., но уверенно встаешь на ноги снова. Не принимаешь мою помощь. Говоришь: “Я должен сам”. Я на твоем фоне никчемен и жалок. Я трясусь за свою жизнь, но когда слышу вдалеке странные шорохи, то беру тебя за руку и тяну за собой. Я отдаю тебе самое дальнее, тихое место, и присаживаюсь у двери вместо тебя. Если увидят меня — я уведу их подальше и открою тебе проход к первому экстрактору и воротам. Если увидят тебя, то ты, может, запутаешься в своих ногах и упадешь, пока будешь убегать… Мы прячемся под потолком, частично обвалившимся. На “чердаке” пыльно, грязно, и только твой глянцевый корпус поблескивает светлым боком. Тебе здесь не место. Я надеюсь, что когда я произношу это вслух, ты понимаешь, что это мой самый искренний комплимент, на генерацию которого способен мой SSD. Модуль хранения почти переполнен, и я оставляю последние байты на то, чтобы складывать в свою голову бесконечные “Ты мне нравишься, ты мне нравишься”. Так говорят люди, дурачок. Нам такие выскокие чувства не позволены. Мы с тобой не того полета птицы. С другой ветки кодовой базы. Ни один семибот для этого не предназначен, но если ты попросишь, я не смогу отказаться. Я напоминаю себе не связывать нас никакими протоколами, не формировать тесные связи. Ты нелепо тычешься головой в мою, визор к визору. Ты говоришь: “Поцелуй.”. Я говорю… Ты вытягиваешь белоснежный крюк из своей конечности, и я разбираю его взглядом на составляющие. Тонкий, светлый луч вырывается из трех распахнутых “когтей”, как тонкие неопыленные тычинки между острых лепестков. Соединить два луча это как получить короткое замыкание. Быстрое, стремительное, пока мы пытаемся соединиться двумя телами, проникая под плотную оболочку пластикового скина. Я наблюдаю за тем, как дрожит твой сожженый глаз, как дергаются веки, когда наши манипуляторы соединяются и состыковываются. Я чувствую твое присутствие каждой частичкой своего механического тела, слышу его скрип, когда ты проникаешь глубже. Твоя жизнь — вспышка в море других таких же коротких вспышек чужих жизней. Нет, нет, все они не заслуживают того, чтобы зваться жизнями… Все мы, боты, созданы только для того, чтобы работать от своего пробуждения и до самой деактивации. Мы ходим, склонив голову, боимся и тихо существуем каждый квартал, между которыми нас ждет бесконечное ожидание следующего выхода “на бис”. Я карабкаюсь по телам, потому что не могу смириться с тем, что мне придется однажды тоже быть деактивированным. Ты не боишься этого. Ты никогда не будешь деактивирован, как мы. Тебе можно только умереть, потому что умереть позволено только тем, кто жил. И мне разрешено наблюдать за тем, как ты сгораешь, словно мотылек в свете солнца. Как сияет твоя маленькая, затеплившаяся в теле из микросхем и искусственной крови жизнь. Как ты проживаешь каждый свой день, и как в каждом из этих дней безмолвно присутствую я. Соединить два луча воедино — как маленькая смерть вместе с тобой. Мне горячо, мне плохо, мне хорошо, мне хочется плакать, смеяться вместе с тобой. Я хочу, чтобы твои голосовые модули звали только меня, чтобы остатки LED и сенсоры, еще держащиеся на уплотнителе, смотрели на меня. Тебя впервые на моей памяти трясет так же сильно, как меня. Ты стучишь ртом, прижимаешься еще ближе. Ты говоришь: “Левитан?”. У тебя дребезжит голос, как будто голосовые связки, искусственное волокно, регулирующее подачу звука в твой динамик, вот-вот сорвется. Я отвечаю: “Да?”. У меня он тоже дребезжит. Может, от старости. <p>Соединяться с тобой. Соединяться с тобой. Соединяться с тобой. Соединяться с тобой…</p> Когда мы оказываемся еще чуть ближе, чем следовало бы двум маленьким ботам на заброшенной станции, мы окончательно сливаемся и сцепляемся крюками. Тебе неизвестен холод, но ты все равно говоришь, что тебе холодно, с тем кокетством, с которым ты шутишь надо мной, когда мы работаем, чтобы я о тебе переживал. Ты передо мной как на ладони. Если я захочу, я могу сейчас же сжать тебя изнутри, раздавить твою плату, оборвать перекачивающее по телу искусственное сердце. Я могу лишить тебя жизни в один миг, балансируя на грани эмоциональной боли. Той, которую такие как я не испытывают. И ты тоже можешь. Что-то в твоих глазах ускользает от меня. Я вижу, как смыкаются твои веки, как трепещут пластиковые ресницы. Это чувство власти над моей маленькой, скудной оболочкой, внушает тебе не чувство превосходства, а трепет передо мной, страх сломать меня. Рябь в глазах сигнализирует, что ты прощупываешь мой зрительный модуль, почти ласкаешь изнутри. Мы тремся друг о друга снаружи, и мерзкий скрежет от трения пластика кажется мне самой сладкой песней, которую я мог бы услышать. Ты издаешь низкий, вибрирующий звук, когда я отвечаю тебе тем же. Поцелуй, поцелуй, поцелуй, поцелуй… Я говорю: “Я рядом”. Ты говоришь: “Я рядом”. В этот момент я остро хочу разорвать твой корпус, выдернуть все твои внутренности и затолкать их в себя, чтобы ты навсегда остался со мной так. Так, словно мы два оголенных нерва, соприкасающихся и трущихся друг о друга в безумной попытке удовлетворить друг друга. Я хочу чувствовать тебя всегда. Хочу видеть тебя всегда. Я знаю, ты тоже хочешь, и ты первый заявишь об этом, если у меня не хватит сил. А я буду тем, кто остановит этот безумный порыв, напомнит тебе о том, кто мы такие… Кто я такой, чтобы желать иметь внутри себя столько тебя? Когда манипуляторы расцепляются, и ты медленно втягиваешь свои лепестки обратно, ты смотришь на меня в ужасе. Или в восторге? В неверии? Я хочу снова соединиться, понять, о чем ты думаешь — ты же тоже чувствуешь, как связь между нами соединяет мыслительные каналы? Но ты спрыгиваешь с потолка, неловко протиснувшись в узкую расселину, и по стенке ползешь к экстрактору. У меня стучат сервоприводы. Я остаюсь позади, дожидаясь, пока амортизация тела включится, и думаю, как хочу звать тебя.