How deep is your hate

Я заслонил тебе солнце, я заменил тебе социум

И наступая на горло, я перекрыл тебе воздух

Эта клетка открыта с обеих сторон

Только мы никуда из неё не уйдем

Эта камера пыток — наш будущий дом

Ведь у нас всё серьёзно

(Нейротоксин — DEEP-EX-SENSE)

Первое о чем он думает, соглашаясь на шоу Мишина — конечно, там ведь будет он. Очевидно, как божий день. И от этого не менее... что? Петя думает об этом: день, второй, третий. Пытается понять — а как он к этому относится? И, как бы это не было удивительно — не может найти ответов. Как это обычно бывает в случае с Женей Семененко. Он весь — сплошная загадка, которую можно гадать вечность. Хотя, зная Женю хоть немного (чуть-чуть то за это время Петя заслужил его узнать!), он больше походил на того сфинкса из мифов, загадывающего загадки и убивающего всех, кто не может их разгадать. Если бы Женя постиг такой дар — Пете оставалось бы жить ровно до их первой случайной встречи в коридоре арены. А в целом, так оно и было. Пересеклись они как раз в коридоре арены, Петя увидел Женю в костюме... чего? Он так и не понял, что это, но, видимо что-то крутое, раз Женя облачился в это, припахав с собой ещё и суперкоманду из двух человек, в лице Ромы и Сони. Видя его, Женя сухо кивнул и быстро перевел взгляд на трущегося рядом Рому, что-то восторженно затирающего Жене. Это тоже Петю веселило — Женя в компании юниорчиков. С ними он был другой: улыбался, шутил, наверное, давал какое-то авторитетное мнение, за что они его ценили и уважали — ещё бы, двукратный чемпион страны, один из топов сборной! С Петей Женя был не такой: он улыбался язвительно, с горько-садисткой усмешкой, смеялся холодно, так, что стыло что-то в груди, и подбородок всегда вздергивал гордо и уверенно, смотря на него снизу вверх, но по ощущениям — возвышаясь на две головы. У Жени было и второе состояние — когда он приходил сам. Точнее, не так. Он никогда не приходил сам, но делал всё, чтобы Петя пришел к нему. И Петя всегда приходит, потому что... это же Женя, а как по-другому? Приезжая в Юбилейный, Петя, хорошо знакомый с теорией вероятности, готов был зарядить всё своё золото этого сезона на то, что уедет он отсюда не один. И, когда Женя подходит к нему в темноте арены, пока он смотрит прокат Влада — Петя готов повысить шансы до рекордных процентов. Женя всё ещё облачен в этот очень странный забавный костюм с шипами (как позже Петя выяснил — это была бензопила! С ума сойти.), а позади всё ещё крутятся те же помощники в лице Ромы с Соней. Он что, всегда катает номера только на троих? Почему его ни разу не звали? Или надо самому записываться? — Ты наконец-то соизволил придумать новый показательный, — хмыкает Петя, окидывая его взглядом, хотя, признаться честно, Петя и сам не лучше — катает трансформера с прошлой весны. Но, объективности ради, Женя фантом мучает намного дольше, с какого вообще уже года? — Зато ты я смотрю нет, — в тон ему отзывается Женя, тоже окидывая взглядом его костюм для Лунной сонаты, — костюмчик ничего. Программу не помню. — Прости, про костюмчик того же сказать не могу, — хмыкает Петя, не удержавшись, щелкает пальцем по «лопасти» костюма, торчащей от его ладони. Женя недовольно одергивает руку, замахиваясь. — Руки отпилю, — предупреждает он, сверкнув глазами, — и костюмы не главное, главное, что делают те, кто в них. И, никак не комментируя свой философский порыв, уходит к своей суперкоманде, оставляя Петю переваривать этот сомнительный «смол-ток». Возможно, именно этот диалог и заставляет Петю задержаться на арене на Женин прокат или Пете нужно прекратить обманывать хотя бы себя, и признаться уже, наконец, что Женины прокаты он смотрит всегда. Но программа действительно... хороша. Петя мысленно называет такие программы Жени бесоебством — когда он выходит, делает какую-то херню, и это получается очень классная херня, вызывающая бешеные овации у зрителей. Даже Петя сам лениво хлопает, чтобы, конечно, никто не подумал, что ему нравится. Он уже почти готов вынести итоговый вердикт — необычная программа, Жене идет, хотя Жене он об этом, конечно же, не скажет, можно идти? Но с Женей, как оно обычно бывает, расслабляться нельзя даже на секундочку и, стоит Пете усыпить бдительность — Женя, в рамках своего номера, конечно, падает спиной на лёд, имитируя смерть? Конец показательного? Лучше бы был конец номера, потому что когда Соня подъезжает к нему и хватает его за край длиннющего галстука, вшитого в рубашку — Петя понимает, что конец, кажется, сейчас придет ему. Соня дёргает его за галстук и Женя прогибается ей навстречу, оторвав спину ото льда. Петя не знает, как так удачно сложилось, но он оказался именно с той части арены, когда данное Женино представление он может видеть во всей красе: улавливает каждую секундочку того, как Женя, под крики с трибун на новый импульс, сильнее откидывает голову на лёд, открывая шею и разбрасывая свои отросшие пряди по льду; как он сильнее разводит руки в стороны, делая этот несчастный прогиб к чертовой Соне Муравьёвой. Да блять! Пете хватает жалких пяти секунд номера, чтобы глупо остолбенеть на месте, потому что... Женя, блять. И он знает, что Женя — то еще блять, потому что выходя со льда, он удостаивает его совсем короткого взгляда, по которому Петя легко понимает, что не случайно он так удачно оказался на этой стороне; а Женя, отмечая его подрагивающие руки, лишь позволяет себе довольно хмыкнуть, тут же отворачиваясь. И как ему прикажете на фортепиано сейчас играть?

***

Спроси его кто после, как он доехал до конца шоу, как они добрались до отеля — он вряд ли сможет рассказать. Оказывается, Петя отлично не только катается на автомате, но и играет на фортепиано. Талант не пропьешь, что уж! И всё же, Пете всё это не нравится. У него, всего такого собранного, которого СМИ кличат едва ли не самым спокойным и уравновешенным спортсменом планеты, на самом деле крышу срывает от одного конкретного бессовестного фигуриста, сейчас затаскивающегося вместе с ним в номер. Дверь захлопывается громко и резко — и Петя вжимает Женю в нее сразу, как только они переступают порог, потому что Женя — очень уж хорош и в провокации, и манипуляции. Каждое чертово совместное мероприятие — одно и то же: Женя крутится вокруг, нервируя и распаляя своим присутствием, а руки протяни — его и след простыл. Только потом, после всех официальных частей, звеня от напряжения и раздражения, он позволяет, наконец, дорваться до себя, выглядя при этом так, будто минимум спас пару десятков африканских детей. И как они дошли до этого? Это проклятие одинаковых баллов? Кто там из них двоих на том треклятом интервью говорил про судьбу? Петя сам? Ну, блять. Чертов Красноярск, что уж теперь. Петя искренне ненавидит всё это — то, что каждая их встреча заканчивается перепихоном в ближайшем углу, то, что его от этих мимолётных касаний ведет так, будто Женя бьет его током, да так основательно, тысяч десять ватт минимум. И парадоксально с этим Женю хочется вычеркнуть из своей жизни, судорожно разрывая на части листок, на котором когда-то красивым почерком было выписано его имя. Потому что Женя — его самое настоящее проклятие. За какие интересно грехи? Но пока тот стоит перед ним, улыбаясь так нахально, ни капли не скрывая, что все дороги к тому, чтобы оказать в этой точке были выстроены им, Пете оставалось только не ступать с тропинки, ведущей к очередному зажиманию по углам. Очень заботливо, спасибо вам, о, Евгений Станиславович! Нет, они в этом погрязли вдвоём, и тонуть один Петя не собирается — только вдвоем, попеременно утягивая друг друга на дно. Но пока он собирался утянуть Женю только на кровать, чтобы хорошенько оттрахать, а дальше разберутся потом. В один большой шаг, он снова вжимает его в стену, наконец, целуя, сжимая его лицо в своих руках. Женя тихо выдыхает ему в губы, едва слышно стонет, когда Петя, нагло и бесцеремонно, запускает язык ему в рот. Что Петя замечает на нем сразу, едва он скидывает куртку на пол — чертов галстук. Не тот, за который Соня дергала его в номере — там была лишь имитация галстука, вшитая в рубашку, чтобы ненароком не придушить Женю. Произойди это — Петя бы обязательно возмутился. Если кто и должен задушить его, то канонично сделать это ему. И желательно не на льду. Хотя это тоже было бы достаточно символично. Интересно, где в этом году будет чемпионат России? Вот бы снова в Красноярске, как в прошлый пост олимпийский сезон — тогда у Пети есть отличный план на показательные. Но нет, у Жени на шее самый обычный черный галстук, расслабленно болтающийся у ворота рубашки, и это настолько сильно не подходит к его повседневному стилю одежды, что у Пети что-то сводит в груди. Он сползает губами ниже, выцеловывает ему шею, кусая и зализывая под слабые стоны. Он знает, что останутся следы. Он хочет, чтобы они остались, хочет смотреть, как завтра Женя будет периодически поправлять водолазку на своей шее, бросая в его сторону раздраженные взгляды. Хочет слышать, как он резче втягивает носом воздух, пока Петя ведет языком по его шее. Одежда с Жени летит очень быстро — даже дрожащие руки оказываются не помехой для пуговиц на рубашке — Петя весь вечер на арене крутил в голове, как он, наконец, стягивает остатки одежды с его плеч, стирая эту наглую усмешку поцелуями и касаниями. Интересно, могут ли все те, кто, срывая глотки на шоу, кричали ему, что он золото, представить как их золотой мальчик тянет его ближе за пряжки для ремня, борясь с застежкой? Женя дышит тяжело, отпуская его, позволяет таки стянуть эту несчастную рубашку с плеч, отчего галстук болтающийся сверху, на секунду врезается ему в шею — Петя тяжело сглатывает. Женя, не давая перевести дух, сам тянется к своим штанам и, расстегивая джинсы, стягивает их быстрее, чем Петя оставляет созерцание галстука на чужой голой шее. Он не знает почему его так мажет: может элемент чего-то нового, а может понимание, что Женя делает это специально, парадоксально, но бьет сильнее всего под дых. Наверное он скользит взглядом по его полуголому телу слишком медленно, слишком долго задерживает взгляд на этом несчастном галстуке, потому что Женя поднимает руку, тянет к своей шее, намереваясь снять его к чёртовой матери. Петя, повинуясь промелькнувшим в голове картинкам, перехватывает его за запястье, отводя руку в сторону. — Оставь, — хрипит он, ловя его плывущий взгляд и по улыбке на губах понимает — он снова попался. Женя снова загнал его в капкан, а Петя, не особо скрываясь, прыгнул туда головой вперёд. Что ж, в конце концов, они оба оказываются пойманы, так ведь? Именно эта мысль скользит где-то на периферии, пока Петя, не торопясь, словно издеваясь, лениво подтягивает его у шеи и следом наматывает длинный конец себе на ладонь. В тишине комнаты, нарушаемой лишь их сбитым дыханием и наверняка громкими ударами сердец (или это в ушах так звенит?), Петя всё равно слышит, как громко Женя сглатывает, когда он тянет его чуть к себе, сжимая проклятый галстук у основания. Пете очень хочется спросить у него многое: с «какого черта?» до «блять, ты дурной?», но знает, что Женя не ответит ни на один — как минимум, потому что Женя игнорирует такую способность, как вести с ним светские беседы, и, как максимум, потому что он собственноручно перекрывает ему кислород. Не сильно, так, чтобы пристальный взгляд, который Женя не сводит с него, поплыл ещё сильнее. Когда он машинально приоткрывает губы, судорожно облизывая их, Петя не сдерживается — наклоняется за поцелуем, бросая несчастный галстук и путаясь пальцами у него в волосах. И, пока Женя хрипит ему в поцелуй, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха между отчаянными, тоже душащими поцелуями, Петя думает, что они, всё-таки, в этом болоте вдвоем. — И всё? — задушено шепчет он, стоит Пете оторваться, чтобы перевести дух. Не давая вставить и слова, нарочито медленно оттягивает галстук на шее, заставляя Петю ощутить, как что-то болезненно стягивает внизу живота — нет, Женечка, это всё-таки пиздец. Пиздец, который срывает ему последние крупицы самообладания. Хватая за запястье, Петя тянет его за собой, толкая к кровати и, не успевает Женя опомниться, залезает сверху, нагло усаживаясь ему на бедра, окидывает взглядом открывшуюся картину. Женя лежит перед ним практически голый, в одних трусах и чертовом галстуке, сбитом набок, дышит тяжело, ехидно улыбаясь. Растрепанные волосы лезут ему в лицо и он забавно жмурится, пытаясь держать лицо, стервозно вскидывает подбородок. — Так и будешь сидеть, сложа руки? И Петя, на секунду сжав челюсть, отдавая себе отчет, что ведётся на самую простую, ничем даже не прикрытую провокацию, делает. Наклоняясь, хватает Женю за запястья, прижимая их к кровати около его головы, впивается поцелуем в губы, практически наваливаясь на него всем телом. Женя шипит, стоит ему нарочно укусить его за нижнюю губу и громко выдыхает, когда Петя тут же зализывает укусы языком. Отцепляя его руки от кровати, он уводит их вверх, ему над головой и, пока Женя не успел понять, что произошло, перехватывает его за запястья одной рукой, вторую опуская ему на живот. Женино секундное замешательство во взгляде довольно быстро растворяется в стремительно расширяющихся зрачках. Петя ждет: секунду, другую, дает ему время вырваться, если его душа того пожелает. Но Женя, уже в который раз за вечер, идет дальше, заползает в такие ебеня, в которых Петя еле поспевает за ним. Прикусывая губу и не разрывая зрительного контакта, он чуть прогибается в спине, подставляясь под Петину ладонь, всё ещё лежащую у него на животе, и Пете понимает, что до этого момента всё-таки было тихо. Вот сейчас в ушах зазвенело. Губы на его шее оказываются почти моментально, с каким-то вампирским наслаждением Петя оттягивает зубами галстук. Женя шипит, откидывая голову назад, почти как тогда на льду, несколькими часами ранее, только там Женя играл — притворялся для всех этих зрителей, сосредоточено выбирая момент в музыке для своей хореографии. Сейчас момент выбирает Петя, скользя рукой по его груди, на секунду даже замирает, когда Женя тихо стонет и Петя позволяет себе мысль, что Женя, распластанный под ним, жмурящий от эмоций и кусающий губу, в попытке закрыть себе рот — это очень красиво. Намного красивее, чем на льду. Там — не более, чем шоу, постановка для публики и только здесь, когда капелька пота стекает у него по виску, путаясь в растрёпанных волосах, Женя может быть таким настоящим. Была бы его воля — Петя бы выжег себе это на сетчатке глаз, потому что низ живота предательски сводит так, что ещё пару Жениных полустонов, полувсхипов в таком виде — и Петя кончит прямо так, даже не начав. Он отпускает его руки — чтобы стянуть с них двоих остатки одежды, но, прежде, чем встать, не может отказать себе — снова наклоняется к его губам, опираясь руками по сторонам от его лица, и целует — жадно, глубоко, горячо... так, что Женя в какой-то момент толкает его в плечи, требуя отстраниться, потому что снова задыхается. В какой раз за этот день? Петя уверен, что не последний. Женю хочется до невозможности. Хочется быстро, резко, как можно скорее, и, парадоксально с этим, прелюдию хочется растянуть настолько, насколько он сможет. Потому что он знает, как это злит Женю, как выводит его из себя и каким он поразительно сговорчивым становится, плавясь в его руках, практически умоляя продолжить. Да, ему определенно хочется помучить его. Ещё и этот чертов галстук, который дёргается от каждого Жениного глубокого вздоха вообще не делает ситуацию лучше. Стягивая с них остатки одежды, Петя на секунду тормозит, окидывая Женю взглядом — он смотрит на него расширенными зрачки, непонимающе хмурится, чуть сильнее разводя согнутые в коленях ноги, явно намекая не медлить. Петя чуть улыбается, надеясь, что эта улыбка не выглядит совсем уж ехидно — может, хоть раз за этот вечер придет его очередь делать что-то не в угоду Жене? К Жениному почти разочарованному вздоху, он давит ему на колени, заставляя выпрямить ноги, и снова садится на бедра, наклоняясь к лицу. — Только не говори, что ты... — начинает Женя, недовольно хмурясь, — даже не... — договорить он не успевает — Петя прикусывает его за сосок, кладя руку ему на шею, где галстук, затянутый достаточно туго, дёргается от резкого сглатывания. В постели у них нет особых правил — как карта ляжет. Не нравится? Окей, давай по-другому. И оттого Женины сомнительные сопротивления звучат забавно — Петя знает, как он выглядит, когда ему правда не нравится. И Женя это знает. И даже не пытается хоть немного соответствовать. Каждый раз, когда Петя, по воли их настроения (хотя скорее по Жениному желанию), оказывается сверху, он не может отказать себе в удовольствии чудовищно долгой прелюдии, такой, чтоб аж губы сводило и спина затекала. И Женя каждый раз высказывает недовольство: закатывает глаза, дует губы, тянет недовольное «ну не-е-ет», и, вместо того, чтобы реально попросить его закончить (а Петя всегда тормозит, если этого требует случай — он же не садист, в конце-то концов), Женя лишь подставляется под его руки, что-то задушено шепчет, кусает губы, позволяя ему всё это. Наверное в этом и вся прелесть, думается Пете, пока у него натурально захватывает дух от вот такого вот плавящегося наэлектризованного Жени. Его ведёт. Каждый раз Женя, говорящий что ненавидит это, лишь сильнее сжимает простынь под пальцами, душа то ли стоны, то ли всхлипы, закусанной до боли губой. Это он, конечно, тоже делает зря — на Петин взгляд он звучит очень… хорошо. Особенно для того, кто это ненавидит. Видимо ненавидит также сильно, как Петю. Наблюдая за тем, как он откидывает голову, открывая бледную шею с уже краснеющими там отметинами, Петя успевает допустить мысль, что Женя точно его убьет, когда увидит. Надо будет сбежать раньше. Хотя, объективности ради, он знал на что шёл. Когда Женя уже практически всхлипывает, отчаянно пытаясь дернуть крепко прижатыми к кровати бедрами, Петя ползет ниже: целует в живот, наконец, сползает с его ног, гладит внутреннюю сторону бедра, заставляя сильнее разводить ноги под его ладонями. И на секунду Петя снова замирает, потому что Женя, весь из себя такой колючий и закрытый Женя, весь из себя гордый и возвышающийся над ним примерно всегда, умоляюще смотрит на него снизу вверх и дышит через раз. — Пожалуйста, — едва разлепляя губы шепчет он, глядя ему в глаза мутным поплывшим взглядом, и Петю передергивает. Женя не просит. Почти никогда не просит. Никого. И сейчас одно несчастное слово звучит, как гром, среди ясного неба, и Пете ничего не остается, как подчиниться. Снова. А хотел ли он сопротивляться? Он обхватывает рукой его член, наблюдая как Женя выгибается на кровати, беззвучно глотая воздух ртом. Петя делает несколько размашистых движений, размазывая смазку. Опираясь второй рукой о его бедро, неторопливо обводит большим пальцем головку, трет под ней, заставляя Женю практически заскулить. Потрясающе. Петя обожает доводить его до такого. И всё же, цели дать ему кончить у Пети нет, так что, видя, что Женя дышит чуть более рвано, он убирает руку под Женин недовольный стон. — Опять ты, — недовольно шипит он, смахивая рукой пот со лба. Доставая смазку, Петя улыбается почти умилительно — Женя всегда дуется очень натурально и забавно. — Ну, а ты как хотел, — хмыкает он, выдавливая смазки. Женя закатывает глаза, но возмущения прекращает. — Я могу перевернуться, — хрипло предлагает он, когда Петя двигается ближе, отводя колено в сторону, но Женя не успевает и привстать — Петя придавливает его обратно к матрасу, крепко сжимая бедро. — Лежи. — Тебе так неудобно, — пробует он ещё раз и Петя почти усмехается — неужели он поверит в то, что Жене есть дело до его удобства? Петя, конечно, не может залезть ему в голову, но он знает Женю достаточно неплохо, чтобы считывать некоторые его эмоции. Несложно догадаться, что Женя не любит вот так — не любит, когда он слишком открытый и искренний перед ним. Он тоже знает о Пете многое, знает или скорее чувствует, как тот любит смотреть и это каждый раз рисует на лице Жени какую-то новую эмоцию, которой Петя пока не нашел наименования, но которая тоже ему нравится. Что-то среднее между напряжением и… стыдом? Женя… смущается? Бред. Толкнув его в бедро, Петя заставляет приподняться, просовывает подушку под него. — В чём проблема? — недовольно шипит он, стреляя в него глазами, открывает рот для продолжения тирады, но обрывается на полуслове — Петя, не особо церемонясь, толкается первым пальцем, аккуратно обводя. — Просто так хочу, — видеть тебя — так и остается не озвученным, но оседает неприятной тяжестью на мозг. Петя едва заметно трясет головой, сбрасывая непрошенные мысли и концентрирует внимание на Женином лице — он жмурится, чуть напрягаясь, и тут же старается расслабиться, когда Петя машинально опускает вторую руку ему живот. Женя очень красивый, когда улыбается, а ещё он очень красив, когда пытается выглядеть сосредоточенным, сдерживая весь спектр испытываемых им эмоций. Петю каждый раз заставляет это усмехаться, бросая вызов его навыкам доведения Жени до стадии, когда он, наконец-то, перестанет думать своей умной головушкой и отдастся ощущениям. Особенно с полным пониманием, что Петя будет это видеть. Добавляя второй палец и медленно разводя их внутри, Петя почти с удовольствием слышит, как Женя резче втягивает воздух носом, облизывая губы; видит, как он кусает щеку изнутри, стараясь налепить на своё лицо что-то похожее на отстранённость, ох, Женя-Женя. Пете, глядя на него, так искренне пытающегося сыграть невозмутимость, хочется его укусить. Не сильно, так, чтобы неожиданно, и чтоб взбодрился, прекратив заниматься ерундой. Но если он ещё полезет кусаться — у Жени точно возникнет много вопросов, поэтому Петя делает то, на что законно имеет право в сложившейся ситуации —добавляет третий палец, заставляя Женю заерзать на месте, облизывая губы. —Давай уже, — на выдохе бормочет он, когда Петя медленно, почти лениво, вставляет и почти полностью вытаскивает пальцы, продолжая смотреть. Петя знает, что пора — ещё чуть-чуть и он сам сойдет с ума от уже почти болезненного возбуждения, и всё равно не может отказаться себе в возможности ещё поиздеваться. Так, самую малость, просто посмотреть на долю секунды, как он отчаянно пытается подать бедрами вперёд. Просить он не будет, нет, на сегодня лимит уже исчерпан, но тихий, почти неслышный скулеж, который Петя улавливает, нащупывая нужную точку, никто не может отнять у него. Он тянется за презервативом, открывая его зубами под Женино фырканье (он искренне считает, что Петя делает это ради выебонов), раскатывает по члену и, наконец, двигается ближе, обхватывая его за бедра. Первый толчок выходит медленный и плавный, Петя лишь крепче сжимает его ноги, резче втягивая носом воздух, и на секунду замирает, давая привыкнуть и себе, и ему. Женя это не находит нужным и, давая не более пары секунд на «прийти в себя», пытается толкнуться навстречу, недовольно хмурясь, когда Петя не дает ему этого сделать. — И в кого ты такой нетерпеливый? — фыркает он чуть срывающимся голосом, делая следующий плавный толчок. — Это ты в кого такой медленный? — шипит Женя и, не давая Пете опомниться, сцепляет ноги у него за спиной, упираясь пяткой ему в поясницу, — Если слишком сильно ударить по пояснице… может почка отказать, — прерываясь на громкий выдох, бормочет он, — ты знал? — Откуда бы? — Ты сейчас почувствуешь это на собственной шкуре, — игнорируя его вопрос, отрезает Женя и для достоверности несильно пинает его по спине. Петя, закатив глаза, усмехается, всё-таки наклоняется вперед, упираясь локтем в кровать. Женя, даже находясь в таком положении, умудряется командовать им, и причем весьма успешно. Чертяга. Нависая сверху, Петя впитывает каждую секундочку, скользя по нему взглядом — Женя растрёпанный, взъерошенный настолько, что волосы торчат во всевозможные стороны; красные щеки не спасают даже глубокие отчаянный вдохи, которые он пытается делать, облизывая обкусанные губы. Петя доходит взглядом до его глаз и на секунду замирает, потому что Женя смотрит в ответ и это что-то стягивает у него в груди. Несколько секунд кажутся вечностью, в которой он тонет, пока Женя не моргает, сбрасывая наваждение и Петя, вздрагивая, словно Женя снова приложил его током, наконец, возвращается в реальность. Петя не спорит, даже не вступает с ним в словесную перепалку, чем он обычно любит заниматься, лишь делает один толчок, всего один — резче, грубее, глубже, и этого становится достаточно, чтобы услышать от Жени сдавленное «ох». А вкупе с закатанными глазами — этого вполне хватает, чтобы Петя отпустил себя. Толчки становятся рваные, резкие; звуки — куда грязнее, чем были до этого — Женя стонет громче, выше, протяжнее, сбивается на полувздохи, пока Петя хрипит ему в шею, зажмуриваясь до ярких пятен перед глазами. Если бы Петя был способен собрать в голове что-то, кроме набатом крутящего его имени — он бы обязательно пошутил, что вот такая тренировка на выносливость им нужна. И почему Женя, когда восстанавливался после травмы, не позвал его на помощь? Вряд ли, конечно, втрахивание в матрас лечит больное колено, но никто ведь не пробовал, правда? Все рамки сорвало ещё в секунду, когда дверь за их спинами захлопнулась, Женя слишком взвинчен и близок к финалу — Петя чувствует это по тому, как он крепче сжимает его плечи, как отчаянно всхлипывает на ухо, откидывая голову. — У меня для тебя супер задание, — шепчет Петя, с трудом заставляя себя привстать, притормаживая. Пока Женя пытается сфокусировать поплывший взгляд на нем, Петя, перенося вес на одну руку, снова наматывает галстук, о котором Женя уже десять раз забыл, на свободную руку, — кончи без рук. На секунду ему кажется, что он перегибает — по крайней мере искреннее удивление в Женином взгляде его на это наталкивает. Но поздно пить боржоми, когда почки отказали, да? И это учитывая, что Женины ноги всё ещё в опасной близости от его поясницы. Он сжимает галстук у основания, чуть оттягивает в сторону, так, чтобы его ткань несильно, но давила на кадык, перекрывая дыхание. Хрип застревает в горле и Женя, распахнув глаза, выгибается на кровати, съезжая ногтями Пете по спине. Петя ждёт что сейчас ему обещано прилетит по спине, но Женя лишь беспомощно хватает ртом воздух, замирая в этом положении. — Давай, Женечка, вдох, — шепчет он, не особо задумываясь что говорит, лишь на мгновение ослабляет галстук, слыша как он судорожно втягивает воздух ртом, — вот молодец, — и тут же натягивает снова, от чего самому почему-то становится дурно. Глаза у Жени закатываются, Петя чувствует, как он весь сжимается под ним, как сильнее впивается пальцами в его спину, плечи, застыв в беззвучном стоне. — Давай же, — шепчет Петя, не то прося, не то требуя, потому что сам уже на грани, — сделай это для меня, ну же, — и прижимается губами куда-то к шее, размашисто вбиваясь. Женя содрогается в его руках и Петя, тут же отпустив галстук, расслабляет его у шеи, позволяя ему судорожно втянуть воздух. Делает еще несколько толчков и, кончая следом с утробным рыком, падает сверху, пачкаясь в чужой сперме. Несколько минут они лежат в гробовой тишине, пытаясь прийти в себя. Мир плывет, а в носу зависает стойкий запах пота и секса. Петя не против, он утыкается носом Жене в шею, тяжело дыша, пытается зарыться глубже, пока ещё можно, пока они не выставили друг друга за дверь, но втыкается носом в ткань. Галстук. Женя всё ещё в этом чертовом галстуке, которым Петя только что душил его. Почему-то его наличие на Жениной шее сейчас, после всего, кажется чем-то неправильным. Будто это должно исчезать в те же секунды, как их плотские утехи заканчиваются. Еле вставая на подрагивающих руках, Петя сползает с него, садясь рядом. Женя, распластавшийся по кровати и тяжело дышащий, продолжает лежать с закрытыми глазами, даже не шевелясь, видимо ожидая, что Петя сейчас, как это обычно бывает, соберет манатки и свалит. Петя смотрит на него, расслабленного, уставшего, запачканного собственной спермой, ещё и с галстуком набекрень и не может сдержаться от желания снять его. Он слишком выбивается из этого вида. Петя тянет руки, цепляя узел на его шее, заставляя Женю разлепить глаза, подняв на него взгляд. — Что, второй раунд? — нелепо шутит он, но Петя слышит, как устало звучит его голос, и как легкая тревога проскальзывает во взгляде. И он не говорит ничего — просто молча развязывает галстук, выдёргивая из-под Жени, откидывает куда-то на пол, чтобы он в принципе больше не мозолил глаза. И замирает, рассматривая безобразие на Жениной шее: несколько засосов, остановленные совсем не к месту и красный, только наливающийся синяк от галстука. Нет, Женя его точно убьет, когда доползет до зеркала. — Там пиздец? — хрипло уточняет он, проследив за Петиным взглядом и тот ничего не отвечает, лишь поджимает губы, машинально проводя пальцами по оставшимся следам. Он хотел, чтобы у Жени остался «след» на память, но, конечно, не звездное небо. Петя бы обязательно извинился, если бы в культуре их общения существовало слово «прости». Женя, недовольно хмурясь, тянет руку к своей шее и Петя, почему-то всё ещё не отводя взгляда от отметин на чужом теле, ловит Женино запястье и, отодвинув в сторону, снова невесомо проводит пальцами по синякам, чувствуя как дёргается кадык под его пальцами. Отрывая взгляд от его шеи, Петя скользит выше, натыкаясь на Женин ответный нечитаемый взгляд. Даже когда Женя напяливает на себя десять тысяч масок и ведет себя так, словно хочет заморозить кипяток одним своим взглядом — Петя всё равно отдаленно, но понимает, что он чувствует, и скрывает, но сейчас… Петя вглядывается чуть внимательнее, может… — Мне надо идти. И правда. Пора.