Стеклянная улыбка

Лаборатория безумного Доктора утопала в сумерках. Единственная лампа над операционным столом неровно освещала помещение. Запах вишнёвого ликёра смешивался с чем-то сладковато-горьким — экспериментальным составом, которое Дотторе изготовил специально для индивидуального организма его товарища, что он влил в горло Панталоне сорок минут назад. Сейчас банкир лежал на расстеленном плаще среди стеклянных колб с тем самым веществом. Мир для него перестал быть чем-то цельным. Каждый удар сердца отдавался в висках глухим бархатным эхом. Сам же Дотторе нависал над ним сверху, рассматривая результат своих экспериментов. Он будто видел пред собой совсем не человека, а божьего ангела с точно выточенными чертами лица, с аккуратной, прчти кукольной форфоровой кожей, никаких лишних синяков или царапин. Его тело сводило с ума любого прохожего своей запретной красотой. — Ты даже не понимаешь, - голос ученого звучал намного ниже обычного. — Как прекрасен под наркотиками. Он провёл кончиками пальцев от ключицы до солнечного сплетения. Прикосновение вышло слишком осторожным для рук, привыкших к скальпелям и костной пыли. Панталоне дёрнулся — не от боли, а от неожиданной нежности, которая обожгла острее любого вещества. — Не смей… — начал было банкир, но голос сел, превратив приказ в хриплый выдох. Дотторе улыбнулся уголком губ. Медленно, он склонился к шее Панталоне — туда, где тонкая кожа позволяла разглядеть биение синей нити. Поцелуй вышел долгим, в котором банкир почувствовал, как препарат размягчает его сопротивление, превращая привычное презрение в вязкую, покладистую податливость. После чего учёный опустился ниже. Губы коснулись яремной ямки, потом межрёберного промежутка, после пупка, и в каждом движении читалось не обладание, а поклонение. Панталоне выгнулся, не в силах сдержать дрожь, потому что под действием препарата каждое касание превращалось в событие — слишком острое, чтобы выносить его молча. — Ты даже не представляешь, — голос Дотторе вибрировал где-то у паха, — какой ты сейчас… податливый. Открытый. Мой. Последнее слово он выдохнул как молитву. В нём не было собственничества — была тоска. Жажда причастия. — Espèce de petit malin, ta mère.. - Панталоне запрокинул голову, впиваясь пальцами в плечи учёного, и почувствовал, как реальность смещается окончательно. Лаборатория перестала существовать. Сначала исчезли стены — они расплылись в мутном мареве, оставив только желтоватый круг света от лампы над головой. Потом исчез пол — Панталоне больше не чувствовал жёсткой ткани плаща под спиной. Остались только руки Дотторе — горячие, шершавые от химикатов, скользящие по его телу с такой медленной, мучительной осторожностью, будто намереваясь не оставить после себя следов на этом прекрасном теле. Панталоне закрыл глаза, и мир за веками взорвался цветом. Препарат рисовал там, где не должно было быть ничего — фиолетовые всполохи сменялись зелёными, рассыпались искрами, собирались в воронки. Каждый раз, когда пальцы Дотторе касались его кожи, вспыхивал новый узор. Каждое движение отдавалось в затылке глухим, сладким эхом. — Открой глаза, — услышал он тихий, ласковый шёпот со стороны Доктоа, ему хотелось часами разглядывать чужие, столь глубокие глаза. Панталоне послушался. Дотторе наклонился ниже, и Панталоне почувствовал его дыхание на своей шее — прерывистое, тёплое, с кисловатым привкусом вишнёвого ликёра. Губы коснулись пульсирующей точки у ключицы, и банкир вздрогнул, потому что поцелуй вышел слишком нежным. Не для них. Не для того, что происходило между двумя Предвестниками на полу заброшенной лаборатории. Панталоне стиснул зубы. В бедре пульсировала тупая, тянущая боль — остаточное явление от укола, сделанного час назад, но сейчас даже эта боль казалась частью удовольствия. Всё смешалось в один горячий, текучий ком: вязкое тепло, растекающееся по венам, чужое дыхание на коже, собственное сердце, колотящееся где-то в горле. — Хватит слов, — выдохнул он, хватая Дотторе за ворот халата. Ткань затрещала, но учёный даже не поморщился. — Делай уже. — Что именно? — в голосе Дотторе скользнула усмешка. — Я хочу услышать, что именно ты хочешь. Панталоне стиснул пальцы так, что костяшки побелели. Препарат делал его честным — слишком честным, до тошноты, до стыда, до желания провалиться сквозь землю. Но отступать было некуда. — Войди в меня, — сказал он, и каждое слово давалось как вырванный зуб. — Ты этого хотел. Я этого хочу. Хватит дразнить меня.. Улыбка Дотторе стала мягче. Он кивнул. Панталоне почувствовал сначала пальцы, что скользнули по внутренней стороне бедра, задели напряжённые мышцы, надавили — и банкир выдохнул, не в силах сдержать дрожь. Дотторе работал неторопливо. Сосредоточенно. С таким видом, будто настраивал дорогой инструмент. Панталоне вцепился пальцами в его плечи, чувствуя под тканью халата сухие, горячие мышцы, и понял, что больше не контролирует собственное дыхание — оно вырывалось короткими, рваными выдохами, похожими на всхлипы. — Смотри на меня, — велел Дотторе, и Панталоне повиновался, потому что ослушаться сейчас было выше его сил. Учёный вошёл медленно. Настолько медленно, что банкир успел почувствовать каждую деталь, чторазлилась по низу живота горячей, пульсирующей волной. Из груди вырвался звук — низкий, протяжный, похожий на стон умирающего зверя, и Панталоне возненавидел себя за него. Дотторе замер. Не двинулся дальше, не вышел обратно — просто застыл, давая привыкнуть, и в этой неподвижности было больше нежности, чем во всех словах, что они когда-либо говорили друг другу. — Дыши, — сказал учёный, и его голос звучал глухо, словно издалека. — Просто дыши. Панталоне послушался. Вдох — грудная клетка расширилась, и это движение потянуло за собой внутренние мышцы, сжимаясь вокруг того, что вошло в него. Выдох — и давление ослабло, стало терпимее, почти привычным. Ещё вдох — и он почувствовал жар, идущий от места соединения, растекающийся по низу живота тёплой, тягучей волной. — Ещё, — прошептал он, не узнавая собственного голоса. Дотторе вошёл глубже. Медленно. Настолько медленно, что Панталоне успел ощутить каждый миллиметр, под наркотиками эти чувства ощущалимь гораздо ярче. Он прочувствовал всё. Чувствовал, как внутри пульсирует чужой член — горячий, живой, нетерпеливый, даже когда Дотторе замер. Чувствовал, как дрожат мышцы учёного, сжимающие его бёдра. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Дотторе склонился ниже, уткнулся лбом в плечо Панталоне, и банкир ощутил, как горячее дыхание обжигает влажную кожу. — Ты даже не представляешь, — выдохнул учёный, и голос его дрожал — непривычно, неправильно для того, кто всегда держал себя в руках. — Какой ты внутри. Панталоне хотел ответить — что-то колкое, что восстановило бы дистанцию. Но вместо этого он лишь сильнее сжал пальцы на плечах Дотторе и выдохнул — коротко, с присвистом — потому что учёный начал двигаться. Первое движение было пробным — короткое, почти робкое. Дотторе вышел наполовину и снова вошёл, и Панталоне почувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Второе движение было глубже. Третье — быстрее. Дотторе нащупал ритм — не сразу, сбивчиво, словно учился заново, хотя Панталоне почему-то знал, что это не так. Учёный никогда не делал ничего, не просчитав заранее. И сейчас он просто давал себе разрешение казаться неумелым. В отсветах лампы лицо учёного было прекрасным и страшным одновременно — резкие скулы, влажные от пота, глаза за линзами очков блестели лихорадочно, губы приоткрылись, в уголках застыла слюна. Он выглядел как одержимый — и в этом была своя, пугающая красота. Движения становились увереннее. Глубже. Жёстче. Панталоне чувствовал каждый толчок — как толчок в солнечное сплетение, как удар, от которого перехватывает дыхание. Его тело давно перестало принадлежать ему — оно откликалось на каждое движение Дотторе, выгибалось, сжималось, требовало больше. — Пожалуйста, — вырвалось из горла, прежде чем банкир успел остановить себя. Дотторе замер. Посмотрел в глаза. Улыбнулся — не насмешливо, не торжествующе. Устало. Нежно. — Чего? — спросил он тихо. — Чего ты хочешь, Панталоне? Банкир не ответил. Вместо этого он притянул учёного за шею — резко, грубо — и впился в его губы поцелуем, в котором не было ничего нежного. Только голод. Дотторе понял. Он задвигался быстрее — сбивчиво, жарко, теряя контроль, которого никогда не терял. И Панталоне вдруг осознал, что смотрит на него снизу вверх — растерянного, раскрасневшегося, с прилипшей ко лбу прядью волос — и чувствует нечто большее, чем физическое удовольствие. Он чувствовал власть. Не ту, что дают деньги и контракты. Другую — ту, что заставляет всемогущего учёного дрожать, входить в него и шептать его имя как молитву. — Панталоне, — выдохнул Дотторе, и в этом выдохе было всё: и наслаждение, и боль, и что-то, похожее на страх. — Панталоне, я сейчас… — Не смей, — прошептал банкир, хотя сам уже был на грани. — Не смей кончать без меня... Дотторе судорожно кивнул. Опустил руку между их телами, сжал член Панталоне и мир вокруг засверкал искрами в глазах. Это не было похоже на то, что он испытывал раньше. Ни с кем. Никогда. Оргазм накрыл его с головой — ослепительный, сокрушительный, разделяющий сознание на "до" и "после". Панталоне выгнулся, впиваясь ногтями в спину Дотторе, и услышал собственный крик — глухой, сорванный, нечеловеческий. Дотторе кончил следом — сдавленно, уткнувшись лицом в шею банкира, и Панталоне чувствовал, как внутри разливается тепло, как содрогается тело учёного, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в бёдра. Они лежали, тяжело дыша, и Панталоне смотрел в потолок, чувствуя, как по виску стекает капля пота. Дотторе всё ещё был внутри — и это ощущение потерянности, смешанной с полнотой, оказалось страшнее любого оргазма. — Ты в порядке? — спросил Дотторе, не поднимая головы. Панталоне хотел сказать "да". Но вместо этого он облизал пересохшие губы и прошептал: — В следующий раз сделай дозу побольше. Дотторе поднял голову. Посмотрел ему в глаза — долго, внимательно, изучающе. А потом усмехнулся — той самой, ледяной усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Договорились, — сказал он. И вышел из него так же медленно, как вошёл. Пустота, оставшаяся после этого, была невыносима.