Оголённый провод

Комната была маленькой, душной, и воздух в ней казался тяжёлым, как одеяло, которое накинули на плечи и забыли снять. Лариса сидела на краю кровати, вцепившись пальцами в край матраса, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как будто оно пыталось выпрыгнуть наружу и убежать, потому что оставаться в этом теле было слишком страшно, слишком волнительно, слишком неправильно и правильно одновременно. Татьяна стояла у окна, курила, выпуская дым в форточку, и её силуэт был резким, почти агрессивным на фоне серого, осеннего неба, которое уже давно потемнело, и только редкие фонари освещали двор своими тусклыми, жёлтыми глазами. — Че сидишь? — спросила Татьяна, не оборачиваясь, и её голос был хриплым, как будто она не говорила несколько часов, а только курила и молчала. — А куда мне ещё сесть? — ответила Лариса, и её голос прозвучал слишком тонко, слишком жалко, и она ненавидела себя за этот звук, за то, что не может быть спокойной, как Татьяна, которая, казалось, вообще ничего не чувствовала — ни страха, ни волнения, ни этого дурацкого, липкого ожидания, которое разливалось по телу, как горячий воск. — Рядом со мной, — сказала Татьяна и повернулась, и в её глазах не было ни вызова, ни насмешки, только какая-то странная, почти детская уверенность, что всё должно быть именно так, как она сказала, и никак иначе. Лариса не двигалась. Она смотрела на Татьяну, на её короткие, торчащие в разные стороны волосы, на её бледное, уставшее лицо, на её руки, которые висели вдоль тела, и пальцы слегка подрагивали, как будто она тоже нервничала, просто лучше это скрывала, потому что умела, потому что привыкла, потому что в её жизни не было места слабости — слабость убивала, слабость означала смерть, а она ещё не была готова умирать. — Иди сюда, — сказала Татьяна, и это был не приказ, а приглашение, и Лариса почувствовала, как её ноги сами поднимаются с кровати, как она делает шаг, потом другой, потом третий, и вот она уже стоит напротив Татьяны, так близко, что чувствует запах сигарет и дешёвого шампуня, и ещё чего-то острого, почти лекарственного, как будто Татьяна пила какие-то таблетки, чтобы успокоить нервы, но они не помогали. — Чего ты хочешь? — спросила Татьяна, и её голос был тихим, почти шёпотом, и от этого шёпота у Ларисы мурашки побежали по спине, и она не знала, что ответить, потому что она хотела многого, но не умела говорить о своих желаниях, не умела просить, не умела брать. — Не знаю, — ответила она, и это было честно, потому что она действительно не знала — хотела ли она, чтобы Татьяна поцеловала её, или чтобы они просто стояли так, или чтобы всё исчезло, и она оказалась дома, в своей постели, и этот день никогда не наступал. — А я знаю, — сказала Татьяна, и она взяла её за руку, и её ладонь была горячей и шершавой, и пальцы сжали запястье Ларисы так сильно, что стало почти больно, но эта боль была приятной, потому что она напоминала о том, что это происходит на самом деле, а не в каком-то дурацком сне, который рассеется с первыми лучами солнца. — И чего ты хочешь? — спросила Лариса, и её голос дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь, за то, что не может быть такой же смелой, как Татьяна, которая, казалось, ничего не боялась. — Тебя, — ответила Татьяна, и она не улыбнулась, не отвела взгляд, не попыталась смягчить сказанное шуткой или насмешкой, потому что не умела, потому что не хотела, потому что врать было слишком сложно, а она привыкла решать всё просто и быстро — удар, ещё удар, победа, или удар, ещё удар, поражение, но здесь не было ударов, не было победителей и побеждённых, были только они двое, и эта маленькая, душная комната, и это странное, липкое чувство, которое росло между ними, как сорняк, и которое они не могли вырвать, потому что корни ушли слишком глубоко. Лариса смотрела на неё, и внутри неё что-то оборвалось, а потом собралось заново, и она вдруг поняла, что ждала этих слов, сама того не осознавая, ждала, боялась, надеялась, и теперь, когда они прозвучали, ей стало и страшно, и легко одновременно, как будто она наконец-то сбросила с плеч тяжёлый груз, который тащила на себе много лет, и теперь могла дышать полной грудью, даже если воздух вокруг был спёртым и горьким от табачного дыма. — Ты дура, — сказала она. — Сама дура, — ответила Татьяна, и она наклонилась и поцеловала её, и этот поцелуй был не таким, как в прошлый раз — не грубым, не неумелым, а каким-то... осторожным, что ли, как будто она боялась сделать больно, как будто она боялась, что Лариса исчезнет, если она нажмёт слишком сильно. Лариса ответила на поцелуй, и её руки сами собой поднялись и обхватили Татьяну за шею, и она чувствовала, как дрожат её пальцы, как дрожат губы, как дрожит всё её тело, и не могла остановить эту дрожь, потому что это была не дрожь страха, а дрожь желания, которое она сдерживала так долго, что теперь оно вырывалось наружу, и его было так много, что она захлёбывалась в нём, тонула, задыхалась, и Татьяна была единственной, кто мог вытащить её на поверхность. — Бля, — прошептала Татьяна, отрываясь от её губ, и её голос был хриплым, сорванным, как будто она только что пробежала марафон или прокричала что-то на весь стадион. — Ты как? — Нормально, — ответила Лариса, и она сама не знала, нормально ли это — стоять в полумраке чужой комнаты, целоваться с девушкой, которую она раньше боялась, которую ненавидела, которую хотела ударить, а теперь хотела только одного — чтобы Татьяна не останавливалась, чтобы она продолжала, чтобы они забыли обо всём на свете — о школе, о слухах, о родителях, о будущем, которого, возможно, не будет. Татьяна смотрела на неё, и в её глазах горел тот самый огонь, который Лариса видела в ней каждый раз, когда они смотрели друг на друга, и этот огонь согревал, и этот огонь обещал, что всё будет хорошо, даже если сейчас всё было плохо, даже если завтра они проснутся и поймут, что совершили ошибку, и разбегутся в разные стороны, и больше никогда не увидятся. — Ты красивая, — сказала Татьяна, и она провела пальцами по щеке Ларисы, и это прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что у Ларисы перехватило дыхание. — И ты, — ответила Лариса, и она улыбнулась, и её улыбка была такой же неуверенной, такой же неловкой, как и всё, что происходило между ними, но она была настоящей, и этого было достаточно. — Врушка, — сказала Татьяна, и она снова поцеловала её, и этот поцелуй был глубже, настойчивее, и её язык скользнул в рот Ларисы, и Лариса застонала тихо, почти неслышно, но Татьяна услышала и застонала в ответ, и этот звук, низкий, гортанный, заставил Ларису забыть обо всём на свете. Татьяна стянула с неё кофту, неуклюже, зацепившись тканью за уши, и они оба засмеялись, и этот смех был таким глупым, таким нервным, но он разрядил напряжение, и Лариса почувствовала, как её плечи расслабились, как исчезла тяжесть, которая давила на неё весь день, и она вдруг поняла, что ей не страшно, что ей хорошо, что она хочет, чтобы это продолжалось, чтобы Татьяна не останавливалась, чтобы они были здесь и сейчас, и никто не мог их тронуть. — Помоги, — сказала Лариса, и она потянулась к футболке Татьяны, и та помогла ей стянуть её, и Лариса увидела её плечи, её ключицы, её руки, и у неё перехватило дыхание, потому что Татьяна была красивой, не той красивой, которую показывают в фильмах, а какой-то своей, грубой, настоящей, с синяками на рёбрах и царапинами на руках, и эти царапины, эти синяки, эта бледная, почти прозрачная кожа были такими живыми, такими реальными, что Лариса не могла отвести взгляд. — Че уставилась? — спросила Татьяна, и в её голосе не было злости, только смущение, которое она пыталась скрыть за привычной грубостью. — На тебя, — ответила Лариса, и она провела пальцами по её плечу, и Татьяна вздрогнула, и этот вздох был таким громким, таким откровенным, что Лариса почувствовала, как внутри неё разливается тепло, как огонь, который разгорается всё сильнее и сильнее, и она не знала, как его потушить, и не хотела тушить, потому что этот огонь давал ей силы, давал ей надежду, давал ей то, чего у неё никогда не было — чувство, что она живая, что она может чувствовать, что она может хотеть. Татьяна смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Лариса никогда не видела — не злость, не усталость, а что-то похожее на страх, только страха не было, было что-то другое, более глубокое, более важное, чему у неё не было названия. — Ложись, — сказала Татьяна, и она легла на кровать, и Лариса легла рядом, и они лежали, глядя друг на друга, и их лица были так близко, что Лариса чувствовала дыхание Татьяны на своих губах — горячее, с запахом сигарет и пива, и этот запах уже не казался ей противным, а был каким-то... своим. — Ты боишься? — спросила Татьяна, и её голос был таким тихим, что Лариса едва расслышала слова. — Нет, — ответила Лариса, и она не врала, потому что страх исчез, растворился, испарился, осталось только желание и какая-то странная, почти болезненная нежность, которая разрывала её изнутри. — А я боюсь, — сказала Татьяна, и она взяла Ларису за руку, и её пальцы были холодными и дрожащими, и Лариса сжала их, пытаясь передать ей своё тепло, свою уверенность, свою любовь, которую она не умела называть, но которая была здесь, между ними, в этой маленькой, душной комнате, где пахло табаком и чужой бедой. — Чего ты боишься? — спросила Лариса. — Что ты уйдёшь, — ответила Татьяна, и в её голосе не было кокетства, не было игры, только правда, голая, неприкрытая, такая же грубая, как и она сама. — Что я сделаю что-то не так, и ты уйдёшь. И я останусь одна. Как всегда. — Я не уйду, — сказала Лариса, и она не знала, правда ли это, не знала, что будет завтра, через неделю, через месяц, но сейчас она хотела верить, что не уйдёт, что останется, что они будут вместе, и это было важнее всего. — Обещаешь? — спросила Татьяна, и в её голосе было столько надежды, столько отчаяния, что у Ларисы защемило в груди. — Обещаю, — ответила Лариса, и она поцеловала её, и этот поцелуй был не страстным, не жадным, а каким-то... обещающим, что ли, как печать, которую они поставили на своём хрупком, ненадёжном, но таком важном договоре. Они лежали на кровати, и Лариса чувствовала, как Татьяна гладит её по спине, как её пальцы скользят по позвоночнику, считая позвонки, и каждое прикосновение было как удар током, и она выгибалась, и стонала, и вцеплялась в плечи Татьяны, потому что если бы она не держалась за что-то, она бы, наверное, рассыпалась на мелкие кусочки, которые невозможно собрать. — Ты как? — спросила Татьяна, отрываясь от её губ, и её голос был хриплым, сорванным. — Хорошо, — ответила Лариса, и она не врала, потому что ей было хорошо, так хорошо, как никогда в жизни, хотя она не знала, имеет ли право на это хорошее, заслужила ли она его, и не отнимут ли его у неё завтра, как отнимали всё остальное. Татьяна целовала её шею, её ключицы, её грудь, и Лариса чувствовала, как её губы оставляют влажные, горячие следы, и как тело отзывается на каждое прикосновение, и как внутри неё растёт что-то огромное, почти болезненное, что требует выхода, но она не знала, как дать этому выходу, потому что никогда раньше не чувствовала ничего подобного. — Тань, — прошептала она, и её голос был таким слабым, таким сломанным, что она сама себя не узнала. — М? — Татьяна подняла голову и посмотрела на неё, и её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них горело желание, которое она не могла и, наверное, не хотела скрывать. — Не останавливайся, — сказала Лариса, и Татьяна не остановилась. Она целовала её живот, её бёдра, и её руки гладили ноги, и каждое прикосновение было как удар током, и Лариса выгибалась, и стонала, и вцеплялась пальцами в простыни, потому что если бы она не держалась за что-то, она бы, наверное, рассыпалась на мелкие кусочки, которые невозможно собрать. — Больно? — спросила Татьяна, когда её пальцы коснулись самого чувствительного места, и Лариса закусила губу, чтобы не закричать. — Нет, — ответила она, и это была правда — не больно, а странно, непривычно, как будто её тело принадлежало кому-то другому, и она только наблюдала со стороны за тем, что происходит, но не могла вмешаться, не могла остановить, не могла ничего изменить. Татьяна двигалась медленно, неуверенно, и Лариса чувствовала, как её пальцы дрожат, как она боится сделать что-то не так, и эта дрожь была такой трогательной, такой неожиданной для той, кто всегда была сильной, кто всегда била первой, кто никогда не показывала слабости. — Ты дрожишь, — сказала Лариса, и она погладила Татьяну по лицу, и та закрыла глаза и прижалась щекой к её ладони, как бездомный котёнок, который наконец нашёл тёплое место. — Заткнись, — ответила Татьяна, но в её голосе не было злости, только усталость и какая-то странная, почти детская благодарность за то, что Лариса не отталкивает её, не смеётся, не говорит, что они обе ненормальные, что это неправильно, что так нельзя, что их исключат из школы, что родители убьют их, что слухи убьют их, что жизнь убьёт их, если они не убьют друг друга первыми. Лариса чувствовала, как её тело постепенно успокаивается, как сердце перестаёт колотиться, как дыхание становится ровным, глубоким. Она лежала на кровати, глядя в потолок, на котором трещины расходились в разные стороны, как паутина, как карта неизвестной страны, в которую она никогда не попадёт, потому что у неё нет денег, нет билетов, нет даже желания куда-то ехать, потому что весь мир для неё сейчас умещался в этой маленькой, душной комнате, где пахло табаком и чужими проблемами. — Ты как? — спросила Татьяна, и её голос был тихим, почти неслышным. — Нормально, — ответила Лариса, и она повернула голову и посмотрела на неё. — А ты? — Тоже, — сказала Татьяна, и она улыбнулась — криво, неуверенно, но искренне, и Лариса улыбнулась в ответ, и они лежали, держась за руки, и молчали, и это молчание было не тяжёлым, не неловким, а каким-то правильным, что ли, как будто они наконец-то нашли то, что искали, и теперь могли просто быть рядом, не доказывая ничего ни себе, ни друг другу. — Спокойной ночи, — сказала Лариса. — Спи уже, — ответила Татьяна, и она закрыла глаза, и Лариса закрыла глаза, и они уснули, держась за руки, и им снились разные сны, но в этих снах, наверное, было одно и то же — они были вместе, и их никто не мог разлучить, потому что они сами выбрали друг друга, и этот выбор был единственно правильным в их жизни, даже если вся их жизнь была одной сплошной ошибкой. *** Они сидели на кровати, доедали остывшие макароны прямо из кастрюли, потому что мыть посуду было лень, и смотрели в окно, за которым уже начинало темнеть, и этот ранний осенний вечер накрывал город своей серой, тяжёлой пеленой, зажигал фонари и заставлял людей бежать по домам, чтобы успеть до того, как станет совсем холодно. Лариса смотрела на Татьяну, на её бледное, усталое лицо, на её руки, которые держали кастрюлю, и думала о том, что этот момент, наверное, останется с ней навсегда — грязная комната, запах табака, две дуры, которые не знают, что делать со своей жизнью. — Слушай, — сказала Лариса, откладывая ложку в сторону. — А поехали отсюда. — Куда? — спросила Татьяна, даже не поднимая головы, потому что она думала, что Лариса шутит, или что это очередная глупая идея, которая умрёт, не родившись, как и все остальные. — Не знаю, — ответила Лариса, и она действительно не знала, но это незнание не пугало её, а наоборот, придавало сил, потому что если ты не знаешь, куда идёшь, значит, тебе всё равно, в какую сторону двигаться, главное — двигаться. — В другой город. Где нас никто не знает. Где мы можем начать всё сначала. — Ты чё, серьёзно? — Татьяна подняла голову и посмотрела на неё, и в её глазах было не удивление, а какая-то странная, почти детская надежда, которую она пыталась спрятать, но не могла. — Серьёзно, — сказала Лариса, и она взяла Татьяну за руку, и её пальцы были холодными, и она сжала их, пытаясь передать свою уверенность, свою решимость, своё желание вырваться из этого серого, душного города, который давил на них, как бетонная плита, которую невозможно сдвинуть. — Это бред, — сказала Татьяна, но она не убрала руку, и это было маленькой победой. — У нас нет денег. У нас нет работы. У нас нет ничего. — У нас есть мы, — ответила Лариса. — И это больше, чем было у нас всегда. Татьяна молчала. Она смотрела на их переплетённые пальцы, на свои грязные, обкусанные ногти, на старые шрамы от драк, и думала о том, что Лариса права — у них никогда ничего не было, только они сами, и эта пустота, которая окружала их с детства, и теперь, когда они нашли друг друга, может быть, это и есть тот самый шанс, которого они ждали, сами того не осознавая. — А поехали, — вдруг сказала она, и её голос был таким тихим, таким неуверенным, что Лариса сначала не поняла, что она согласилась. — Чего? — переспросила она, боясь поверить. — Говорю, поехали, — повторила Татьяна, и её голос стал громче, увереннее, как будто она сама удивлялась тому, что говорит, но не могла остановиться. — Хули мы здесь сидим? Всё равно выгнали. Всё равно ничего нет. А там... там тоже ничего нет. Но там хотя бы новое. Лариса смотрела на неё, и её глаза наполнились слезами — не от боли, не от страха, а от того, что она вдруг поняла: они действительно могут уехать, могут начать всё сначала, могут быть счастливы, даже если это счастье будет маленьким, грязным, неудобным, но своим. — Когда? — спросила она, вытирая слёзы рукавом, и улыбнулась. — А чё ждать? — Татьяна встала, подошла к шкафу и достала свой старый, потрёпанный рюкзак. — Давай сейчас. Соберём вещи и на вокзал. Пока не передумали. — А деньги? — спросила Лариса, вставая и начиная собирать свои немногочисленные вещи, которые разбросала по комнате за эту ночь. — Найду, — ответила Татьяна, и она сказала это так уверенно, так твёрдо, что Лариса поверила — не потому, что Татьяна была богатой или везучей, а потому, что она была упёртой, и когда она что-то решала, она доводила это до конца, даже если это что-то было безумным и нереальным. Они собрались за час. Две сумки, пачка сигарет, зажигалка, немного мелочи, которую Татьяна нашла в карманах куртки, и огромное, почти детское желание сбежать, вырваться, начать новую жизнь, в которой не будет ни этой школы, ни этих слухов, ни родителей-алкоголиков, ни этого вечного, давящего чувства, что ты никому не нужен. На вокзале было людно, шумно, пахло пирожками и дешёвым кофе, и этот запах смешивался с запахом железной дороги и дальних странствий, и Лариса чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, потому что это был первый раз в её жизни, когда она делала что-то не под давлением обстоятельств, а по своему желанию, потому что она хотела, потому что она выбрала, потому что она решила, что достойна большего, чем эта серая, безысходная жизнь. — Какой билет? — спросила Татьяна, глядя на табло, на котором мигали названия городов, и эти названия были как двери в другие миры, в другие жизни, в другие возможности. — До первой остановки, — ответила Лариса. — А там посмотрим. — Рискованно, — усмехнулась Татьяна. — А ты не любишь риск? — Люблю, — Татьяна взяла её за руку, и они подошли к кассе, и купили два билета до маленького, ничем не примечательного города, о котором они ничего не знали, но который был для них сейчас как обещание, как надежда, как билет в новую жизнь, где они могли быть собой, не оглядываясь на прошлое, не боясь будущего. Поезд прибыл через двадцать минут. Старый, грязный, с ободранными сиденьями и запахом, который невозможно было перебить, но Лариса смотрела на него, как на что-то прекрасное, как на спасательный круг, который бросили утопающему, и она уцепилась за него обеими руками, боясь отпустить. Они зашли в вагон, сели у окна, и поезд медленно тронулся, и город начал удаляться, становясь всё меньше и меньше, и вскоре за окном потянулись поля, леса, маленькие деревни, и небо стало шире, и воздух стал чище, и Лариса чувствовала, как тяжесть постепенно уходит из её плеч, как исчезает страх, который преследовал её всю жизнь, и как на смену ему приходит что-то новое, светлое, почти забытое — надежда. — Ты как? — спросила Татьяна, глядя на неё. — Хорошо, — ответила Лариса, и она не врала, потому что ей было хорошо, так хорошо, как никогда в жизни, хотя она не знала, что их ждёт впереди, и боялась этого, и радовалась этому одновременно. — Я устала, — сказала Татьяна, и она положила голову на плечо Ларисы, и закрыла глаза, и её дыхание стало ровным, глубоким, и Лариса чувствовала, как её веки тяжелеют, как сон подступает к ней, медленный, тяжёлый, такой желанный после всего, что случилось за эти дни. Она не спала. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо огни, на тёмные силуэты деревьев, на бесконечное, чёрное небо, на котором зажигались первые звёзды, и думала о том, что этот поезд везёт их не просто в другой город — он везёт их в другую жизнь, в которой они могут быть счастливы, даже если это счастье будет маленьким и недолгим, но оно будет их, и никто не сможет его отнять. Татьяна спала, и Лариса смотрела на неё, на её бледное, уставшее лицо, на её короткие, торчащие в разные стороны волосы, на её губы, которые были слегка приоткрыты, и она вдруг поняла, что любит её — не за что-то, а просто потому, что она есть, потому что она рядом, потому что она держит её за руку даже во сне, и это тепло, которое исходит от неё, согревает Ларису сильнее, чем любой огонь, сильнее, чем любая надежда, сильнее, чем сама жизнь. — Всё будет хорошо, — прошептала она, и она не знала, кому говорит эти слова — Татьяне, себе или просто этому бесконечному, чёрному небу, которое смотрело на них своими холодными, далёкими звёздами. — Всё будет хорошо. Поезд стучал колёсами, и этот стук был как сердцебиение, как пульс новой жизни, которая начиналась прямо сейчас, в эту минуту, в этом старом, грязном вагоне, где пахло железом и чужими судьбами. Лариса закрыла глаза, и ей показалось, что она слышит, как где-то вдалеке поёт птица, хотя ночью птицы не поют, и это была, наверное, просто её фантазия, но ей хотелось верить, что это правда, что этот звук — знак, что всё будет хорошо, что они не зря уехали, не зря бросили всё, не зря рискнули. Она улыбнулась и тоже закрыла глаза, и поезд нёс их вперёд, в неизвестность, в новую жизнь, и им было страшно, и им было хорошо, и они были вместе, и это было важнее всего, потому что вместе можно было пережить всё — и прошлое, и настоящее, и будущее, которое, возможно, будет не таким страшным, как они думали, а возможно, и таким же, но это уже не имело значения, потому что они не были одни. — Я люблю тебя, — прошептала Лариса, но Татьяна не услышала, потому что спала, и Лариса была рада этому, потому что она не была уверена, что готова произнести эти слова вслух, при всех, при свете дня, но здесь, в темноте, под стук колёс, она могла позволить себе эту слабость, эту нежность, эту любовь, которую она прятала так долго, что уже забыла, как она выглядит. Поезд ускорялся, и город остался далеко позади, и впереди была только ночь, и звёзды, и бесконечные поля, и надежда, и страх, и любовь, и они вдвоём, и это было началом чего-то нового, чего-то страшного, но такого важного, что без него их жизнь была бы пустой и бессмысленной.