I believe in you

      Падаю с неба в ладони твои, Закрываю веки я на век в твою жизнь. Кто-то ищет счастье, кто-то точит ножи, Половина правды, половина во лжи.       Он верил в него всегда. Даже зная, что сам является лишь одним из его кучи экспериментов. Феофан верил в него беззаветно и предано, пусть даже и глупо. Пусть даже и больно. Но всегда. Верил в бесконечность этих неимоверных, иногда бредовых идей, что приходили в чужую голову. Верил в их осуществление, даже если это вызывало не более, чем желание смеяться. Но он никогда не смеялся над ним, а скорее относился со снисхождением. Также как иногда для маленького ребенка важно, чтобы оценили его новый рисунок, словно эта картина одна на миллион, и ему уже суждено стать великим художником. Панталоне верил ему, верил в него самого, даже если порой зубы сводило от подробностей очередного неудачного опыта. Верил. Значит любил. Любил сильно, неимоверно сильно и жертвенно, все сильнее с каждым днем влюблялся без остатка, слушая про очередную операцию на лёгких какой-нибудь красивой дамы, но это было неважно, совсем неважно, кто являлся его очередной жертвой. Ведь главной уже давно был он сам, девятый из фатуи — самый ценный экземпляр коллекции его дорогого доктора. Панталоне верил в его сумасшедшую гениальность, в его сладкое безумие и восхищался с каким-то непонятным для себя трепетом каждым движением и мыслью своего недосягаемого, но такого любимого. Сколько себя помнил, столько и хранил свою веру в него, но Дотторе не доверял. Даже чувствуя всю любовь и тепло, что были предназначены только для него, бережно хранимые в чужом сердце, как нечто святое. Но этот исключительный человек, этот гений никак не мог постичь ее, эту чертову любовь, которой полнилось сердце Феофана, стоило ему лишь уловить момент их спонтанной близости. Иногда хотелось просто сказать: «Хватит. Хватит этого безумия. Остановись. Вдохни и выдохни, вспомни, как дышать без этих идей, без этого сумасшествия. Посмотри на меня. Посмотри на меня хоть раз также, с такими горящими глазами, которыми смотришь на свою очередную жертву, когда скальпель ложится ровно и вскрывает очередные легкие. Посмотри же на меня с таким же восхищением, словно это все, что тебе так нужно.» Но Доторре словно был совсем далек от этого. Словно всегда находился там, в своем кабинете, лаборатории, операционной, вот только не здесь. Не рядом с Девятым. От него же он словно бы всегда старался сбежать. Боялся. Иронично боялся не иглы, не скальпиля, не крови, а душевной близости, чужих чувств и давно ясного признания. Панталоне всегда замечал его дрожь, когда они оставались наедине. Хотел дотронуться, но словно всегда вовремя ломал собственные пальцы, выворачивал душу, лишь бы не трогать. Лишь бы не против воли поступать этого бесценного сокровища. Да. Зандик — его сокровище. И с этим жить сладко и мучительно тяжело. Вяжет на языке и в сердце.

***

Он заходит почти к ночи. Неожиданно. Но очень ожидаемо. Панталоне всегда его ждет, но никогда не говорит этого вслух, потому что бессмысленно. Потому что все равно не поймут, не уловят сути. Ведёт себя как хозяин. К этому Девятый тоже давно привык. Привык ко многому. К лёгкому запаху крови, к слегка, нет, все же к отстраненному взгляду, к безразлию. Дотторе снимает испачканные перчатки и не без брезгливости оставляет их в раковине. Он молчит. Не удостаивает и словом хозяина кабинета, словно все это в порядке вещей. Приходит, когда хочет и покидает его, когда считает нужным. Панталоне сложно делать вид, что ему все равно, сложно изображать безразличие, словно приход доктора для него пустяк или обыденность. И что-то подсказывает, что оба они сейчас лишь играют в какую-то игру, глупую и ненужную. Предвестник прочищает горло после очередного глотка виски, он с трудом держится, чтобы сейчас не закурить. Прямо перед ним, прямо глядя ему в лицо, без этой его чертовой маски. Сосредоточиться на бумагах более не получается. Слышится вздох смирения. Феофан снимает очки, трет переносицу и прикрывает глаза. Со стороны дивана слышится глухой звук — Дотторе без церемоний плюхается на диван, не снимая обуви и закрывает глаза. Устал. Понятно без единого слова. Тишина повисает между ними. Да и что тут сказать? Его приходы стали до боли привычными и обыденными. Молча пришёл, молча может и уйти, когда пожелает. Вот только его дорогой доктор приходил каждый вечер. Нет, не в свой кабинет, не оставался в душной лаборатории, а шел к нему. К кому? К своему лучшему эксперименту, чтобы утешить себя хоть одним своим творением, чтобы после неудачного дня потешить свое самолюбие. Мол, это не он облажался, а просто неудачный день, погода, солнце не так взошло, и еще море подобной чуши. Не хочется вспоминать. — Душно, — бросает небрежно Торе, даже не открывая глаза. Лоне подавляет смешок, горький и короткий, он лениво поднимается из-за стола, проходя к окну и распахивает его, заодно бросая сигарету наугад. Как будто он ничего не заметил. — Какая по счету? — голос слегка не слушается от усталости и звучит с каким-то смирением, все равно с безразличием. — Первая, — Панталоне не врет, старается звучать также отстранённо, словно отвечает своему начальству, непоколебимо и стойко. Выходит плохо. Честно плохо. Потому что ему хочется взять и зацеловать его до потери сознания. Прямо сейчас. Заобнимать, наговорить глупостей, вырвать из груди сердце, расстаться с рассудком, а потом и вовсе умереть от своих глупых чувств, которые некуда деть, которые разрывают его на части. Доктор ему не верит. Как и всегда. Но сегодня он действительно слишком устал, для того, чтобы что-то ответить как обычно угрожающее или колкое. Или взять да и задушить его своими руками. Хотя Девятый был бы совсем не против. Лучше пытка, физическая и больная, лучше брань, угрозы, что угодно, но только не это чертово безразличие. Кровь закипает. Панталоне забывает про ровное дыхание. Он вдруг дышит загнано. Словно дикий зверь, вот-вот готовый броситься на свою добычу, на свой трофей. Даже в глазах туманится. Мутит изнутри. Он рядом. Его доктор. Его творец. Его, черт возьми, любовь. Его сокровище. Слишком много его. Про сигарету уже давно забыто. Дотторе слышит его шумное дыхание. Он знает его наизусть. Со вздохом поднимается с нагретого места и подходит ближе. Даже не верится. Он делает это сам. — Точно ли первая? — усмехается сдержанно, сдавленно, — так дышит обычно человек скуривший больше пачки за день, Феофан, — усмешка на лице, но все равно сталь в голосе. Но вопрос ему безразличен. Панталоне, вероятно, не осознаёт сам себя сейчас, когда тянется к этой руке без перчатки, к этой мозолистой, шершавой коже и совсем сдурев, оставляет невесомый поцелуй. Дотторе замирает. Он цепенеет, словно его смогли глубоко ранить кинжалом в самое сердце. Бледнеет. Пугает своим видом и взглядом Лонэ, который и сам в себя прийти теперь не может. Черт возьми. «Я сделал. Зачем я это сделал? Почему, почему? Не имел права, не имел. Напугал. Он же. он же…» Мысли не дают покоя. А вид доктора сейчас бесценен. Он не говорит ничего, стоит, неколеблясь, слово статуя. Панталоне думал, что тот ему тут же отвесит пощечину, прижмет покрепче, до удушья, свернёт шею, или в лучшем случае просто уйдет, как всегда, молча и без всякого ответа, но то, что этот жест обескуражит такого собранного, чертствого, на первый взгляд, такого безразличного, человека, Панталоне не допускал даже в мыслях. Но доктор дрожал. Также сейчас дрожал, как и всегда, когда они были наедине. Осознав это, Девятый невесомо поднял ладонь и провёл по щеке просто через маску. Он боялся. Боялся за Торе больше, чем за собственную участь от его же рук. Но почему-то снова верил ему. Верил как никогда. Верил, что наказания не последует. Что на сей раз это что-то совершенно новое для них обоих. Лоне сдерживал себя, лишь бы не обрушить на этого прекрасного человека все свои чувства и признания разом. Рука все еще в руке. Но словно оба не осознают этого. Их первый настолько личный контакт. Оба словно лишились голоса, но все же хрипло, на грани слышится: — Зачем?.. Доктор звучит так, словно выкурил пачку сигарет за день. Ирония. Его прверг в шок и лишил самообладания такой простой и мягкий жест. Он пытается отстраниться, пытается забыться и уйти, уйти от Феофана снова, уйти в потоки своего разума, в свою лабораторию и больше никогда не покидать ее. Но на этот раз ему не позволят уйти. Хватит нести в себе это бремя. Его очень мягко тянут за руку, побуждая присесть, и он чувствует себя марионеткой, полностью подчиняясь. Он ещё не осознает, что эти действия, совершаемые словно бы против его воли на самом деле именно то, чего ему так хочется и не хватает. Но как можно признаться? Феофан что-то шепчет. Очень быстро и неразборчиво. То ли молит о прощении, то ли пытается успокоить собственную бурю внутри, то ли успокоить хочет его. Он приходит в себя лишь, когда его доктор резко вскакивает и даже интуитивно ищет выход из этой коморки, хочет сбежать. Снова душно и дышать нечем совсем. Уже в который раз. Но на этот раз Лоне не упустит свой шанс, на этот раз он не отпустит его. Не потеряет. Перехватывает прямо у выхода. Видит совершено потрясенным и растерянным. Сердце щемит и сжимается. Но предвестник был готов. Может быть. Воздуха теперь не хватает ещё сильнее. И это слышно, даже если Торе пытается сдержать очередной вдох. Осторожно и нежно обнимает, словно Второй предвестник — фарфоровая кукла, словно сейчас он сам — творение Феофана. Он слышит его сбитое дыхание, рваные выдохи и молчит, давая им обоим время успокоиться. Феофан знает, что держать сейчас нужно крепко, как никогда, словно свою собственную жизнь и душу. — Чш, я здесь, — Лоне словно вспомнил, что он умеет говорить, — не надо бояться, я рядом, рядом, Торе, — невесомое поглаживание по щеке снова, по лопаткам, и ещё один поцелуй на тыле ладони, — знаю, что я для тебя лишь один из твоих экспериментов, что ты оценил бы в отметку «сойдет и так, лучше, чем ничего», но кем бы я ни был в твоих глазах, кем бы ни был для тебя, и что бы ты ни делал, я всегда находил причину, чтобы верить в очередное твое безумие. Я всегда тебе верил, доверял твоим скальпелям, твоим ножам, твоим иглам, что входили под кожу, верил в тебя. А ты не смог поверить мне лишь однажды. Лучше бы ты без анестезии, наживо вскрыл мне тогда грудь и вынул сердце, лишь бы мои уста никогда больше не смогли произнести эти проклятые слова. Между ними остаётся лишь вдох. И дрожь обоих. … — Эти проклятые слова. Я люблю тебя, — маска летит прочь, — боги, как я люблю тебя, — пальцы зарываются в синеватые волосы, — как я все эти годы терпел твои эксперименты, твое безумие, так и ты теперь будешь изнывать от этих признаний, что душили меня годами, хотел получить мое сердце живьем, вырезать из самой груди, так вот же оно, забирай, послушай, как оно бьется, там, для тебя, — лишившись последнего животного страха, Феофан обнимает его, прижимая ближе, — мое дрожайшее сокровище. Точка не возврата. Пройдено. Стало легче, сердце больше не душат бесконечные чувства. Бесконечная слабость. Он сделал все. Он все сказал. Отпустил себя. На самое дно, он готов встретиться с самой смертью лицом к лицу, теперь можно и умереть. Панталоне знает, что его конец близок. Он читает это в алых омутах, что смотрят ему прямо в душу, но не боится. Что бы не случилось здесь и прямо сейчас, Зандик был, есть и будет его дрожайшим сокровищем, его добровольными оковами и выбором. Он выбрал любить. И пусть это значит даже умирать каждый день. Все будто бы обнулилось внутри. Доторре принимал все это за один бесконечный кошмар. Его разум, столь изощренный и ловкий, сейчас не мог переварить информацию об искренних чувствах. Ему вдруг показалось, что он совершенно пуст, и вместе с тем же уязвим и ранен. Была только дрожь. Она не расставалась с ним ни на миг, пробиваясь даже через настойчивые теплые объятия. — Больше не кури, — прозвучало глухо, сломлено, робко, словно под водой. Искренне. Феофан надтреснуто рассмеялся. Чтобы не заплакать. Чего он ожидал? Он слишком хорошо знал этого человека, чтобы надеяться на что-то большее. Но смех его был прерван. Прерван солеными и почти сухими губами. Смех превратился в немые слезы. Лонэ отвечал ему осторожно, словно боясь спугнуть, боясь снова потерять и теперь уже навсегда. Он знал, что если Дотторе все же удастся уйти от него сегодня, то это навсегда, ибо после всего, что было озвучено здесь, люди либо теряют друг друга, либо обретают и переплетаются душами накрепко, навечно. Но даже сейчас, отгоняя все сущее в этом мире, словно не было ничего, кроме этого поцелуя, долгого и настоящего, живого, гоня все свои страхи прочь, Панталоне верил ему, верил в него, верил его губам, касаниям, теплу, исходящему от самого его сердца. И его вера, наконец, была взаимной.