Оголённый провод

Столовая пахла всегда одним и тем же: пережаренным маслом, в котором плавали когда-то котлеты, дешёвой тушёнкой из банок, чьё содержимое даже бродячие собаки на помойке жрать отказывались, и вечным, сладковато-приторным компотом из сухофруктов, который разливался в гранёные стаканы с трещинами на донышках — наверное, единственное, что осталось ещё с советских времён в этой школе, вместе с облупившимися стенами, которые красили в бледно-зелёный цвет раз в пять лет, да и то только потому, что приходила проверка и грозила штрафами. Лариса сидела за столиком у окна, подперев голову рукой, и лениво ковыряла вилкой макароны, которые больше походили на переваренные щупальца какого-то инопланетного существа, чем на то, что можно было назвать человеческой едой. Впрочем, в этой школе человеческого было вообще немного — только лица учеников, застывшие в вечной усталости, только голоса учителей, срывающиеся на крик к концу третьего урока, только запахи — дешёвой синьки, хлорки, и чьей-то безнадёги, которая висела в воздухе гуще, чем дым в курилке за школой. Рядом с ней Ольга энергично наворачивала ту же самую дрянь, но с таким видом, будто это был ужин в ресторане, и Лариса иногда завидовала этой её способности — находить удовольствие там, где его не было, выжимать хоть каплю радости из того, что другие считали дерьмом. Может быть, это было единственное, что помогало Ольге не сойти с ума от того, как они жили — в крошечной двушке на окраине, где мать, если была трезва, могла даже улыбнуться, а если нет — то просто молча смотрела в одну точку на обоях, а отец, когда он был дома, орал на них за то, что они слишком громко дышат, слишком много едят, слишком много места занимают в его квартире, хотя они занимали ровно столько, сколько им было положено по праву рождения — то есть нихуя. — Слышь, Лар, а говорят, что эту новенькую уже сегодня чуть не выперли, — сказала Ольга, жуя и не закрывая рта, потому что в этой школе никто не следил за манерами, и даже учителя жевали с открытыми ртами, когда им перепадало что-то съестное в учительской. — Кого выперли? — спросила Лариса, откладывая вилку, потому что макароны всё равно были несъедобны, и лучше было просто попить чай, который здесь был жидким и горьким, но хотя бы не отравлял организм мгновенно. — Тьфу, бля, новенькую, — Ольга проглотила, вытерла рот рукавом своей ярко-розовой кофты (она любила яркие цвета, чтобы не раствориться в этой серости, чтобы оставаться собой, даже если это «собой» была просто дура, которая громко смеётся и никого не боится). — Ту самую. Каширину. Она в туалете курить полезла, а там как раз была эта — ну, завуч, которая вечно бегает с блокнотом и всех высматривает, кто где и с кем. — И что? — А то, что Каширина послала её нахуй. Лариса усмехнулась. Она представила это лицо — невозмутимое, чуть бледное, с вечно поджатыми губами и прищуренными глазами — как маленькая, похожая на взъерошенного воробья женщина, которая всю жизнь мечтала стать директором, но застряла на должности завуча, и теперь вымещала свои амбиции на школьниках, с упоением выписывая им выговоры и вызывая родителей. Обычно на неё орали, но никто не посылал — потому что боялись последствий, а последствия были простыми: вызов родителей, которые либо не приходили, либо приходили и сами начинали орать на детей, а дети потом злились на того, кто их подставил. — И что завуч? — А ничего, — Ольга отпила компот, скривилась и поставила стакан обратно. — Сказала, что она ей это припомнит, и ушла. А Каширина докурила и вернулась в класс как ни в чём не бывало. Лариса повернула голову к окну, за которым было такое же серое, как и всегда, небо, и подумала, что эта новенькая, наверное, либо совсем дура, либо ей действительно плевать на всё — на школу, на оценки, на будущее, потому что у таких людей, как она, будущего просто нет, и они это знают, и поэтому ведут себя так, будто каждый день может стать последним. — А ты с ней сидишь? — Ага, — Лариса пожала плечами. — Сказали работать вместе. Проект по литературе. — Охренеть, — Ольга присвистнула. — Она же даже книжки в руках не держала, наверное. — Значит, научится. Ольга хотела что-то сказать, но в этот момент дверь столовой с грохотом распахнулась, и на пороге появилась она — Татьяна, собственной персоной, в своей вечной серой толстовке с надвинутым на глаза капюшоном, из-под которого выбивались спутанные светлые волосы, грязные и безжизненные, как пакля. В руках она держала поднос, на котором лежали хлеб, стакан компота и какая-то запечённая масса, отдалённо напоминавшая запеканку, хотя по виду — скорее кусок линолеума. Она обвела глазами зал, и этот взгляд — тяжёлый, почти болезненный — заставил несколько человек инстинктивно опустить головы, кто-то наоборот — выпрямиться и начать смотреть прямо перед собой, как будто ничего не случилось, но Лариса заметила, как напряглись плечи у парней из десятого, которые обычно вели себя как хозяева жизни, а сейчас вдруг стали очень тихими и незаметными. Татьяна направилась к их столику. Не спросила, можно ли сесть. Просто поставила поднос и плюхнулась на стул напротив Ларисы. — Ты не против? — спросила она, но в голосе не было вопроса, просто формальность, которую нужно было соблюсти, чтобы потом не сказать, что её не предупреждали. — Нет, — ответила Лариса, взяв свой стакан с чаем, чтобы занять руки. — Садись. Ольга вылупилась на неё, потом перевела взгляд на Татьяну, потом обратно на Ларису, но ничего не сказала — только пожала плечами и снова принялась за макароны, которые, казалось, не заканчивались, сколько бы она ни ела. Татьяна отодвинула тарелку с запеканкой подальше — даже не попробовала, даже вилку не взяла. Достала из кармана пачку сигарет, положила на стол, и они лежали там, как вызов — смотрите, мне плевать, что здесь нельзя, я делаю, что хочу, а вы все — мусор. — Ты курить собираешься прямо здесь? — спросила Ольга, поднимая бровь. — А че? — Просто не хочу, чтобы сюда пришла ментура и всех нас выпиздила. — Не выпиздит, — лениво ответила Татьяна. — У них на это кишка тонка. Учителя — трусы, они только орать умеют, а бить нет. — А ты умеешь? — спросила Лариса, и в её голосе не было вызова, простое любопытство, потому что ей действительно было интересно, что за человек сидит напротив. Татьяна посмотрела на неё. Взгляд был долгим, изучающим, и в нём не было той злости, с которой она смотрела на остальных — только усталость и какая-то странная, почти детская растерянность, как будто она сама не понимала, почему сидит здесь, с этими двумя, в этой вонючей столовой, вместо того чтобы пойти в туалет и курить в одиночестве. — Умею, — наконец сказала она. — Если довести. — А мы доведём? — усмехнулась Ольга. — Вам — не надо, — ответила Татьяна, и это было сказано так просто, без пафоса, без попытки понравиться или притвориться кем-то другим. — Вы не бесите. Пока. — Спасибо за честность, — сказала Лариса, и впервые за этот разговор улыбнулась — не снисходительно, не вежливо, а искренне, потому что новенькая была неожиданно прямой, а Лариса ценила прямых людей больше, чем всех этих дипломатов, которые улыбаются в лицо, а за глаза плюют в спину. Они сидели втроём — три девушки, которых жизнь не баловала, и каждая из них знала, что такое боль, голод, унижение, и каждая выбрала свой способ выживать: Ольга — смеяться, Лариса — наблюдать, Татьяна — бить. И этот странный треугольник должен был либо рухнуть через неделю, либо выстоять до конца учебного года, а может быть, и дольше. *** Лариса ненавидела убираться. И спортзал ненавидела. И эту тупую физкультурницу, которая вечно их на дежурство ставила, потому что её собственная лень заела уже до печёнок. Но сказать ничего нельзя — скажешь, запишут в двоечники, начнут родителей вызывать. А родители.. ну, блядь, лучше их вообще не трогать, потому что мать и так вечно пьяная, а отца лучше не бесить, он и трезвый мудак, а пьяный так вообще руки распускает. Татьяна шла за ней по коридору, не отставая, но и не обгоняя. Шаркала своими разваливающимися кроссовками по линолеуму, и этот звук бесил Ларису — шарк-шарк-шарк, будто кто-то кошку за хвост тащит. — Че ты плетёшься как старуха, — бросила Лариса, не оборачиваясь. — А че ты впереди прёшь, будто королева, — огрызнулась Татьяна. — Пробку не возьмёшь, блядь. — Катись нахуй. — Сама катись. Лариса хотела что-то ответить, но тут они подошли к спортзалу, и она толкнула тяжёлую железную дверь, которая вечно скрипела так, что уши закладывало. Внутри было холодно и пахло как в склепе — сыростью, старой краской и чьими-то грязными носками, которые забыли в раздевалке ещё на прошлой неделе. Татьяна плюхнулась на скамейку у стены, вытащила пачку сигарет, но не закурила — просто покрутила её в руках, как будто ждала, когда Лариса начнёт её за это ебать. Лариса не начала. Ей было похуй. Курит — не курит, её дело. — Ну и чё делать? — спросила Татьяна, кивнув на швабры и вёдра в углу. — Тебе везде подтирать, я пас. — С хуя ли ты пас? — Лариса взяла швабру, сунула её в ведро, налила воды. — Мы обе тут, дежурство. Училка сказала. — Училка — хуйня. Я слушаюсь только когда хочу. — О, героиня, блядь. — Лариса усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Комсомолка. Герой труда. — А ты зачем слушаешься? — Татьяна сплюнула на пол. Прямо на паркет. Лариса посмотрела на её плевок, потом на Татьяну. — Ты чё? — А ты чё, реально думаешь, что мне не похер? — Мне похер, кто ты, но это говно с пола уберёшь. — Заставь. Лариса поставила ведро, подошла к Татьяне и уставилась на неё сверху вниз. Татьяна не встала. Просто задрала голову и усмехнулась. — Чё уставилась? — Смотрю, как ты тут геройствуешь. Сидишь на жопе ровно, а других заставляешь за тебя работать. — А ты чё, пахать на меня будешь? — Нет, — Лариса развернулась, снова взяла швабру. — Но и на тебя не буду. Хочешь — помогай, а хочешь — вали нахуй, я сама отчитаюсь. — Идиотка, — сказала Татьяна, но с места не сдвинулась. Лариса начала мыть пол в дальнем углу, где всегда было грязнее всего — там, где стояли маты и где мелкие гниды из параллели курили втихаря. Она работала молча, чувствуя спиной взгляд Татьяны — тяжёлый, прожигающий, злой. Тишина висела в воздухе, как туман над кладбищем, и эта тишина была громче, чем если бы они орали друг на друга. — Какую книжку ты читала? — вдруг спросила Татьяна. — Чё? — Лариса не поняла, с какого хуя она это спросила. — Ну, на прошлой неделе. У тебя была книжка. Толстая такая. Я видела. — Война и мир. — Ужас. — А ты чё читаешь? — Смс-ки. Лариса не выдержала и заржала — коротко, нервно, как тявканье. Татьяна посмотрела на неё, сначала нахмурилась, потом тоже усмехнулась. — Чё ржёшь, дура? — Ты тупая, Каширина. — А ты умная? Умные в интернатах не сидят, умные на олимпиады ездят, — Татьяна встала, подошла ближе. Лариса выпрямилась, прислонившись к швабре. — Я не в интернате сижу. Я здесь живу. И ты здесь живёшь. Мы все в одной жопе. — Моя жопа глубже, чем твоя, — Татьяна говорила это с вызовом, но в её голосе не было злости, была какая-то тоска, которую она пыталась скрыть за грубостью. Лариса это чувствовала, но ничего не сказала. — Ладно, кончай страдать, бери тряпку, — она кивнула в сторону ведра. — До конца уроков дотерпим, и пойдём по домам. Поделаем вид, что друг друга не знаем. — Я ни с кем не вожусь, — ответила Татьяна, но всё равно взяла тряпку. — И тебе не советую. — А я и не вожусь. Они работали рядом, почти касаясь плечами, но никто не говорил ни слова. Слышно было только, как мокрая тряпка скользит по старому дереву, как шуршит её по полу, как где-то далеко за окном сигналит машина, наверное, кто-то кого-то подрезал, о чём-то кричит, но это было так далеко, что казалось нереальным, будто фильм про другую жизнь, где у людей есть дела поважнее, чем мытьё полов в проклятом спортзале. А потом Татьяна сделала это. Просто взяла и толкнула Ларису в плечо. Не сильно, но так, чтобы она пошатнулась. Лариса не упала, удержалась, обернулась. — Чё ты делаешь, дура? — Проверяю, насколько ты крепкая, — Татьяна усмехнулась, но глаза оставались холодными. — Отвали. — А то чё? Лариса ничего не ответила. Просто продолжила мыть пол. Татьяна не выдержала такой наглости — того, что её игнорируют, когда она пытается спровоцировать. — Ты чё, глухая, блядь? — она толкнула сильнее. Лариса пошатнулась, но снова устояла. — Я с тобой говорю! — А я не хочу с тобой говорить. — А я хочу, чтобы ты ответила! — Татьяна развернула её за плечо, и Лариса оказалась к ней лицом. Они стояли так близко, что Лариса чувствовала запах её дыхания — дешёвые сигареты, мятная жвачка, злость. — Чё ты хочешь, Каширина? — спросила Лариса устало. — Чё ты пристала? — Я хочу, чтобы ты меня боялась. — Не дождёшься. — Тогда я хочу, чтобы ты ударила. — А смысл? — А тебе всё равно? На всё? — Мне давно всё равно, — ответила Лариса, и в этот момент Татьяна заехала ей. Кулак пришёлся в ключицу, и Лариса отлетела назад, поскользнулась на мокром полу и грохнулась на спину. Затылок ударился о паркет, и в глазах потемнело. На секунду, на две. Она лежала, смотрела в потолок, на котором были трещины и старые следы от мячей, которые когда-то туда залетали. На секунду ей показалось, что она сейчас заплачет, но не от боли, а от всего. От этой школы, от этой жизни, от того, что она снова лежит на полу, а кто-то стоит над ней и сжимает кулаки. — Вставай, — услышала она голос Татьяны. — Вставай, сука, или ты слабая? Лариса села. Потёрла затылок. — Ты дура, Каширина, — сказала она. — Конченная дура. — Ага, — Татьяна опустилась на корточки перед ней. — Но ты всё равно встала. Значит, не сломалась. — Нахуй ты меня ударила? — Потому что ты не боишься. А я хочу, чтобы ты боялась. — Татьяна говорила это просто, как будто объясняла, почему дважды два — четыре. — Если ты не боишься, ты меня не уважаешь. А если не уважаешь, то ты мне не нужна. — А я тебе и не нужна, — сказала Лариса, поднимаясь на ноги. — Иди ты нахуй. — Ты иди. — Сама иди. — Всё сама да сама, — усмехнулась Татьяна, и вдруг протянула руку. — Вставай уже. Пол холодный. Лариса посмотрела на её руку. На грязные пальцы, на сбитые костяшки, на царапины. Потом взяла. Татьяна помогла ей подняться. Они стояли в грязном спортзале, на мокром полу, и смотрели друг на друга. В окно уже заглядывали сумерки, серые, тяжёлые, как будто день умирал медленно и нехотя. Лариса знала, что через полчаса прозвенит звонок, и они разойдутся. Татьяна уйдёт в свою общагу или куда она там живёт, а она вернётся домой, где мать будет спать в грязной одежде, а отец — орать на неё за то, что она не успела разогреть ужин. — Спасибо, — сказала Лариса. — За чё? — Что ударила. Теперь понятно, что ты за человек. — И кто же я? — Такая же, как я. Только злее. Татьяна не ответила. Сплюнула на пол — теперь уже в другой угол — и пошла за тряпкой. — Давай уже, — буркнула она, становясь на колени. — Мой. Пока я не передумала и не вмазала тебе ещё раз. Лариса усмехнулась. — Только попробуй. Они мыли пол дальше. Иногда — молча, иногда — переругиваясь, но тихо, в полголоса, так, чтобы никто не услышал. — Ты читала «Преступление и наказание»? — спросила Лариса, выжимая тряпку. — Нахуй оно мне сдалось? — Там мужик старуху убил. — И чё? — Ему потом хуёво стало. Он мучился. — А меня не будет мучить, — ответила Татьяна, и Лариса не поняла, говорит она про старуху или про себя. Она не стала уточнять. Потому что боялась ответа.