Самая главная ночь

Каллиас лежал на широкой кровати в спальне Кастора и изо всех сил старался не думать об Эразмусе. Получалось плохо. Он словно бы видел себя со стороны — обнаженный юноша в новом золотом ошейнике, руки подняты над головой и связаны золотой лентой, такой же лентой связаны и лодыжки. Идеальное украшение идеальной спальни. Идеальный подарок для идеального принца. Только вот принц идеальным не был. Он по сути-то и принцем не был. Внебрачный сын короля, считавшийся наследником до рождения Дамианоса, сейчас был отодвинут в сторону, но по-прежнему считался членом королевской семьи. И служить ему должно быть так же почетно, как и королю, и принцу Дамианосу. Каллиас то и дело слышал о себе — почему же лучший воспитанник предназначен второму принцу? Потому что наследный принц предпочитает блондинов, а король болен? Но золотую фибулу Каллиас получил сразу, как поступил на обучение, а король тогда еще не был болен. Конечно, никто бы не ответил на вопрос, да Каллиас его бы и не задал. И не задаст. Он найдет ответ сам. И на этот вопрос, и на другой: почему Кастор вернулся из Дельфы раньше срока? Уж точно не для того, чтобы ускорить расставание двух юных рабов! Каллиас любил находить ответы на сложные вопросы, ставить перед собой цели и достигать их. Даже, если цели перед ним ставили другие, достигал-то их он сам! И всегда делал немного больше того, что от него требовали. Никто не требовал от него стать лучшим, а он стал! А теперь перед ним стояла задача во много раз труднее прежних: завоевать внимание принца, который, по слухам, много лет не брал в постель мужчин. И не просто привлечь внимание, но и удержать. И сделать это, не нарушая привычных ритуалов, что делало задачу почти невыполнимой. Каллиас любил почти невыполнимые задачи. Они очень хорошо отвлекали от неразрешимых проблем. Точнее, от одной проблемы — что делать с любовью, на которую он не имеет права. Они оба не имеют. Пока что оставалось надеяться, что Эразмус найдет себя в будущем служении принцу. Он говорил о нем с таким восторгом, что Каллиасу становилось как-то неудобно. Лично он подобных восторгов при мысли о принце Касторе и первой ночи не испытывал. Хотя им постоянно повторяли, что первая ночь — это главное в жизни раба, она задаст тон тому, что будет дальше... Да, некоторое волнение и нетерпение он чувствовал, как всегда перед новой трудной задачей. Эразмусу он об этом не говорил — тот бы не понял. И хорошо. Каллиасу он нравился именно таким, какой он есть — юным и наивным, поминутно краснеющим и мечтающим о прекрасном принце. Эразмус признавался, что в свободные минуты тренируется лежать неподвижно, подняв руки над головой и сведя лодыжки. И представляет при этом свою первую ночь с принцем... Честно говоря, Каллиасу предписанная ритуалом поза не казалась соблазнительной. Нет, раз ритуал требует, он будет лежать, не шевелясь, чтобы не развязались слабо завязанные ленточки, смотреть в потолок и думать... А вот о чем можно думать и о чем нельзя, к счастью, ритуалом не оговаривалось. И то хорошо. Если бы он мог выбрать сам, как встречать принца, то надел бы короткую тунику, лег бы не на спину, а на живот, чуть приподнявшись на локтях, и чтобы туника чуть задралась на бедрах. Никаких ленточек и никакой краски. Краска на лице хороша во время вечернего пира, когда он будет петь и играть перед всеми. Но не в постели. К исходу ночи вся краска окажется на простынях и теле принца. Но если бы Каллиас поделился этими мыслями с наставниками или, того хуже, с Адрастусом, их бы хватил удар. Каллиас еще в садах Нерея понял, что спорить с ритуалами нельзя, лучше принять все как есть, а потом почти незаметно и по мелочи делать по-своему. Хорошо, пусть первая ночь пройдет, как предписано, а во вторую он уже станет соблазнять принца так, как хочется ему?. Если, конечно, она будет, эта вторая ночь. Чтобы успокоиться, Каллиас сделал глубокий вдох. Ленточки на запястьях даже не колыхнулись. Он медленно выдохнул и снова вдохнул, стараясь сосредоточиться на дыхании, чтобы изгнать все остальные мысли. На шестом вдохе дверь отворилась, и вошел Кастор. Каллиас сначала его почувствовал, а потом уже услышал. Он даже не шелохнулся. Затаил дыхание и застыл неподвижно, глядя в потолок. Очень хотелось поискать глазами принца, но была опасность встретиться с ним взглядом. А этого, пока Каллиас не узнал характер принца, делать не следовало. Узнал сам, а не с чужих слов. Из того, что рассказывали о принце Касторе, было сложно понять, какой он на самом деле. С принцем Дамианосом и то проще. Принц Дамианос любил героический эпос, драться на арене и блондинов. Принц Кастор любил, кажется, все понемногу. На арене он не сражался, стихи слушал все подряд и особых предпочтений по цвету волос своих рабов и любовников не выказывал. Вот это-то и настораживало. Принц, вместо того, чтобы подойти к кровати и лечь на нее, сел на стул возле мраморного столика и налил себе вина. Каллиас быстро посмотрел в его сторону и тут же снова уставился в потолок. Вообще-то наливать вино в кубок было его обязанностью, но он не имел права встать без приказа. Принц сделал глоток, поставил кубок на стол и наконец-то заговорил: — Адрастус сказал, что приготовил мне лучшего раба из тех, кто проходит сейчас обучение. Хоть в чем-то я превзойду своего брата! Только многолетние тренировки позволили Каллиасу сохранить неподвижность, даже выражение его лица не изменилось. Принц опять сделал глоток вина. — Подойди ко мне. Это было не совсем по ритуалу, хотя наставники предупреждали, что так тоже возможно. Каллиас помедлил только секунду. Он вытянулся, напряг руки так, что золотая ленточка опустилась на подушки, а потом одним плавным движением сел на кровати и тут же соскользнул с нее, сделал два шага и опустился перед Кастором на колени. Сложность была не в том, чтобы встать из положения лежа на спине, не опираясь на локти. Сложно было сделать это плавно, без рывков и замирания в промежуточных позах. Кастор, кажется, впечатлился. Каллиас не успел задержаться взглядом на его лице, но то, что успел увидеть, обнадеживало. Однако заговорил Кастор снова о брате. — Все и только о нем и говорят! Победитель битвы при Марласе, убивший в поединке вирийского принца! Уметь махать мечом — это не значит быть хорошим королем! Он думает, что завоюет сердца людей, сражаясь на арене и устраивая пиры? Каллиас продолжал неподвижно стоять на коленях, хотя ему очень хотелось вскочить и закричать, подобно знаменитому философу: «Нашел!» Он понял характер Кастора, который в этот миг сильно напомнил ему Адена. Есть такой тип людей, которые считают, что им чего-то не досталось, зато другие имеют это в избытке. Каллиас с Аденом даже дружили в первый год своего ученичества, хотя и не так, как с Эразмусом. Но Эразмуса не было, а так хотелось быть с кем-то рядом! Тем более они очень быстро поняли, что разделяют один и тот же принцип: «Если нельзя, но никто не видит, то можно». Однажды они даже поцеловались. Но Каллиасу не понравилось. Тогда он осознал: мало того, что его не видят. Надо, чтобы хотелось самому. А ему не хотелось. С тех пор Каллиас стал вести себя отстраненно, а Аден стал говорить всем ученикам, какой Каллиас надменный, что считает себя выше всех и что лучше к нему не подходить. Калиас прекрасно знал, что если бы он снова позволил Адену поцеловать себя, а может, и кое-что большее, пока никто не видит, тот сразу прекратил бы ворчать и принялся превозносить его перед всеми. Но он просто не мог так поступить. С Аденом — не мог. А с принцем Кастором? Он уже знает, что Каллиас — самый лучший, осталось только склониться перед ним и дать понять, что он принадлежит ему, и только ему, и никакой принц Дамианос на него права и не имеет. Принц Дамианос, конечно, Каллиаса и не захочет, ведь он предпочитает блондинов. Но Кастор об этом, кажется, забыл. Он продолжал говорить о себе и Дамианосе, как будто бы до этого ему не с кем было поделиться. А может, и правда, не с кем. Кому еще можно высказать все, что наболело, и не получить возражений? Разве что стенке. Или собаке. Или рабу. Рабу лучше всего — он всегда соглашается. И никому не расскажет. Каллиаса беспокоило другое — пока что принц хотел его не больше, чем он принца. Но раз его уже связали по ногам и рукам ритуалами, надо и принцу свою часть ритуала выполнить! И принц возьмет его этой ночью, даже если придется его об этом прямо попросить. Но зачем же просить словами, если язык тела более понятный и Каллиас освоил его в совершенстве? Он наклонился вперед, плавно и изящно и поцеловал ступню Кастора. Замер на мгновение, не дождался ответа и двинулся выше, к лодыжке. Кажется, получилось. Принц наконец замолк, протянул руку и погладил Каллиаса по голове. Вот зачем его месяц готовили к первой ночи, если все равно приходится импровизировать? Каллиас понадеялся, что дальше все пойдет по рассказам наставников, но тут принц снова заговорил: — Что ж, выбор сделан, решение принято, назад дороги нет. Как там говорилось? «Рубеж мы перешли, и отступать негоже...» Как там дальше-то? Каллиас снова сел прямо и нараспев продолжил: — За этою рекою нас, может, ждет победа, иль пораженье Но мы уже порог переступили, и путь один — вперед! Он продолжал читать еще минут десять, а Кастор слушал с мечтательным выражением на лице. Наконец когда Каллиас остановился перевести дыхание, принц махнул рукой — хватил, мол, и приподнял край своего хитона. Надо же, возбудился! От стихов или от мыслей о брате? Или действительно обаяние Каллиаса подействовало? Дальше было просто. Дальше произошло именно то, чему его учили последний месяц и, судя по реакции принца, научили как следует. Даже несмотря на то, что сам он раньше не пробовал, только смотрел на других. Опять ритуалы. Важно было, чтобы он оставался нетронутым, невинным, чтобы потом отдать всего себя хозяину. Да, а опыт-то откуда брать? Только из слов и наблюдений? Что ж, тут принцу повезло. Каллиас хорошо запомнил все, чему его научили, а еще хорошо подстраивался и импровизировал. Вот только он пока так и не понял, что делать с руками. Так и держать сложенными на коленях? Или прикоснуться к принцу? Его учили ничего не делать без команды, но вот вопрос: способен ли мужчина что-то сказать, когда сосут его член? Наставник Тархон был неспособен. Насчет принца Кастора Каллиас не знал. Зато Кастор решил проблему, куда девать руки — он вцепился Калиассу в волосы. Было почти не больно, Каллиас быстро подстроился под ритм. А потом Кастор быстро отстранил Калиасса от себя, хотя сам еще не кончил. Хотелось вытереть рот и прокашляться, но Каллиас только немного потянулся, почти незаметно. Потом опустил глаза и глубоко вздохнул. Он уже начинал возбуждаться, и, наверное, это было хорошо. По крайней мере принц увидит, что Каллиас тоже его хочет. Кастор вновь погладил его по голове. Почти с нежностью. Потом хрипло спросил: — Тебя подготовили? Каллиас кивнул, но Кастор, похоже, этим не удовлетворился. Он пошарил рукой сначала на столике, потом в ящичке под ним и достал пузырек с маслом и вручил его Каллиасу. Ему говорили: чем больше, чем лучше, но он не ожидал, что будет это делать сам. Хотя знал, как, не так уж и сложно это было... Просто непривычно. Столько лет твердили, чтобы не смел к себе прикасаться, и вот тут надо подготовиться самому. И желательно так, чтобы еще и красиво. Он встал, подошел к кровати, плавно опустился на нее и лег на бок. Принц тоже подошел и сел рядом, прямо за его спиной. Одной рукой провел по его волосам, другой —по плечам. Это было, пожалуй, даже приятно. Каллиасу даже захотелось, чтобы это продолжалось подольше. Он подумал, что мог бы кончить от одних прикосновений. Даже если рука принца не спустится ниже. Да что угодно! Эразмус, помнится, рассказывал, как лежал, обнаженный, в своей комнате и представлял, как Дамианос прикоснется к нему, видя при этом не принца, которого никогда не встречал, а солдата, которого видел всего один раз. Каллиас тогда мысленно над ним посмеялся (но по-доброму, иначе не мог), а сейчас чувствовал примерно то же самое. Только принц был настоящим. При этом Калиас понимал, что все, что они воображают, никакого отношения к действительности не имеет. Хотя сам он считал себя более приближенным к реальности, чем Эразмус, идея первой ночи как чего-то волшебного нет-нет да стучалась голову. Вот, что бывает, если собрать вместе два десятка мальчиков, пробудить в них чувственность и запретить эту чувственность как-то проявлять. — Ты готов? — спросил принц. Каллиас сам не знал, готов ли он. Но только кивнул и протянул принцу пузырек с маслом. Каллиас ожидал, что принц повернет его к себе или же посадит на колени, но, похоже, ему нравилось брать со спины. В этом положении был и плюс — можно было дотронуться до себя, и принц этого не заметит. Ему говорили, что надо расслабиться и правильно дышать, и тогда больно не будет. Больно и не было. А может, и было, но не настолько, чтобы совсем нельзя было терпеть. Было бы лучше, если бы принц дал ему сначала время привыкнуть, а потом уже начал двигаться, но Каллиас не в том положении, чтобы о чем-то просить. Да его бы и не услышали. Но через пару минут Каллиас приспособился к ритму, и стало сносно. Того, что будет приятно, он и не ожидал, хотя говорили, что принц Дамианос может доставлять наслаждение даже рабам. Но то Дамианос, а то Кастор. Потом, когда Кастор кончит, можно будет помочь себе самому. Это в садах было нельзя. Никто не говорил, что во дворце тоже нельзя, тем более, когда никто не видит. Радовало одно — принц наконец-то перестал жаловаться на своего младшего брата. На что Каллиас и рассчитывал. Он всегда считал: глупо зацикливаться на том, чего тебе не досталось. Можно и на своем месте получить желаемое. Он же не жалуется на свое положение — на то, что он раб, да еще и не наследного принца, а его сводного брата. И принцу тем более не стоит жаловаться на то, что наследник престола не он. Можно наслаждаться тем, что есть. Сейчас у него есть Каллиас — по мнению Эразмуса, самый красивый раб во дворце. И не только Эразмуса — Адрастус хоть прямо и не сказал, но смотрел на него так, что Каллиас сразу понял: Адрастус тоже так думает. Ради этого стоит и потерпеть. Да не так уж и больно на самом деле. На тренировках и хуже бывало, когда одно и то же упражнение повторишь раз пятьдесят. А потом наставник велит повторить еще столько же, а ноги уже не держат и руки трясутся. Но ведь выдержал же! Выдерживать пришлось недолго. Каллиас уже настроился, что принц не кончит до середины ночи, но все закончилось быстрее, чем он предполагал. Принц чуть отодвинулся, отпустил его плечи (Каллиас подумал, что останутся синяки, впрочем, его кожа не настолько светлая, чтобы это было заметно), но напоследок провел ладонью спине и выдохнул: — Хороший мальчик. Этого Каллиасу оказалось достаточно, чтобы кончить самому. Даже почти и помогать себе не пришлось, просто придержать рукой. Это был не первый его оргазм, но все предыдущие он испытал либо ночью, либо украдкой где-нибудь в темном закоулке садов, чтобы никто не видел. Да и то считанное число раз. Прошлой ночью Каллиас хотя и никто не видел, не стал помогать себе, а побежал к открытому бассейну и бросился туда прямо как был — в тунике и сандалиях. А потом очень быстро вылез и немного походил по саду. Пройтись в мокрой одежде под легким, но все же прохладным ветерком — лучший способ снять возбуждение. Теперь же никто ему не запрещал, и можно было насладиться сполна... вот только расслабиться и совсем не думать не получилось. Как бы ни хотелось так лежать хоть до середины ночи, надо было встать, взять умывальные принадлежности и очистить себя и принца. Простыни, к счастью, остались чистыми, но руки он испачкал. Встав с кровати, Каллиас понял, что ему все-таки больно. И если принц на него сейчас посмотрит, то разочаруется в его подготовке. Споткнуться на первом шаге и чуть не упасть на втором — это не то, чего можно ожидать от лучшего воспитанника. На третьем шаге он почувствовал себя уверенней, а вернувшись к кровати принца, двигался так плавно, как будто ничего и не было, хотя до сих пор чувствовал дискомфорт. Принц и виду не подал, что заметил. Или и правда не заметил. Он чуть прикрыл глаза и выглядел расслабленным и довольным. Даже не приподнялся, когда Каллиас подошел к нему с полотенцем. И ничего не говорил, чему Каллиас был изрядно рад. Значит, доволен, настолько, что забыл про брата и про то, что ему чего-то не досталось. Каллиас уже хотел вернуть полотенце на место, а сам лечь на предназначенный для него матрас, как Кастор взял его за руку. — Подожди. Как твое имя, я забыл? Каллиас и виду не подал, что его задела забывчивость принца. Вот когда он забудет позвать его в спальню, тогда будет, о чем беспокоиться. — Этого раба зовут Каллиас. — Каллиас, да. Адрастус говорил мне. Ты ведь любишь стихи, Каллиас? Вопрос был из тех, что ответа не требовали. Конечно, он любит стихи, как же их не любить, когда каждый день практикуешься в декламации. Более того, он и сам сочинял стихи, и кое-что даже положили на музыку и поют не только в садах, но и во дворце. Он коротко кивнул и принц продолжил: — Помнится мне, есть одна поэма... Там младший брат задумал отобрать власть у старшего. Ее сейчас никто не помнит, а мне некогда искать в библиотеке. Разыщи ее для меня. — Этот раб будет рад услужить, — заученно произнес Каллиас, пытаясь не подать вида, насколько рад такому поручению. Найти забытую книгу среди сокровищ дворцовой библиотеки? Да на это понадобится не один день! А сколько всего интересного можно будет найти в процессе! Он-то думал, какой найти предлог для того, чтобы закопаться в книги, и тут ему этот предлог дают. Каллиас никогда не думал, что будет так счастлив в свою первую ночь. Счастье ничуть не омрачалось тем, что принц про брата все же не забыл, и также тем, что некоторое время, возможно, будет больно сидеть. Ничего, он что-нибудь придумает. Вечером своего второго дня во дворце Каллиас вспомнил, что забыл пообедать. Съел с утра лепешку с сыром, выпил стакан молока и отправился сначала разминаться в саду, а потом в библиотеку. И там забыл о времени. С ним такое и раньше бывало, но в садах он обычно не оставался один, а наставники следили, чтобы воспитанники ели вовремя. Но стоило Каллиасу чем-то увлечься вроде разучиванием новой поэмы или песни, как он только к вечеру мог вспомнить, что с утра ничего не ел. А вечером есть запрещалось. И если другие запреты Каллиас мог изредка нарушать, то этот соблюдал неукоснительно. Ему еще в садах Нерея сказали, что если наедаться на ночь, то потолстеешь и станешь некрасивым. Может, это и было не совсем верно, но рисковать не хотелось. С другой стороны, если постоянно забывать о еде, то красоты тоже не прибавится. Каллиасу вновь предстояло играть на кифаре за ужином, и пора уже было идти готовиться, но очень хотелось хоть что-нибудь съесть. Пойти в трапезную и просто попросить еды он не мог. Вечером ему бы ничего не дали, утро — другое дело. Зато в нижнем саду росли абрикосовые деревья — один-два абрикоса прекрасно бы притупили чувство голода. Сам наставник Тархон говорил, что от фруктов никакого вреда не будет. Если, конечно, ими не объедаться. А от нижних садов до рабских бань даже спускаться не надо, дверь как раз примыкает к тропинке, ведущей в сад. Съев один абрикос и принявшись за второй, Каллиас услышал голоса. Можно было добежать до двери, из-за деревьев его бы не увидели, но куда девать косточку? Проще было спрятаться за деревьями, чтобы идущие мимо прошли по тропинке. Если это кто-то из рабов или смотрителей, то можно доесть абрикос, бросить косточку на землю и присоединиться. А если нет, то надо укрыться за деревом и ждать, пока пройдут. Быть незаметным, когда надо, — одно из главных умений дворцового раба, и Каллиас владел им в совершенстве. Сначала он не мог разобрать слов, только понял, что говорящие о чем-то спорили. Потом они показались из-за деревьев... и Каллиас замер. В саду прогуливался не кто иной, как наследный принц Дамианос в сопровождении мужчины примерно одного с ним роста и в похожей одежде. Вчера на ужине этого мужчины не было. — Ты все выдумываешь, Ник, — сказал Дамианос и махнул рукой. — Ты так привык к постоянным стычкам на границе, что начал видеть опасность везде, даже там, где ее нет. «Ник»? Никандрос, кирос Дельфы, лучший друг Дамианоса с детских лет? Каллиас не слышал, чтобы Никандрос прибыл в Иос, но он весь день просидел в библиотеке и и мог быть не в курсе происходящего. Приезд Никандроса всего через пару дней после того, как из той же Дальфы вернулся Кастор, внушал очень сильные подозрения. Каллиас не знал, что ему делать. Принц и кирос все еще его не замечали. А раз не замечают, значит, надо и дальше оставаться незаметным. Если понадобится — позовут. Но если бы этим двоим понадобился раб, они бы взяли кого-нибудь с собой. Если не взяли, то ничья помощь им не нужна. С другой стороны, стоять и подслушивать было некрасиво. Можно было направиться к входу в рабские бани, тогда бы пришлось миновать Дамианоса, и тот бы непременно его заметил... ну и что с того? Каллиас так и не определился, как поступить, и тут, заговорил Никандрос: — Дамен, я ничего не выдумываю! Кастор тебя ненавидит, он всю жизнь тебя ненавидел, с самого твоего рождения! И сейчас он явно что-то замышляет. Тут Каллиас понял, что момент упущен. Если он сейчас выйдет на дорожку, Дамианос его увидит и непременно узнает. А Никандрос, и так полный подозрений относительно Кастора, получит для них еще одно основание. — Почему ты так считаешь? — спросил Дамианос. Они остановились неподалеку от Каллиаса, но, во-первых, стояли к нему спиной, а во-вторых, его заслоняло дерево. — Он встречался с кем-то в Дельфах. Возможно с вирцами. Дамианос рассмеялся. — Мало ли с кем встречался Кастор в Дельфах! Может, с какой-нибудь женщиной, а ты сразу думаешь о заговоре. Брось, Ник. Идем во дворец. У Кастора новый раб, он превосходно играет на кифаре и поет, послушаешь за ужином. А завтра прогуляемся вдоль побережья, потренируемся в борьбе и фехтовании. Кроме тебя, у меня нет достойных соперников. Наконец-то они развернулись и пошли по дорожке, ведущей наверх. Каллиас растерянно посмотрел на абрикос, который все еще держал в руке, как будто не знал, что с ним делать. Потом спохватился, сунул абрикос в рот целиком, выплюнул косточку и опрометью бросился к входу в купальни. Пока его мыли, красили и одевали, Каллиас думал о подслушанном разговоре. Должен ли он что-то делать? Должен ли доложить кому-нибудь, если не самому Кастору, то хотя бы Адрастусу? Подумав немного, Каллиас отказался от мысли кому-то рассказывать. Одно дело, если бы Дамианос что-то замышлял против Кастора. Тогда Каллиас имел право вмешаться. Тут, наоборот, Дамианосу говорят, что Кастор против него что-то замышляет, а Дамианос не верит. Каллиас тоже не верил. Кастор не был похож на человека действия. Он даже открыто не проявляет недовольства младшим братом, показывая его только перед рабом. Рабу можно рассказать что угодно — правила строго запрещают возражать. Можно только слушать и всем своим видом показывать, что ты согласен. Правда, Каллиас так и не понимал, что Кастор имел в виду в их первую ночь, говоря, что прошел какой-то рубеж. Неужели он действительно что-то замышляет против Дамианоса? Нет, одному ему не под силу, а где он найдет сторонников, когда принца Дамианоса любят все? Разве что в Вире. Но Вир не пойдет на союз с бастардом. Хотя Никандрос утверждает, что Кастор с кем-то встречался в Дельфах и поэтому заподозрил его в заговоре. Не по этой ли причине Кастор так рано вернулся из Дельф? А Никандрос примчался следом за ним, чтобы сообщить о своих подозрениях принцу. События складывались в стройный сюжет, достойный поэмы. При этом все же было не понятно, действительно ли Кастор собирается пойти против брата или Никандрос ошибается. Впрочем, ошибается или нет — это не дело Каллиаса. Он не должен подслушивать чужие разговоры, более того, разговоры, которые ведутся при нем, он тоже не должен слушать. Ну или хотя бы не подавать виду, что он слушает и запоминает. Не слушать Каллиас не умел, а вот подавать вид умел, да еще как. Из тех, кто был в рабских купальнях, никто бы и не подумал, что Каллиас чем-то озабочен. То, что он пришел чуть позднее, чем надо, — заметили, но он отговорился, что искал в библиотеке стихи для принца. Действительно ведь искал! И не нашел. А еще Каллиасу было неожиданно приятно, что принц Дамианос его запомнил. Другой на его месте (Аден, например) пошел бы дальше и стал бы фантазировать о том, как принц возьмет его в свою постель, но Каллиас смотрел на вещи трезво. Во-первых, Дамианос берет в постель только рабов-блондинов. Во-вторых, если бы он попросил раба у брата, то Кастор бы устроил скандал. Отцу он, может, и уступил бы, но не младшему брату. В-третьих, если уж на то пошло, Каллиас не хотел в постель к принцу Дамианосу. С него и одного принца хватит. За размышлениями Каллиас даже забыл о голоде. И когда настала пора прислуживать за ужином, его совершенно не отвлекали расставленные на столах блюда. Он украдкой бросал взгляды на Дамианоса и Никандроса, сидящих рядом. Йокасте, невеста Дамианоса, сидела поодаль вместе со своими дамами, они то и дело шушукались, поглядывая то на Дамианоса, то на Кастора. Вчерашним утром, познакомившись с рабынями Кастора, Каллиас заметил, что девушки очень любят то и дело сбиваться в кучку и хихикать, а потом он убедился, что и знатным дамам не чуждо такое поведение. Кастор же был мрачен, не иначе как от прибытия Никандроса. Вчера он был куда веселее —пока Каллиас играл на кифаре, он поглядывал то на него, то на Дамианоса, а потом что-то Дамианосу сказал. Возможно о том, как хорош его новый раб и в постели, и в игре на кифаре. В этот раз попросил его сыграть на кифаре не Кастор, а Дамианос. Кастор должен был бы обрадоваться, что его раба так высоко ценят, но нет, он только нахмурился. Каллиас спел балладу о древней империи, настолько древней, что даже ее название никто точно не понимал, потом о соперничестве солнца и луны, а потом, осмелев, исполнил одну свою песню, которую не считал лучшей, но почему-то наставники и даже сам Адрастус ее хвалили. Герой песни объездил весь мир в поисках любви, но, вернувшись домой, обнаружил, что его любовь ждала его по соседству. Слова были глупыми, мелодия простой, но песня нравилась. И сейчас понравилась. Йокасте с дамами даже перестали шушукаться, а смотрели на него восхищенными глазами. Когда Каллиас закончил, Никандрос с громким стуком поставил кубок на стол и встал. — Кастор! — сказал он громко. — Твой новый раб очень красив, и его пение — лучшее из того, что я когда-либо слышал. Одолжи мне его на ночь! Не будь просьба Никандроса обращена не к Кастору, в ней не было бы ничего необычного. Чтобы провести ночь с рабом, не состоящим в свите, ни у кого разрешения просить не надо было, достаточно было хлопнуть раба по плечу или взять за руку и увести. Если же раб входил в свиту, особенно королевскую, то надо было спросить разрешения у хозяина. Но Кастор никому бы такого разрешения не дал. Тем более Дамианосу или его другу. Каллиасу достаточно было провести с Кастором две ночи, чтобы это понять. Неужели Дамианос, зная Кастора всю жизнь, так ничего и не понял? Или не объяснил своему другу, что ничего у Кастора просить не стоит? — Ник! — Дамианос схватил друга за руку, но больше ничего не сказал. Кастор тоже встал и окинул Никандроса злобным взглядом. А может, и Дамианоса, Каллиас не разобрал. — Ник! — повторил Дамианос. — Я тебе дам любого своего раба, идем! Кастор и Никандрос стояли друг напротив друга и прожигали друг друга взглядами. Каллиас уже испугался, что то ли Никандрос сейчас выпалит Кастору в лицо все свои подозрения, то ли Кастор скажет в лицо брату все, что говорил Каллиасу в спальне. Самого Каллиаса, разумеется, никто и не подумал спросить, хочет он идти с Никандросом или нет. А жаль. Он бы пошел. И еще неизвестно, кто из них говорил бы больше. Каллиас почему-то вызывал у всех желание откровенничать. Кастор был далеко не первым. Противостояние кончилось мирно. Дамианос наконец-то заставил Никандроса сесть, а Кастор подошел к Каллиасу и увел в свою спальню. Он бы предпочел сначала зайти в купальню и смыть с себя краску, но и в этот раз его не спросили. Каллиас быстро освоился во дворце. В отличие от Эразмуса он не боялся перемены обстановки и не чурался незнакомых людей. Еще в садах он наладил хорошие отношения со слугами, а во дворце познакомился еще и со стражниками. Про него говорили: «Мужчине достаточно взглянуть на Каллиаса, чтобы захотеть его». Так оно и было, этот факт было очень легко обернуть в свою пользу. Никто, кроме Кастора, не прикоснулся бы к нему, но ведь смотреть и разговаривать не запрещалось. И слуги, и стражники охотно рассказывали ему обо всем, что происходит во дворце, да и сам Каллиас был начеку. Он спрашивал слуг, которые бывали и во дворце, и в садах обучения, как там Эразмус, и ему неизменно передавали, что Эразмус усердно тренируется и чувствует себя прекрасно. Он знал, что слуги и без просьб расскажут Эразмусу, что Калиас стал драгоценной жемчужиной в свите Кастора, что все восхищаются его игрой на кифаре и что сам король возжелал бы его, если бы не болезнь. Все это было правдой. И все это отвечало словам Эразмуса, сказанным в последнюю ночь в садах. Разве что за исключением того, что принц не будет отпускать Каллиаса ни на шаг. Большую часть времени принц прекрасно обходился без него. Прислуживал принцу в купальне Каллиас только один раз, после своей первой ночи, как и положено было по ритуалам, а потом Кастор привычно обратился к услугам девушек. Из всех обязанностей дворцового раба Каллиасу осталось играть на кифаре за ужином и проводить ночи с Кастором. В остальное время он был предоставлен самому себе. Конечно же, он не скучал и не бездельничал. Как говорил наставник Тархон: «Учеба кончится, но работа не кончается никогда». Даже принцы ежедневно тренируются с мечом и на арене, он не должен отставать. Каждое утро он начинал с разминки в саду, оставшееся время делил между работой в библиотеке, игрой на кифаре и репетициями танцев с девушками. Знакомства с девушками Каллиас, честно говоря, немного побаивался. Кроме него в свите Кастора было еще шестеро рабов, и все девушки. А он до того женщин не видел, разве что в раннем детстве, но воспоминания об этом остались очень смутные. Каллиас даже не был уверен, что это именно воспоминания, а не выдумка или впечатления от чьих-то рассказов. В этих воспоминаниях не было океана, а Каллиас отказывался верить, что мог жить там, где нет океана. И тем более в этих воспоминаниях не было никаких подробностей о женщинах, чего от них ждать и как с ними себя вести. Поэтому он и опасался встречи с девушками. Но на деле оказалось все не так страшно. Ведь они проходили то же обучение, что и он, и, главное, их учили подчиняться мужчинам. А Каллиас был мужчиной, хоть и рабом. Когда он это осознал, все стало проще. Как и в садах, он старался ни с кем не сближаться, но через несколько дней все девушки его уже обожали. Кроме разве что любимой рабыни Кастора, Ианессы, которая ревновала его к своему хозяину. И Каллиас не мог объяснить, что ревновать не стоит, что все гораздо сложнее и он с радостью уступил бы честь проводить ночи в спальне принца кому-нибудь другому. У него было все, что нужно дворцовому рабу для счастья. И все же Каллиас не мог сказать, что счастлив. «Раб счастлив, когда счастлив его хозяин, а такой человек, как Кастор, не будет счастлив никогда, даже если будет некому завидовать». Каллиас знал достаточно тому примеров. Все примеры были из книг, но авторы книг наверняка просто так бы это не придумали. Да и пример того же Адена был перед глазами. Если бы он так не завидовал Эразмусу и Каллиасу, он достиг бы большего. Да, Кастор проводил с ним каждую ночь, но оба не находили в них счастья. Если бы Кастор просто брал его, Каллиасу было бы легче. Да, зачастую было больно, не всегда Каллиас мог получить удовольствие, но зато при этом Кастор прекращал сетовать на Дамианоса. Кастор всегда брал Каллиаса со спины, не обращая внимания, возбудился ли он, кончил ли он, при не замечая, что Каллиас помогает себе сам. Плохо было только то, что Кастор, даже насладившись рабом, снова вспоминал Дамианоса. В лучшем случае — на следующий день, но часто — сразу после того, как Каллиас подходил к нему с полотенцем. Бывали и такие ночи, когда они не предавались плотским утехам, а просто разговаривали. Если можно считать разговором то, что Каллиас читал стихи, а Кастор жаловался на Дамианоса. И каждый раз после патетического монолога о том, как младшему брату досталось все, а старшему ничего, Кастор смотрел на Каллиаса, ожидая реакции. Каллиас быстро понял, что от него требуется. Никаких слов — ни согласия, ни тем более несогласия, только легкий наклон головы, быстрый взгляд, поцелуй в ногу, чуть выше сандалии... можно было по-разному выказать принцу свою поддержку. Даже если это на самом деле не так. Каллиас попытался представить себя на месте Кастора — стал бы он так же жаловаться на наследного принца? Но дело было в том, что в иерархии дворцовых рабов Каллиас как раз и был на том же месте, что и Кастор в иерархии королевской семьи. И он не жаловался на свое положение, не ныл, что достоин быть рабом Дамианоса, а вместо этого оказался у его старшего брата, который и не принц совсем. Каллиас не был доволен Кастором, но именно его поведением, а не положением. А если бы Кастор примирился со своим положением и перестал мучить Каллиаса жалобами на Дамианоса — поводы для недовольства вообще бы исчезли. К сожалению, Каллиасу не с кем было откровенно поговорить. Да и не мог он никому поведать о том, что говорил ему Кастор в спальне. Даже девушкам. Они, как успел понять Каллиас, делились друг с другом всем, что знали, но, судя по услышанному, ни с одной из них принц не откровенничал так, как ним. Он пока не понимал, почему, и спросить было не у кого. Смотрителям можно было посетовать разве что на физическую боль. Можно было даже и не сетовать — они понимали без слов по едва заметным изменениям лица и по неровной походке. Они и помогали снять боль и подсказывали, как облегчить боль в дальнейшем... но спрашивать у них про отношение принца к своему брату Каллиас и не пытался. Он знал, что ему ответят, едва он заикнется о настроениях Кастора: дела принцев не должны касаться рабов. Его дело — доставлять удовольствие хозяину, а не слушать его разговоры. И тем более — не вмешиваться в его дела. Каллиасу очень хотелось навестить Эразмуса. Тоска по нему порою становилась невыносимой, хотелось все бросить и бежать в сады. Он бы мог это сделать, Адрастус его бы отпустил, а Кастор даже не заметил бы его отсутствия. Но почему-то мысль о том, что придется рассказать Эразмусу о своей жизни, вызывала отторжение. Разумеется, он бы не стал рассказывать всей правды, он мог бы вообще молчать и слушать рассказы Эразмуса, наверняка их накопилось много. Но он сам помнил, и Эразмус тоже помнил, как их дружбу называли отражением дружбы их царственных хозяев. Каллиас своими глазами видел, чего стоит эта дружба. И очень не хотел, чтобы это наложило тень на их отношения с Эразмусом. Каллиас проснулся от женского голоса. В спальне Кастора по-прежнему было темно, и по ощущениям утро еще не наступило. Когда Каллиас оставался в спальне Кастора на ночь, их никто не смел тревожить. Кастор вставал первым и давал знак Каллиасу помочь ему одеться, а потом сообщить слугам, чтобы принесли завтрак. Потом Каллиас уходил к себе. Но такого, чтобы кто-нибудь из девушек приходил посреди ночи без предупреждения, никогда не было. Каллиас старался не шевелиться и дышать как можно тише, притворяясь спящим. — Зачем ты пришла? — недовольно спросил Кастор. — Я же сказал, что сообщу, когда будут новости. — Вот только возможности поговорить наедине так, чтобы никто об этом не узнал, у нас нет. Он пока еще ни о чем не подозревает. Хочешь, чтобы начал? Кастор коротко засмеялся. — Он ничего не заподозрит, пока меч не коснется его шеи. Дружок его уже предупреждал — он наверняка поэтому примчался сюда из Дельф на следующий день после меня. Женский голос Каллиас где-то слышал, но не так часто, чтобы сразу узнать. Точно не одна из рабынь Кастора — их он уже легко узнавал по голосам. — Может, все-таки не стоит его убивать, Кастор? — вкрадчиво спросила женщина. — Регент Вира просит его в обмен на помощь, давай отдадим. — Я уже сказал тебе, что об этом думаю, — в голосе Кастора слышалось раздражение. — А ты еще раз подумай. — Слова сопровождались легким шорохом, похоже, женщина села на кровать и подкрепляла свои доводы прикосновениями. — Ты же сам сказал, что он ничего не заподозрит, пока его не убьют. Много ли проку от такой смерти? Разве тебе это принесет удовлетворение? А вот если он окажется в рабстве у вирского принца, который его ненавидит, представь только, как он будет страдать! Как он будет мучить себя вопросами, что сделал не так! И в Вире он вряд ли проживет долго, ведь принц спит и видит его смерть! Вот только смерть эта совсем не будет легкой. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь легким шорохом. Каллиас лежал ни жив ни мертв. Он не то что шевельнуться — даже думать не мог. — Хорошо, Йокасте, — проговорил Кастор, — я еще подумаю. — Думай скорее, у нас осталось мало времени. Вирцы должны прибыть дня через три, максимум пять, и к этому моменту у нас должен быть план. Еще немного — и я больше не смогу от него скрывать свою беременность, а ты же не хотел, чтобы он узнал? — Ты вертишь мной как хочешь, — проворчал Кастор, но недовольства в его голосе не слышалось. — Надо тогда и Адрастуса посвятить в наш план. — Конечно, — согласилась Йокасте, — думаю, что вместе с ним надо послать в подарок регенту Вира дюжину-другую рабов. Так будет меньше подозрений. Можно как раз его рабов и отправить, чтобы им не скучно было, — она коротко рассмеялась. — Нет! — резко ответил Кастор. — Его рабов надо убить всех до единого! Я не желаю видеть их в своем дворце! — Хорошо, дорогой, как скажешь. А как мы это объясним? Скажем, что они покончили с собой от горя? Заодно можно будет избавиться и от стражи, участвующей в деле, чтобы не было лишних свидетелей. — Так и сделаем, — согласился Кастор. — Иди же ко мне! Йокасте только тихо засмеялась. Судя по звукам, они поцеловались и немного пообнимались, но не более того. Каллиас пока что не мог ни о чем думать, он только внимательно слушал, не скажут ли еще что-нибудь важное. Но нет, они распрощались, и Йокасте выскользнула за дверь. Каллиас ожидал, что Кастор его разбудит, но тот про своего раба даже и не вспомнил. Наутро Каллиас не был до конца уверен, а не приснился ли ему ночной разговор. Слишком уж страшные слова он услышал. До этого в речах Кастора проскальзывали намеки на то, что он наконец-то расправится с братом и займет достойное место, но Каллиас ему не верил: кто бы мог помочь Кастору свергнуть Дамианоса? Но если с ним заодно был регент Вира, тогда заговор мог привести к успеху. Зачем он регенту — непонятно, но раз уж тот вступил в игру, значит у него был свой мотив. Днем Каллиас внимательно присматривался ко всем: стражникам, смотрителям, придворным,— пытаясь найти в их поведении хоть малейшие намеки причастности к заговору. Ничего не разглядел, но, может быть, не все были осведомлены. За ужином Каллиас был особо внимателен — интересно, ему показалось ли ему или леди Йокасте слишком нарочито смеялась, беседуя с Дамианосом? То, что Кастор косо смотрел на своего брата, а тот совсем не замечал, как раз совсем не удивляло. Каллиас ждал, что этой ночью Кастор не позовет его в спальню, но он позвал, так же, как в предыдущие ночи. И попросил почитать что-нибудь. Каллиас был к этому готов — как раз нашел ту самую поэму, про которую спрашивал Кастор. Тот младший принц, который задумал отобрать корону у старшего, действительно походил на Кастора — мелочный и завистливый, а старший — добрый и щедрый — напоминал Дамианоса. Все же Каллиас решился прочитать поэму вслух, ожидая, что Кастор рассердится... но вопреки ожиданиям — ему понравилось! У Каллиаса создалось впечатление, что Кастор сравнивает себя со старшим принцем, а не с младшим. В поэме старший принц отправился на корабле в соседнюю страну (страны не назывались, но на Акилос и Вир они похожи не были), попал в шторм, потерпел кораблекрушение и оказался на неизвестном острове. Выбирался он оттуда с множеством приключений, включая приручение диких зверей, сражения со свирепыми дикарями и спасение прекрасной девушки (которая впоследствии оказалась принцессой). Дочитать до конца Каллиас не успел. Когда он перевел дух, Кастор махнул рукой и сказал: — Дослушаю завтра. Там ведь много еще осталось? Каллиас слегка наклонил голову в знак согласия. — И кончилось победой старшего принца? Каллиас снова кивнул. — Я так и думал. Подойди ко мне. Вопреки ожиданиям Кастор не стал брать Каллиаса в постель, а довольствовался тем, что посадил его у своих ног и гладил по голове и плечам одной рукой, держа в другой бокал с вином. И, разумеется, продолжал рассуждать про Дамианоса: — Наверное, она права, в быстрой смерти мало прока. Пусть его убьет вирский принц, а перед этим пусть помучает хорошенько. Это Каллиас уже слышал. Теперь он твердо уверился, что ему не приснилось. — Но вот всех его рабов я прикажу убить. Всех, кто носит его знак, даже тех, кто сейчас на обучении. Не хочу их здесь видеть! А если до него дойдет эта весть, то она только усугубит его мучения. Правда ведь? В ответ Каллиас наклонился и поцеловал лодыжку Кастора. Тот продолжал говорить, но главное Каллиас уже услышал. Кастор не оставил Каллиаса до утра, так что ночь он провел в своей комнате. Он старался не думать об услышанном, а заснуть и отложить все размышления до завтрашнего дня. Чем-чем, а бессонницей Каллиас никогда не страдал. Он умел отрешаться от мыслей и не показывать эмоции. Проснувшись, Каллиас сначала пошел во внутренний дворик разминаться. Возможно, стараясь как можно дольше не думать об услышанном от Кастора, он слишком увлекся и позабыл о времени. Когда его окликнули, он, стоя на одной ноге, от неожиданности чуть не потерял равновесие. Но тут же встал на обе ноги, сделав вид, что так и надо, что это — часть упражнения. У арки стояла Метида, одна из рабынь Кастора, скрестив руки на груди, и смотрела на Каллиаса очень сердито. — Ты почему на завтрак не идешь? — Сейчас пойду, — ответил Каллиас, еще не полностью восстановив дыхание. — А разве тебе можно оставаться со мной наедине? Метида рассмеялась. — Не бойся, я тебя не трону. — Потом уже серьезным тоном добавила: — А вот с Ианессой будь поосторожнее. Она ревнует тебя к принцу. Каллиас пожал плечами. — Что она мне может сделать? — Она может тебя поцеловать, а потом сказать, что ты первый начал. Хотя, — она усмехнулась, — никто ей не поверит. Все знают, что девушки тебя не интересуют. Каллиаса, честно говоря, никто не интересовал, кроме Эразмуса, но он не стал уточнять. Только кивнул и повторил: — Сейчас пойду завтракать. — Одеться не забудь, — со смехом произнесла Метида и убежала. Каллиас не принял всерьез ее предупреждение. На самом деле глупо ревновать его к Кастору. Во-первых, рабам постоянно повторяли, что хозяин может отдать предпочтение кому угодно, и надо принимать это как данность. Во-вторых, Каллиас бы с радостью уступил свое место в постели Кастора кому-нибудь другому. Но о том, что происходит между ним и Кастором в спальне, он не мог никому рассказать. И не только потому, что это строго запрещалось. Просто не мог. Теперь Каллиас убедился, что Кастор действительно готовит заговор против своего младшего брата. Дела принцев ни в коей мере не касались рабов. Каллиас должен был забыть о словах Кастора сразу после того, как их услышал, — по крайней мере так его учили. Но забывать он не умел. Вмешиваться в дела принцев он не мог, да и что бы он сделал? Почему-то Каллиасу казалось, что заговор Кастора обернется против него самого. Тем более он опирается на помощь вирцев, которые не любят бастардов и без выгоды для себя не стали бы помогать незаконнорожденному принцу. Точно так же Каллиас был уверен, что Дамианос не только уцелеет в Вире, но и вернется в Акилос в полной славе, раз уж его решено оставить в живых. Такие, как он, в поэмах всегда побеждают. Реальная жизнь — не поэма, но ведь персонажи не просто так придуманы! Но то Дамианос. А Эразмус? Решение убить всех рабов Дамианоса вполне подстать Кастору. Йокасте с этим явно не согласна, но она уже выторговала у Кастора жизнь Дамианоса, сражаться с ним за рабов она не будет. Что мог сделать Каллиас? Спасти всех рабов Дамианоса ему не под силу, но хоть одного Эразмуса он спасти должен! Весь день Каллиас усиленно думал — и сидя в библиотеке с очередной книгой стихов, и упражняясь на кифаре, и репетируя танцы с девушками. Он давно уже приучился делать одно, а размышлять о другом, так что никто вокруг и не замечал. Первое, что пришло Каллиасу в голову, — побег из дворца. Но самое простое решение было и самым нереальным. Во-первых, один главный и два потайных выхода строго охраняются, а повода покинуть дворец у Каллиаса не было. Тем более вдвоем с Эразмусом. Во-вторых, покинуть дворец — это еще полдела. Куда они пойдут дальше? О побеге двух рабов тут же сообщат по всей стране, их примутся искать, а скрываться они не умеют. И жить за пределами дворца тоже не умеют. Да если бы и сумели — он не сможет уговорить Эразмуса на побег. Тот просто не поверит, что Кастор собирается свергнуть собственного брата. Был и второй способ. Если Эразмус упадет с лестницы и получит шрам, то его больше не допустят к служению принцу и он будет спасен. Но для этого его надо с лестницы столкнуть... а лучше всего споткнуться и упасть вдвоем. Каллиас уже стал поглядывать на лестницы и примеряться, как лучше это сделать. Но способ был слишком ненадежный. А вдруг Эразмус расшибется насмерть? Пока Каллиасу ничего другого в голову не приходило, и он решил сначала попасть в учебные сады, а потом уже принимать решение. Может быть, и правда получится удачно упасть. Шрам же не обязательно должен быть на голове, нога или рука тоже подойдут. Вечером, как обычно, Адрастус пришел в рабские бани, чтобы посмотреть, как рабов готовят к вечернему пиру. Каллиас это знал и заранее продумал, что надо сказать. Сперва он низко поклонился и спросил разрешения говорить. У других смотрителей можно было и не спрашивать, но Адрастус никогда не пренебрегал правилами. Получив разрешение, Каллиас после небольшой паузы произнес: — Этот раб просит разрешения сходить в учебные сады навестить своего друга. Его готовят для короля, но король болен... Наставники прекрасно знали, с кем в садах дружил Каллиас. Хотя Аден то и дело крутился рядом с ним и Эразмусом, близкими друзьями они не были. Но то наставники, а то Адрастус. Ему все равно, кто с кем дружит в садах, да и во дворце тоже. Каллиас не поднимал глаз, но догадывался, что Адарастус сейчас на него смотрит и вполне доволен увиденным. Каллиас уже успел накраситься, но еще не успел одеться и наверняка выглядел очень соблазнительно. — Конечно, — сказал Адрастус, вдоволь налюбовавшись, — можешь сходить в сады, как раз и выполнишь мое поручение. Скажи наставнику Тархону, что мне нужно двенадцать рабов для отправки в Вир. Пусть выберет самых лучших, но тех, у кого нет фибул. Сходи сегодня же после ужина. — Но принц Кастор... — робко начал Каллиас, все так же не поднимая глаз. — Принца Кастора я предупрежу. Своему другу можешь сказать, чтобы не беспокоился, мы найдем ему место при дворе, даже если король не сможет его взять. Каллиас кивнул, дав понять, что все услышал и понял. Пока он одевался, ему пришла в голову мысль — может быть, просто сказать наставнику Тархону, что Эразмус выбран для отправки в Вир? Но Тархон может прийти к Адрастусу за подтверждением, и тот скажет, что попросил выбрать рабов без фибул. Вот если бы у Эразмуса отобрали знак принадлежности принцу... Каллиас снова подумал о падении с лестницы, но сразу отверг эту мысль. Со шрамом Эразмуса в Вир не отправят, а там ему будет всяко безопасней, чем в Иосе. Все время, оставшееся до ужина, Каллиас размышлял о предстоящем походе в учебные сады. И только войдя в пиршественный зал и увидев кучку девушек, тут же дружно на него посмотревших, он понял, что именно ему нужно делать. За три года пребывания в учебных садах Каллиас выучил все дорожки, расположение комнат и мог передвигаться почти на ощупь. Но за несколько недель во дворце он отвык ходить ночью по саду, освещенному только светом луны и звезд. Факелов отчаянно не хватало, как и стен, за которые можно былодержаться рукой. Комнату Адена он нашел не сразу, сначала промахнувшись мимо двери. Осторожно отвел в сторону занавеску, пытаясь сначала убедиться, что вошел именно туда. Но свет луны сюда не проникал, а факела у Каллиаса не было. Он уже хотел окликнуть Адена, как тот заговорил первым: — Кто здесь? — Аден, это я. Выйди на улицу, у меня мало времени. Каллиас не видел лица Адена в самый первый момент, но удивление на его лице осталось даже тогда, когда они вышли во двор. Аден позевывал и не с первого раза застегнул фибулу на тунике. — Ты что тут делаешь? — Пришел к наставнику Тархону с поручением от Кастора. Можно было сказать «от Адрастуса», но имя принца звучало весомее. — Тебе позвать его? — Да, но... — Каллиас помедлил, — позови сначала Эразмуса. Скажи, чтобы поторопился. А потом уже сходи за наставником. И... — Калиас снова нарочито запнулся, — не мешкай, я не хочу долго оставаться с Эразмусом наедине. — Вы же лучшие друзья! — с недоумением воскликнул Аден. — Это правда, но... — Каллиас вздохнул, — боюсь, как бы он не позволил себе лишнего. Глаза Адена расширились от любопытства, и он собрался было задать вопрос, но Каллиас махнул рукой: — Нет, не будем об этом. Адрастус просил передать, что тебя скоро возьмут во дворец, даже если королю не станет лучше. Но пока никому не говори, хорошо? Я пойду к балюстраде, приведи Эразмуса и сходи за Тархоном. Аден ничего не сказал, только молча кивнул и пошел за Эразмусом. Каллиас сам от себя не ожидал такого повелительного тона, который для Адена сработал, как приказ. А приказам их учили повиноваться не раздумывая. Каллиас по тропинке между деревьями подошел к каменной балюстраде, той самой, где несколько недель назад они разговаривали с Эразмусом. Внизу шелестели волны, сверху светили звезды, и лунная дорожка слегка колебалась на поверхности океана. Почти как в ту ночь. Но эта была другая ночь. Возможно, главная в его жизни. И в жизни Эразмуса, хотя он нескоро это поймет, если вообще поймет. Каллиас несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь сосредоточиться. Посмотрел на океан и постарался выбросить из головы все посторонние мысли. Несколько минут он стоял, наблюдая, как волны бьются о высокие утесы, а потом услышал шаги. Аден ускользнул, едва Эразмус ступил на каменные плиты. Некоторое время Каллиас и Эразмус молча смотрели друг на друга. Эразмус был очень красив, даже с растрепанными после сна волосами, в наспех накинутой тунике и без краски. Каллиас не мог наглядеться, стараясь удержать в памяти этот образ. И ничего сказать тоже не мог. Первым заговорил Эразмус. — Я так рад тебя видеть, — произнес он взволнованно, — я так рад, что ты пришел. Я всегда прошу слуг рассказать о тебе и приберегаю для тебя интересные истории... В другое время и в другом месте Каллиас с удовольствием послушал бы его истории и сам бы рассказал не менее интересные. Но сейчас он чувствовал, как истекает время, а он еще не выполнил намеченного. — Ты правда рад меня видеть? — не своим голосом, хрипло спросил Каллиас. — Я по тебе скучал, — признался Эразмус. — Мы не виделись с тех пор, как ты... — Пытался урвать кусочек со стола принца? — перебил Каллиас. Это было грубо и вряд ли понятно Эразмусу. Но Каллиас понимал, что еще немного — и его сердце не выдержит. Эразмус стоял перед ним, честный, юный и наивный, и Каллиас не мог рассказать ему правды, потому что Эразмус не поверит. Он не знал, на кого злится больше — на себя, на Эразмуса или же на принца... на обоих принцев. — Каллиас? — с недоумением спросил Эразмус. Каллиас нервно рассмеялся. — Ну давай же, скажи снова, что мы будем вместе. Скажи, что ты будешь служить принцу, а я его брату. Скажи, как это будет. Каллиас уже знал, что так не будет, но Эразмус бы не понял. Он представлял себе картину из совместной жизни во дворце, где были два любящих друг друга брата-принца и их рабы, чья дружба была отражением дружбы их царственных хозяев. — Я не понимаю... — пролепетал Эразмус. — Сейчас я тебе объясняю, — пообещал Каллиас, подошел к Эразмусу вплотную, притянул к себе и поцеловал. Каллиасу несколько раз снилось, как он целует Эразмуса, но он не смел даже мечтать об этом. Эразмус слишком послушен, нарушить запреты для него страшно, даже если никто не видит. Да и сам Каллиас, честно говоря, боялся заходить далеко. Да, один раз они поцеловались с Аденом, но это было скорее от отчаяния, чем от желания. Целоваться Каллиас не умел. Пару раз Кастор его поцеловал, и теперь Каллиас попытался действовать также — грубо, касаясь зубами зубов и языком проникая в рот. Он не был уверен, что Эразмусу это понравится, самому Каллиасу не нравилось. Но Эразмус был настолько ошеломлен, что обмяк в его руках и позволил бы делать с собой все, что угодно. Но Каллиас всего лишь отстегнул фибулу с его туники, отпустил Эразмуса и отступил на шаг. Эразмус потерял дар речи, только жадно глотал воздух, как рыба, вытащенная из воды, и смотрел на Каллиаса, задавая безмолвный вопрос. — Теперь ты не можешь служить принцу, ты грязный, — безжалостно отрезал Каллиас. — Можешь хоть весь день просидеть в купальнях, не отмоешься! Фибулу с львиной головой он крепко зажал в левом кулаке. — Что случилось? — послышался голос наставника Тархона. Он пришел вовремя, еще немного — и Эразмус бы пришел в себя, а Каллиасу пришлось бы объясняться. Теперь объясняться надо было перед наставником, который всегда отдавал предпочтение Каллиасу. — Он меня поцеловал, — объявил Каллиас, показывая на Эразмуса. Каллиас умел полностью скрывать чувства, но сейчас надо было показать, что он расстроен таким поступком друга, и поэтому его голос немного дрожал от волнения. — Это правда? — спросил наставник, вцепившись Эразмусу в руку. — Не понимаю, — пролепетал Эразмус. Конечно, он не понимал. Но даже если бы Каллиас ему объяснил всю правду, Эразмус тоже бы не понял. — Это правда, — подтвердил Аден. — Каллиас даже пытался его оттолкнуть. Каллиас был готов расцеловать Адена за то, что тот понял намек. А может, и не понял, может, просто готов утопить Эразмуса, раз подвернулся случай, может, даже сам претендовал на его место. Неважно, что он там думал, главное, что помог. — Он говорил, что только обо мне и думает, — с праведным негодованием, но не слишком отчаянно произнес Каллиас. — Что хочет меня, а не принца. Я попытался ему объяснить, что это неправильно, а он сказал, что ему все равно. — Каллиас, — выдохнул Эразмус. Наставник тем временем повернул голову Эразмуса к лунному свету, увидел на губах алую краску и принялся распекать нерадивого воспитанника. Каллиас сделал вид, что справился с волнением, равнодушно посмотрел на Эразмуса и напомнил: — Ты сказал, что хочешь переплыть океан.