Не по регламенту

Вечер опускался на Москву мягким, почти сизым дымом. Март выдался мрачным. Ранняя весна совсем не радовала: на дорогах стояла серая слякоть, а солнце стало редким гостем и почти не показывалось из-за туч.  Темнело пугающе рано. Уже к пяти часам вечера город погружался в сырые и неуютные сумерки. Колючий ветер пробирал до костей и заставлял лишь сильнее кутаться в шарфы и высокие воротники курток. В доме у Гуменника время будто замедлилось в этот час, подчиняясь иному ритму. Илья смотрел на безупречно ровные стопки книг и панорамные окна, через которые были видны колыхающиеся ветви деревьев. На столике догорала свечка с каким-то цитрусовым запахом. Малинин сидел на диване, утопая в подушках цвета жженой умбры. Вокруг него царил привычный хаос, который Гуменник научился прощать лишь ему одному. Конспекты по истории России, распечатки с картами древних походов и толстые тома из библиотеки МГУ были разбросаны по низкому столику. Илья, за полтора года превратившийся из ершистого юноши в статного молодого человека с вдумчивым взглядом, сейчас выглядел на удивление мягким и домашним. На нем была огромная вязаная кофта Петра и очки в тонкой оправе, сползавшие на кончик носа. Он сосредоточенно переписывал лекцию, покусывая колпачок ручки, и иногда тихо чертыхался, запутавшись в датах дворцовых переворотов. Его золотистые кудри, подсвеченные теплым светом торшера, казались нимбом вокруг склоненной головы. С кухни доносился мерный ритм — Гуменник готовил ужин. Для мужчины даже кулинария была такой же математически точной дисциплиной. Он стоял у гранитной столешницы, закатав рукава светло-голубой рубашки до локтей. Пётр ловко шинковал овощи, и звук ножа о доску был гипнотическим. В кастрюле что-то тихо булькало, а в духовке томилось мясо с травами. Обернувшись, мужчина на мгновение замер, любуясь Ильей.  Малинин, его строптивый ученик, его главная победа и его самая сладкая слабость и боль, выглядел таким беззащитным в этом ворохе из учебников и подушек. Гуменник вытер руки полотенцем и медленно, почти бесшумно, пересек пространство кухню, скользя босыми ногами по подогреваемому полу. Он остановился за спиной Ильи, чувствуя исходящее от него тепло и легкий запах типографской краски и старых книг. — Смутное время никак не поддается? — негромко спросил Пётр. Его голос, бархатистый и низкий, мгновенно вырвал Илью из мира учебников. Илья вздрогнул, но тут же расслабился, откидывая голову назад. С этого ракурса лицо Гуменника казалось еще более точеным, а взгляд зелёных глаз — невероятно глубоким. — Оно потому и смутное, Петь, что в нем черт ногу сломит, — проворчал Илья, щурясь от удовольствия, когда ладонь Петра легла ему на лоб, убирая непослушную прядь. — Все друг друга предают, все врут... Почти как в нашей федерации, только без коньков. Мужчина негромко рассмеялся, и этот звук отозвался вибрацией в груди Ильи. Гуменник наклонился ниже, опираясь руками на спинку дивана и заключая юношу в кольцо своих рук. Его пальцы, тонкие и сильные, начали медленно массировать затекшие плечи Ильи. — Отвлекись, — шепнул Пётр, касаясь губами виска Малинина. — Ужин почти готов. Ты сидишь здесь уже три с половиной часа, поэтому твой мозг, вероятно, скоро превратится в желе. Пошли. Илья закрыл глаза, чувствуя, как под умелыми руками мужчины постепенно уходит напряжение после прожитого дня.  Полтора года жизни вместе научили его ценить эти моменты тишины, заботы и любви. Он помнил их начало — те искры ненависти и вызова, те разговоры на повышенных тонах за дверью тренерской. И то, как всё это переплавилось в эту нежную, тягучую близость. — А что на ужин? — Илья повернул голову, ловя губами ладонь Петра и оставляя на ней мимолетный поцелуй. — Мясо в брусничном соусе с размарином, — ответил мужчина, и его голос стал еще мягче, а пальцы скользнули под воротник кофты, оглаживая горячую кожу шеи. — И вино, которое мы купили в прошлые выходные. Иди мыть руки, умница моя. Илья потянулся, словно большой и довольный кот, заставляя кости хрустнуть, и резко развернулся в кольце рук Петра, обхватывая его за талию. Теперь они стояли вплотную — молодой, жадный до жизни юноша и опытный, сдержанный мужчина, чей мир Илья перевернул вверх тормашками. — А если я не хочу мыть руки? — с той самой старой издевкой в глазах спросил Малинин, притягивая мужчину ближе. — А хочу, чтобы тренер меня похвалил за то, что я выучил всех бояр и воевод? Пётр посмотрел на него своим фирменным взглядом — тем самым, от которого у Ильи подкашивались коленки. В этом взгляде была и строгость, и бесконечное, почти слепое обожание, предназначенное только ему одному. Он запустил руку в кудри Ильи, слегка оттягивая их назад, заставляя парня смотреть себе прямо в глаза. — За это я, может быть, дам тебе десерт, — мужчина склонился к его губам. — Но только если ты перестанешь спорить и сделаешь то, что тебе говорят. Хоть раз, Илья. Илья дерзко улыбнулся, сокращая расстояние между ними. — Вы же знаете, Пётр Олегович... я умею подчиняться. И тут Гуменник впился в его губы сразу же. Жадно, глубоко и очень влажно. Илья даже на секунду задохнулся от такого напора. Он чувствовал всё: чужое тепло, его запах, то, как бешено бьется его сердце. Гуменник обхватил лицо Ильи ладонями, его пальцы начали поглаживать чужие скулы, словно стирая остатки того напряжения, которое копилось в парне весь день. А потом, когда первый порыв ярости и голода утих, всё изменилось. Поцелуй перестал быть похож на сражение. Пётр начал действовать медленнее, почти осторожно. Влажное сплетение их языков сменилось на что-то удивительно мягкое. Мужчина стал просто нежно касаться губ Ильи, будто прося прощения за свою недавнюю грубость. Малинин почувствовал, как у него подкашиваются ноги. В какой-то момент юноша затих, прижимаясь к Петру и чувствуя, как его собственное сердце, несколько секунд назад бешено бившееся в горле, начинает замедляться, подстраиваясь под ровный ритм сердца мужчины. Это было тепло, от которого кружилась голова. И Илье, если честно, не хотелось, чтобы это заканчивалось. Он был готов вечность простоять так, тело к телу, губы к губам и душа к душе. — Ну всё, тише, — мужчина прошептал прямо в губы Ильи, когда они наконец отстранились друг от друга. Но он не убрал рук, продолжая удерживать парня. — С ужином я почти закончил. Давай, приводи в порядок свои конспекты и садись за стол. Илья шмыгнул носом, его глаза блестели. Он нехотя отстранился, напоследок уткнувшись лбом в плечо Петра. — Ты иногда невыносим со своим порядком, Петь, — пробормотал он, но в его голосе слышалась улыбка. — Я знаю, — Пётр подтолкнул его в сторону кухни. — Именно поэтому мы до сих пор не разнесли этот дом. Ну вот, Илью опять выпустили из объятий. Нельзя было постоять так ещё подольше?… Между ними всё ещё висело это вязкое и сладкое марево, от которого во рту становилось сухо, а в висках пульсировало. Гуменник больше не проронил ни слова. Он просто чуть прищурился, глядя на Илью своим фирменным пронзительным взглядом. Мужчина мягко, но вполне ощутимо подтолкнул Малинина в плечо, кивнув в сторону дивана, и этот жест был понятнее любых слов: «Давай, приходи в себя и прибирай за собой». Но Илья замер на секунду, всё ещё пытаясь отдышаться. Первым делом он обеими руками вцепился в свои волосы, пытаясь хоть как-то пригладить то безумие, которое Гуменник устроил у него на голове минутами ранее. Кудри никак не хотели слушаться, рассыпаясь между пальцами, и тогда Илья лишь досадливо фыркнул, окончательно сдавшись и бросив эту затею.  Он обернулся к дивану и застонал. Хаос из тетрадок и распечаток выглядел так, словно по Петиной гостиной прошлось стадо кочевников. Ему ничего не оставалось кроме того, как взять себя в руки и пойти убираться. Илья начал обречённо сгребать бумаги. Он ползал по ковру, выуживая из-под подушек листы с конспектами, в которых теперь красовались заломы, и чувствовал, как мужчина наблюдает за каждым его движением, уже направляясь к столу. Малинин быстро свалил всю эту макулатуру на комод, придавив её сверху первой попавшейся книгой. На ходу он ещё заскочил в ванную, наспех плеснул в лицо водой - щёки до сих пор горели (и это было невозможно скрыть). Вытирая руки полотенцем, он ещё раз посмотрел на себя в зеркало: вид был такой, будто он только что пережил не то болезнь, не то самый лучший в своей жизни прокат. Когда он зашёл в столовую, Гуменник уже сидел на своём месте. Безупречный и горделивый, словно это не он пять минут назад впивался в губы Ильи с такой жадностью, что едва не прикусил. Вечерний свет отражался в его зелёных глазах, делая их почти прозрачными. Илья молча опустился на стул напротив. В воздухе витал аромат трав, и это окончательно вытеснило из его головы остатки «смутного времени» и их с Петей поцелуя. Он взял вилку, чувствуя, как пальцы всё ещё вибрируют от перенапряжения, и поднял глаза на мужчину. А потом медленно, под внимательный и чуткий взгляд Гуменника, он отрезал кусочек от мяса и попробовал. — Вкусно? — Потрясающе, — выдохнул Илья, отрезая уже следующий кусочек. — Ты же знаешь, я за твою готовку готов душу продать и даже весь учебник по истории вызубрить. — Кстати, об этом, — Гуменник хмыкнул. — Как с учёбой дела? Ты сегодня весь вечер сидишь там, скрючившись в три погибели. Илья тяжело вздохнул и отложил вилку. — Сложно, Петь. Иногда мне кажется, что прыгнуть пять четверных подряд проще, чем запомнить, кто и за кем шел в семнадцатом веке. Все эти интриги, даты... Голова пухнет. И еще эта мысль, что я должен успевать везде: и в спорте, и в учебе. Мать вот вчера звонила, спрашивала про пересдачу… Гуменник накрыл ладонь Ильи своей. — Послушай, — мужчина говорил серьезно. — Ты никому и ничего не должен, кроме самого себя. Это был твой выбор, и я горжусь тем, что ты за это взялся. Но не пытайся быть идеальным во всем. Ты живой человек, Илья. И если тебе трудно — это нормально. Илья не ответил, лишь мимолётная и кривая улыбка уголками губ скользнула по лицу, говоря : «Я знаю. Но мне всё равно тяжело». Они ели молча какое-то время, просто наслаждаясь вкусом еды и присутствием друг друга. За окном шумели деревья, но внутри самого дома было так спокойно, что казалось, будто весь остальной мир с его суетой и ожиданиями вовсе не существовал. Мягкий встроенный свет скользил по золотистым волосам Ильи , по линии его челюсти, по расслабленным плечам, скрытым под огромной домашней кофтой.  И в голове Гуменника в тот момент крутилась только одна мысль: как в одном человеке может уживаться столько несовместимого?  Он видел Илью разным. Видел его дерзким и неуправляемым вихрем на льду, когда тот бросал вызов, вскидывая подбородок в немом протесте. Видел его ярость в той самой тренерской полтора года назад, когда искры между ними наконец превратились в полноценный пожар. Но сейчас мужчина видел Илью другим. Почти домашним и нежным в этой вечерней тишине. И это сочетание острой и холодной брони, которую тот примерил на себя, и беззащитной мягкости каждый раз заставляло сердце Гуменника сбиваться с ритма. Полтора года.  Для истории — лишь миг, а для них — целая вечность, спрессованная в дни, наполненные спорами, притирками и склоками. Гуменник помнил, как сначала боялся пускать этот хаос в свою жизнь, как оберегал свой покой, как дрался за личное пространство, как...  Но теперь он не мог представить себе жизнь без разбросанных конспектов Ильи, без его звонкого смеха и без этого ощущения живого тепла, которое заполняло каждую щель в его, казалось бы, холодном сердце. Малинин словно почуял на себе этот тяжелый и наполненный чувствами взгляд. Он отложил вилку, перестал жевать и медленно повернулся к Гуменнику. Очки, которые он так и не снял, чуть съехали на кончик носа, и он поправил их привычным движением, не сводя глаз с мужчины. — О чем ты думаешь? — тихо спросил Илья, и его голос в этой тишине прозвучал удивительно низко. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь съесть. Или, вернее, можешь, но что-то тебе явно мешает. Гуменник улыбнулся. — Я думаю о том, что ты — одновременно самый сложный и самый интересный человек, который мне когда-либо встречался, — выдохнул он. — И о том, как быстро пролетело это время. Кажется, еще вчера ты кричал на меня на катке, обещая, что никогда не будешь прыгать «по моей указке». Илья усмехнулся, но его взгляд остался серьезным. — Знаешь... — юноша замолчал лишь на мгновение, подбирая слова. — А я ведь долго не понимал, почему ты тогда не выставил меня за дверь. После всего того, что я творил. Особенно после той выходки на льду, после того, как я разозлил тебя до чёртиков. Любой другой на твоем месте просто выкинул бы меня и забыл моё имя. Гуменник промолчал, продолжая увлеченно рассматривать Илью. — Но ты... — Малинин поднял голову, глядя прямо в чужие изумрудно-зелёные глаза. — Ты был первым, кто увидел во мне не просто проект. Не «бога четверных», не машину для добычи золотых медалей и не перспективного пацана, на котором можно сделать своё имя.  Голос Ильи дрогнул, под столом он вцепился пальцами в коленку. — Все вокруг хотели от меня только одного — чтобы я прыгнул выше собственной головы. И в прямом, и в переносном смысле. Мать, федерация, фанаты... Для них я был... а кем вообще я был? — Илья на мгновение задумался. — А ты... ты увидел во мне человека. Глупого, злого, испуганного, который растворяется в своих амбициях, но всё ещё человека. Ты первый спросил, не больно ли мне, ты первый действительно искренне похвалил меня, ты первый заставил меня поверить, что я имею право на ошибку…И что если я завтра не прыгну — ты всё равно останешься здесь. Со мной. Мужчина почувствовал, как в груди разливается какая-то сладкая и горячая боль. Это было необъяснимо. — Я и сам сначала не понимал, - совсем тихо, но вкрадчиво начал Гуменник. — Честно, когда ты появился, я просто действовал по какому-то наитию. Мне не нужно было причин, чтобы спросить, как ты, чтобы похвалить, чтобы наставить… и так далее. Понимаешь? Но я долго анализировал, почему мне так важно, чтобы у тебя всё было в порядке. Мужчина сделал паузу, и в этот момент в его глазах промелькнуло что-то очень теплое, почти светящееся. - А потом я осознал, - продолжал он. — Я понял, что ты - как стихия, которая сама не ведает своей силы. Все видели в тебе только талант и характер, а я увидел то, что ты так отчаянно пытался спрятать. Я понял, что не «принимал» тебя как какое-то решение. Я просто узнал в тебе того, кого мне самому не хватало. Гуменник замолчал, чувствуя, как внутри него что-то окончательно улеглось, наконец-то нашло своё место. Он снова взял вилку в руки, но не стал есть, а просто наблюдал за тем, как Илья переваривает услышанное. И тут Малинин улыбнулся. Это не была та дерзкая, победоносная ухмылка, которую он обычно демонстрировал после удачного каскада или едкой шутки. Это была улыбка совершенно иного толка — тихая, немного смущённая и пронзительно искренняя. Она медленно расцвела на его лице, заставляя его глаза светиться мягким голубоватым светом.  Гуменник замер, забыв, как правильно дышать. В его жизни было много красоты: он коллекционировал подлинники старых мастеров, часами мог изучать истории известных художников или модных домов, но ни один шедевр в мире не мог сравниться с этой живой и тёплой улыбкой на лице парня, сидящего напротив. «Боже, какой же он красивый», — пронеслось в его сознании, и эта мысль была такой острой, что почти причиняла физическую боль.  Он смотрел, как Илья, явно воодушевлённый и успокоенный его словами, снова принялся за ужин. Мужчина наблюдал за тем, как Малинин ловко управляется с ножом, как он, по-юношески увлечённо, отправляет в рот кусочек мяса, зажмуриваясь от удовольствия, и как его золотистые волосы подрагивают при каждом движении головы. В этом доме Илья, казалось, был единственным по-настоящему живым источником тепла. «Я ведь действительно готов бросить всё это», — Пётр обвёл взглядом гостиную. — «Все эти вещи, вся моя карьера... они ничего не значат по сравнению с тем, как он сейчас на меня посмотрел. По сравнению с тем, что он выбрал этот дом, чтобы просто быть собой». В душе Гуменника поднималась волна такой щемящей нежности, что ему хотелось коснуться Ильи прямо сейчас, проверить, не исчезнет ли он, не окажется ли это видение миражом.  Он видел, как юноша доедает ужин, как он облизывает вилку с какой-то детской непосредственностью, и чувствовал, что его собственная зрелость, его опыт и сдержанность просто рассыпаются в пух и прах перед этой чистой и неуемной энергией Ильи. Малинин, заметив, что Пётр на него засмотрелся, поднял глаза и снова улыбнулся — на этот раз лукаво. Ужин был окончен, но густое и пряное послевкусие вина и розмарина всё еще ощущалось на самом кончике языка. Они переместились в гостиную, где мягкий свет торшера рисовал на стенах причудливые тени. Гуменник опустился в своё любимое тёмно-серое кресло, намереваясь, возможно, послушать пластинку или просто насладиться покоем. Но у Ильи, видимо, на этот вечер были совсем иные планы. Малинин, в котором после бокала вина и сытного ужина окончательно проснулся хищник (или большой и наглый кот), не стал садиться рядом. Он точно знал, что ему не откажут, а потому Илья подошел к Петру и, ни секунды не колеблясь, опустился прямо к нему на бедра.  Этот жест был по-нахальному собственническим. Огромная кофта Петра сползла с одного плеча Ильи, обнажая острую ключицу и молочно-белую кожу, которая в теплом свете лампы казалась светящейся изнутри. Илья обхватил шею Гуменника руками, зарываясь пальцами в его волосы на затылке, и посмотрел сверху вниз — с той самой победоносной искрой в голубых глазах, которая когда-то заставляла Петра терять дар речи на тренировках. — Ну что, Пётр Олегович? — прошептал Илья, и его голос, низкий и с легкой хрипотцой, вибрировал у самого лица Гуменника. — Ужин был идеальным, смутное время почти выучено. Неужели вы сейчас просто предложите мне пойти спать, потому что завтра нужно рано вставать? Пётр почувствовал, как его ладони сами собой легли на бедра Ильи. Хватка была привычно крепкой — он чувствовал под тканью штанов сильные, натренированные мышцы Ильи.  Гуменник чуть откинул голову на спинку кресла, не разрывая зрительного контакта. В его глазах затаилось то самое опасное спокойствие, которое всегда предшествовало буре. — Ты ведешь себя вызывающе, Малинин, — негромко произнес мужчина, и Илья ощутил, как его пальцы сильнее впились в его кожу. — Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда нарушают мои планы на вечер. Особенно так... бесцеремонно. Илья лишь усмехнулся, подаваясь вперед так, что их дыхание стало общим. Он кончиком носа медленно и дразняще провел по щеке Петра, спускаясь к его челюсти. — Ой, перестань, — выдохнул он в горячую кожу. — Ты же обожаешь, когда я это делаю. Тебе нравится, что в твоем идеальном мире есть что-то, что ты не можешь полностью контролировать. Что-то, что кусается, спорит и сидит сейчас на твоих коленях, игнорируя все правила этикета и морали. Илья прикусил мочку уха Петра — коротко, остро, — и тут же залечил «рану» мягким, влажным поцелуем, заставляя мужчину судорожно выдохнуть. Пальцы Малинина в чужих волосах сжались, заставляя сильнее запрокинуть голову. — Тебе же действительно нравится? Мм? Гуменник почувствовал, как его выдержка трещит по швам. Малинин был невыносим в своей наглости, в своей юности и в той жажде жизни, которую он вливал в него литрами. Гуменник переместил руки выше, на талию Ильи, и рывком притянул его к себе так плотно, что между их телами не осталось даже намека на пространство. — Ты слишком много разговариваешь, — голос Петра стал опасно тихим, в нём прорезались металлические ноты. — Или ты хочешь провокации, Илья? Ты хочешь проверить, где заканчивается моё терпение? Малинин дерзко вскинул подбородок, его губы были в сантиметре от чужих губ. — Я уже знаю. Гуменник ничего не ответил на этот порыв самоуверенности. Его рука скользнула вверх по спине Ильи, прижимая его еще крепче. Другой же рукой он запутался в его золотистых кудрях, фиксируя голову. Мужчина смотрел на него — на этого невозможного, самого красивого и самого наглого человека в своей жизни. Илья сидел на бедрах Гуменника и ему не было ни капельки стыдно.  Пётр чувствовал его вес, его живое и горячее тело, которое начинало потихоньку извиваться в его руках. Воздух казался наэлектризованным и густым, как патока. Когда Илья подался вперед, сокращая последние сантиметры, мужчина перехватил его инициативу. Их грудные клетки столкнулись, и тогда Малинин сладко застонал ему в рот. Первое касание губ было коротким, почти ознакомительным, совсем как проба льда перед выходом. Но это хрупкое равновесие рухнуло в ту же секунду, как всё началось. Илья выдохнул прямо в рот Петра — рвано, с какой-то жадной готовностью подчиняться и подчинять одновременно.  Поцелуй начался как медленное и тягучее признание. Губы у Гуменника были мягкими, но настойчивыми: он словно заново изучал Илью, исследуя каждый изгиб, каждую линию его рта. Илья отвечал на эти поцелуи с той самой «малининской» яростью, которая когда-то сводила мужчину с ума на льду. Малинин, в отличие от Гуменника, целовался дерзко, почти с издевкой, перехватывая инициативу всякий раз и пробуя на вкус вино, оставшееся на чужих губах. Их языки сплелись в сложном и интуитивном танце, где не было правил, а были только ощущения. Гуменник укусил его нижнюю губу, и этот жест — собственнический и неоспоримый — заставил Малинина громко застонать прямо в поцелуй. Он чувствовал, как мужчина буквально выпивает его, как он ласкает его и заставляет просить большего. Гуменник оторвался лишь на секунду, чтобы перевести дух, и тут Илья увидел его глаза — потемневшие, почти черные. Оу, как же ему чертовски хотелось встать на колени перед этим невероятным мужчиной. Пётр, не прекращая своих ласк, прочертил дорожку поцелуев вдоль линии челюсти Ильи, спускаясь к чувствительной коже за ухом. — Ты невыносим, — прошептал он, и его голос, хриплый и прокуренный, опалил кожу Ильи.  Малинин запрокинул голову, подставляясь под эти горячие губы, его пальцы судорожно впились в плечи мужчины.  — Ты знал, но всё равно продолжил, — выдохнул Илья в потолок, и в его голосе было столько чистого и дикого желания, что Пётр не выдержал. Он снова накрыл губы Ильи своими, но теперь поцелуй стал более требовательным, более жадным. Это было столкновение двух стихий — ледяной и огненной.  Гуменник, спустившись вниз по спине Ильи, снова схватил того за бёдра, устраивая на своих коленях так, чтобы чувствовать каждую линию его тела, чтобы трогать и гладить тогда, когда ему самому вздумается. А что Илья? А Илья прижался к нему всем своим существом, словно пытаясь слиться с ним в единое целое. Воздух в гостиной стал настолько плотным, что его, казалось, можно было разрезать ножом. Привычная тишина теперь нарушалась задушенными и резкими вскриками Ильи. Он сидел на Петиных бедрах , и это положение — возвышенное и почти доминирующее — давало ему ту самую пьянящую свободу, которую он так жаждал. В порыве какого-то дикого и необузданного желания закрепить свою власть именно в этот конкретный момент Илья подался вперед и резко, почти грубо впился в нижнюю губу Гуменника. Он прикусил ее, чувствуя на языке разливающийся металлический привкус горячей крови. Это был укус хищника, который обозначает свою территорию. Мужчина издал резкий, шипящий звук — смесь боли и внезапного удовольствия. Его зрачки расширились, практически затопив радужку. На мгновение его тело напряглось, как натянутая тетива, но он не отстранился. Напротив, его ладони с судорожной силой сжались вокруг Ильи, сминая кожу.  — Наглец, — выдохнул в самые губы Малинина, и в этом слове было больше обожания, чем в любом напыщенном признании. Одной ладонью Гуменник скользнул под свитер Ильи, и это прикосновение его холодных пальцев с раскаленной кожей парня заставило того вздрогнуть и выгнуться в спине. Пётр медленно повёл рукой вверх по позвоночнику, пересчитывая каждый позвонок, словно изучая структуру самого скелета Ильи. Малинин застонал прямо в поцелуй, его пальцы запутались в чужих волосах, притягивая Петину голову еще ближе, требуя ещё чего-то большего. — Петь… — прошептал Илья, когда мужчина оторвался от его губ, чтобы оставить череду обжигающих поцелуев на шее. — Пожалуйста… я больше не могу… Мужчина остановился, его дыхание, горячее и частящее, опаляло чувствительную кожу за ухом Ильи. А потом он посмотрел на него. Лицо у Малинина было непривычно мягким, губы припухли, а взгляд поплыл. Гуменник подхватил Илью почти машинально, как будто это был привычный жест, отточенный годами совместной жизни: одна рука под коленями, другая — под спиной, лёгкий рывок, и вот он уже несет его по коридору в спальню. Петя держал крепко, чувствуя под ладонями  тёплую упругость бедер. Парень округлил спину и засопел от удовольствия, когда Пётр слегка прижал его к себе. Дверь в спальню открылась почти бесшумно. Мужчина поставил Илью у изножья кровати, и тот, как всегда, посмотрел на него с той самой дерзкой и немного насмешливой ухмылкой, от которой напрочь сносило крышу. Они не успели сделать и шага навстречу друг к другу, как встретились губами: сначала короткое, обжигающее прикосновение, а затем поцелуй, который разогнал по венам бурлящую кровь.   И именно в этот момент Гуменник ловко толкнул Илью на кровать, заставив того на секунду растеряться и потеряться в пространстве.  Малинин рассмеялся, коротко и немного взволнованно, и тут же потянул Петра за рубашку к себе, как будто пытаясь удержать его от внезапного ухода. Рубашка при этом задралась, и мужчина, не отводя взгляда, медленно расстегнул пару пуговиц. О чёрт. Илье было уже невмоготу.  Он лежал на спине, глядя на Петра Олеговича снизу вверх. Тот навис над ним, упираясь коленями в матрас, и аккуратно подхватил пальцами край свитера. От случайного прикосновения к коже живота Илья вздрогнул, но не отстранился.  Свитер сполз с тела Малинина, обнажая его ребра и грудь. Пётр замер, его взгляд скользнул по плечам Ильи, по его груди, по линии живота. В этот момент он окончательно осознал: ничто не может сравниться с этой живой, дышащей красотой юноши.  Гуменник протянул руку и медленно, почти благоговейно коснулся ключицы, чувствуя, как Илья дрожит под его пальцами.  Малинин же отвечал лёгкими прикосновениями к шее Петра, к его груди — к тем местам, где рубашка была расстёгнута. Пётр склонился, оставляя дорожку поцелуев от губ к ключицам, дальше — к внутренней стороне плеча. Его губы были теплыми, уверенными, каждый поцелуй — короткий и лёгкий сначала, заканчивался тем, что Гуменник жадно впивался в молочную кожу, оставляя почти болезненные отметины.  Илья тихо вскрикивал, опираясь всем телом о Петино, такое горячее и привлекательное в этом вечернем полумраке. Он тянулся, притягивая мужчину ближе, как будто хотел стать центром его вселенной в этот самый момент. Но он был центром его вселенной. И не только в этот самый момент. Дальше уже одежда полетела в стороны хаотично: сначала свитер, брошенный в сторону, а затем рубашка Гуменника, которая упала на ковёр бесформенным пятном. Мужчина не торопился. Он проводил ладонью по бокам, по животу, останавливаясь у талии. —  Хочешь всё и сразу? Мм? — прошептал Гуменние, и его голос в тишине спальни прозвучал как рокот.  Илья ничего не ответил. Его била неконтролируемая дрожь. Пётр склонился ниже , оставляя жгучие поцелуи на животе Ильи, поднимаясь выше, к груди. Он ласкал его губами и языком, заставляя судорожно выдыхать и вжиматься затылком в подушки. Ладони Гуменника скользили по внутренней стороне бедер — там, где кожа была особенно нежной, — и каждое его движение было продиктовано чистым, животным желанием.  Илья стонал, его пальцы судорожно впивались в простыни, он честно пытался притянуть Петра ближе, сократить эту мучительную дистанцию, но Гуменник лишь мягко перехватывал его руки, прижимая их к матрасу. — Не спеши, — он чуть приподнялся, глядя на разрумянившееся лицо Ильи. Его руки скользнули к коленям Малинина, разводя их чуть шире. И тут Илья ожидал продолжения ласк, но Пётр вдруг замер. Он внимательно посмотрел на чужие колени, которые покрывали сине-зелёные синяки. А затем, неожиданно для Ильи, мужчина резко и довольно ощутимо укусил его. Прямо за чёртову коленку. — А-ай! — вскрикнул Малинин, не столько от боли, сколько от неожиданности. — Петь, ты чего?! Ты меня съесть решил? Гуменник отстранился, но его ладонь осталась на колене, массируя место укуса большим пальцем. В его глазах плясали чёртики, которые обычно появлялись тогда, когда он собирался подколоть и вывести из себя Илью. — Проверяю твои рефлексы, — невозмутимо отозвался он, и его губы тронула хищная улыбка. — Что-то ты вяло реагируешь на внешние раздражители, Илюша. Недоработка ? Или ты просто расслабился настолько, что перестал вообще на что либо реагировать? — Ах ты... стратег чертов! — выдохнул Илья, пытаясь вырваться, но Пётр навалился на него всем телом. — И что ты мне сделаешь? — мужчина снова наклонился к его лицу, дразняще касаясь своими губами губ Ильи, но не даруя полноценного поцелуя. — Будешь жаловаться в федерацию на непрофессиональное  поведение тренера? Илья засмеялся — хрипло, надрывно, его заводила эта игра. Он подался вперед, пытаясь поймать губы Петра, но тот ловко уворачивался, продолжая ласкать его бедра, поднимаясь всё выше и выше, заставляя Илью буквально плавиться. — Ты издеваешься надо мной, — прошептал юноша, и его дыхание сбилось окончательно. — Ты просто... издеваешься. — Я учу тебя терпению, — прошептал мужчина, и на этот раз его поцелуй в шею был обжигающе серьезным. — Ты должен научиться ждать, даже если кажется, что сил больше нет. Но... — он слегка прикусил мочку его уха, — я думаю, ты сегодня заслужил поблажку. И тут Гуменник окончательно нависает сверху, заполоняя собой всё пространство, и по его потемневшим глазам видно, он больше не может терпеть. Одежда уже откинута в сторону, а времени на долгую прелюдию у них нет. Вернее, оно есть, но никто из них двоих больше не мог и не хотел сдерживаться. Рука мужчины уверенно скользит вниз. Гуменник сначала дразнит, обхватывая чужой член пальцами и размазывая по всей длине выступивший предэякулят. А потом… потом начинает готовить Илью, ласкает пальцами — сначала на пробу одним, а затем добавляет второй. Малинин шумно дышит ему в плечо, выгибаясь навстречу. Гуменник сразу чувствует, что после вчерашней ночи Илья всё ещё легко принимает его. Тело юноши послушное и хорошо растянутое.  Поняв это, он больше не церемонится — действует смелее, грубее, заставляя Илью тихо стонать. Не отрывая взгляда от того, что творится там, внизу, Петя тянется свободной рукой к комоду у кровати. Он нащупывает бутылёк со смазкой и быстро берет его. Щелчок крышки, несколько холодных и густых капель — и этот контраст с горячей кожей заставляет Малинина судорожно выдохнуть. Гуменник отбрасывает смазку на постель, прижимаясь к Илье всем телом, и резко, жадно целует, заглушая все звуки, рвущиеся из чужой глотки. Малинин вскрикивает, его глаза расширяются, когда он чувствует, как чужие пальцы наглым образом оказываются внутри его. Гуменник даже замер на секунду, давая Илье время на передышку. — Смотри на меня и не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты видел, что ты со мной делаешь. И что я делаю с тобой. И больше Гуменник не церемонился.  Он вынул пальцы, и Илья на мгновение почувствовал резкую пустоту там, где только что было обжигающее тепло. Мужчина, не разрывая зрительного контакта, коротким, неряшливым движением вытер ладонь о покрывало, и этот жест окончательно подтвердил, что прелюдии закончились. Одним уверенным и слитным движением Гуменник заполнил его, окончательно стирая все границы между ними. Илья резко выдохнул, запрокинув голову, его пальцы судорожно впились в чужие плечи, ища опору в этой внезапно вспыхнувшей острой близости. Петя замер на секунду, давая им обоим привыкнуть к этому ощущению наполненности и единства. Он уткнулся лбом в плечо Ильи, чувствуя, как того бьет мелкая дрожь. И Пётр начал двигаться. Сначала медленно, с чувством. Илья, несмотря на то, что его растягивали буквально каждый день, был всё ещё очень узким. И очень-очень горячим.  Малинин начал захлебываться собственными стонами, обвивая ногами талию Петра, пытаясь стать еще ближе, если это, конечно, было вообще возможно. Он чувствовал, как одной рукой Гуменник сжимает его бедра, оставляя на коже горячие  и краснеющие следы. Ритм становится рваным и быстрым, забирая все оставшиеся силы и окончательно лишая возможности мыслить. Гуменник движется уверенно, полностью подчиняя себе пространство и тело Ильи, заставляя того выгибаться навстречу каждому толчку. Юноше чувствует, как земля уходит из-под ног. Ощущения настолько концентрированные, горячие и острые, что у него перехватывает дыхание. Он понимает, что находится на самом краю, на грани срыва — он просто физически не сможет долго продержаться под этим напором. Напряжение внутри него закручивается в тугую пружину, и с его губ срывается прерывистый, почти умоляющий стон. Петя, чутко улавливая малейшие изменения в его теле, замечает эту секундную слабость и затуманенный взгляд Ильи. Он не хочет, чтобы этот момент закончился слишком быстро, но и не хочет, чтобы Малинин сдерживался дольше положенного. Гуменник скользит рукой вниз. Его горячая, широкая ладонь накрывает член Ильи, мягко, но крепко сжимая его у основания и даря то самое облегчение. Этот жест окончательно сносит Илье крышу. Ладонь Пети, двигающаяся в такт бешеному ритму, с которым он так отчаянно вбивается в Малинина, приближает неизбежное. Илья судорожно цепляется пальцами за его плечи, вжимаясь затылком в подушку, и в следующий миг его накрывает лавина чистого, ослепительного наслаждения.  Мир вокруг него взрывается искрами, дыхание полностью перехватывает, и он может только беззвучно дрожать в чужих крепких руках. Вид Ильи, полностью сдавшегося наслаждению, лишает Петю последних крох самообладания. Теряя контроль, мужчина делает последний, самый глубокий толчок. Его тело содрогается от мощного оргазма, и он утыкается лицом в шею Ильи, глуша в ней собственный хриплый стон.  Тяжелая, сладкая истома медленно растекается в животе. Они лежат в тишине, навалившись друг на друга, слушая, как бешено  бьются их сердца, постепенно возвращаясь в реальность из того мира, в котором они только что были вместе. — Ты мой, — прошептал Гуменник, целуя Илью куда-то в область виска. Он чувствовал на своей груди тяжесть головы Малинина, его горячее, еще не остывшее дыхание. Постель медленно остывала. Илья лежал, обессилено уткнувшись лбом в изгиб Петиного плеча, чувствуя, как постепенно выравнивается его дыхание. Гуменник обнимал его, прижимая к себе так сильно, словно он пытался защитить от всего мира. Его ладонь лениво и нежно оглаживала влажную спину Ильи, даря успокаивающее тепло. В этой тишине не хотелось говорить. Приятная, свинцовая усталость разлилась по конечностям. Слышно было только, как в груди Гуменника ровно и тяжело стучит сердце — этот звук казался юноше самым правильным и самым приятным.  Мужчина потянул сползшее на пол одеяло, бережно укрывая их обоих, и мягко прижался губами к макушке Ильи. В этом простом жесте было столько проникновенной нежности и принятия, что Илья наконец полностью расслабился. И вдруг эта тишина была нарушена легким, почти невесомым шорохом. Мягкий, пружинистый звук прыжка — и на край кровати приземлилось нечто рыжее, пушистое и абсолютно уверенное в своем праве находиться здесь. — Опять она... — хрипло прошептал мужчина, но в его голосе не было и тени раздражения. Илья чуть приподнялся, и его лицо озарилось той самой детской, светящейся улыбкой, которую Гуменник ценил больше всего на свете. К ним, перебирая лапками по смятым простыням, направлялась Ириска — рыжий комок шерсти, который, казалось, принимал их за родителей. Гуменник невольно вспомнил тот вечер почти полгода назад, когда Илья притащил в дом это пушистое нечто. Стоял холодный и мерзкий ноябрь. Малинин вернулся с тренировки позже обычного, и когда Пётр открыл дверь, готовый отчитать его, он замер. Илья стоял на пороге — взъерошенный, с красным носом, а под курткой у него что-то отчаянно пищало. Когда он расстегнул молнию куртки, на свет божий явилось крошечное, дрожащее существо с огромными янтарными глазами и грязным рыжим мехом. — Петь, она замерзала у катка... — выдохнул тогда Илья, глядя на Гуменника таким умоляющим взглядом, против которого не выстояла бы и целая армия. — Пожалуйста. Она крошечная. Я сам буду за ней ухаживать. И кормить буду, и поить, и вычесывать, и играться с ней буду, и… Гуменник тогда просто посмотрел на него, на свой безупречно белый ковёр в гостиной, на несколько антикварных ваз в прихожей... и понял, что проиграл. Он просто не мог сказать «нет» этому взлохмаченному мальчишке и его находке. И теперь эта «находка», превратившаяся в роскошную, лоснящуюся кошку, по-хозяйски устроилась между ними, громко замурчав. Илья протянул руку и начал чесать кошку за ухом. Ириска довольно зажмурилась, подставляя подбородок, и Пётр не выдержал — его большая ладонь накрыла рыжую спинку, медленно поглаживая густой мех. — Смотри, как она мурлычет, — тихо засмеялся Малинин, прижимаясь плечом к мужчине. — Кажется, она одобряет наше времяпровождение. — Она просто хитрая. И знает, что здесь её погладят, — отозвался Гуменник, и его пальцы встретились с пальцами Ильи в рыжей шерсти. Ириска, растянувшись пушистой рыжей полосой между ними, громко мурчала. Пётр лежал на спине, подложив одну руку под голову, а другой медленно, почти гипнотически поглаживал кошку от ушей до самого кончика хвоста. Илья примостился рядом, его пальцы то и дело сталкивались с пальцами мужчины в густом рыжем меху, и эти случайные касания отзывались в теле приятной дрожью. Мир за пределами этой комнаты — с его ледовыми аренами, свистом коньков и бесконечным давлением ожиданий — казался сейчас не более чем декорацией к какому-то старому фильму. Здесь, в мягком полумраке, среди смятого постельного белья, Илья наконец-то чувствовал, что может просто дышать. — Петь… — Малинин заговорил тихо, почти шепотом, словно боясь спугнуть это мгновение. Он перестал гладить кошку и теперь просто смотрел, как его пальцы тонут в её шерсти. — Я хотел кое-что сказать. Я долго думал об этом… ещё до ужина. Пётр не повернул головы, но Илья почувствовал, как рука мужчины на спине кошки замерла на секунду, а затем продолжила своё движение. — Я слушаю тебя, Илюш, — голос был ровным, в нем не было требовательности, только готовность принять всё, что скажет его мальчик. — Я хочу взять перерыв, — выдохнул Илья, и эти слова, произнесенные вслух, показались ему неожиданно тяжелыми. — На весь следующий сезон. Не уйти совсем… нет. Просто остановиться. Понимаешь? Перестать гнаться за этими баллами, за этой известностью, за этими сумасшедшими компонентами в программах, за тем, чтобы быть «богом», которым меня все называют. Я просто хочу... хочу побыть обычным человеком?Хочу доучиться, написать чёртову сессию. Хочу… просто пожить здесь, с тобой. Без этого вечного страха, что я «не дотягиваю» или «не оправдываю чужих ожиданий» В комнате повисла тишина, наполненная только мурчанием Ириски. Пётр медленно повернулся на бок, опираясь на локоть, и посмотрел на Илью. В его глазах не было ни разочарования, ни шока, который Малинин так боялся увидеть. В них была та самая мудрость и глубина, присущая только взрослому человеку. Он протянул руку и мягко коснулся щеки Ильи. — Ты знаешь, что скажет общественность, — спокойно произнес Пётр. — Ты знаешь, какой шум поднимется в прессе. А твоя мать… она не поймет. — Я знаю, — Илья горько усмехнулся и прикрыл глаза, подставляясь под ладонь мужчины. — Но мне плевать на них. Мне важно только то, что скажешь ты. Ты мой тренер, Петь. Ты вложил в меня столько сил… и я чувствую, что предаю твой труд. Гуменник резко, но нежно сжал его подбородок, заставляя Илью посмотреть на него. — Послушай меня внимательно. Как твой тренер, я могу сказать: ты сейчас на пике. С точки зрения стратегии — это странное решение. Но как человек, который любит тебя… я скажу тебе другое. Он наклонился ниже, и его дыхание опалило губ Ильи. — Ничто не стоит твоего выгорания. Я видел, как тебе тяжело в последние месяцы. Я видел, как ты заставляешь себя выходить на лед. Лед не должен быть каторгой, Илюш. И если тебе нужно время, чтобы снова захотеть летать — значит, мы возьмем перерыв. Илья почувствовал, как в горле встал ком. Он не ожидал такой безоговорочной поддержки. Он привык, что любовь нужно заслуживать результатами, а Пётр предлагал ему её просто так. — Я поддержу тебя в любом случае, — продолжал он, и его пальцы теперь нежно оглаживали шею Ильи. — Если ты решишь, что этот сезон — для книг, для прогулок  и для того, чтобы мы могли просто завтракать вместе, не боясь куда-то опоздать, — значит, так и будет. Я сам разберусь со всеми вытекающими из этого последствиями. Я возьму этот удар на себя. Тебе не нужно ни перед кем оправдываться. Ты — человек, Илья. Не проект. Не машина. И моё отношение к тебе не изменится, даже если ты никогда больше не наденешь коньки. Малинин судорожно вздохнул и уткнулся лбом в плечо Петра, пряча лицо. Его рука нашла ладонь Гуменника, которая всё ещё лежала на кошке, и он крепко переплел их пальцы. — Спасибо, — прошептал он, и мужчина почувствовал, как по его коже скатилась горячая слеза. — Спасибо, что ты со мной. Что ты... такой. — Я всегда буду с тобой, — Гуменник прижал его к себе. — Мы вместе будем учить твою историю, будем гладить эту рыжую нахалку и будем просто жить. А остальное… остальное никуда не денется. Ириска, словно чувствуя, что важный разговор окончен, громко зевнула и потянулась, задев когтями простыню.  Илья чувствовал тяжелую, теплую ладонь Пети в своей. Это было простое, спокойное «я здесь». Малинин поймал себя на мысли, что он больше не ищет подвоха. Он привык, что за любой похвалой следует требование, а за любым сближением — холод. Но сейчас, ощущая чужой вес и тепло, он осознал: Петя не врет. Ему не нужно притворяться в темноте, где их никто не видит. Если он здесь, если он так держит его — значит, что Илья ему действительно нужен. Не как чемпион, не как проект, а просто вот такой — со всеми своими сложностями и колючим характером. Эта мысль была такой простой и одновременно такой огромной, что у Ильи перехватило дыхание. Он осторожно повернул голову и посмотрел на профиль Гуменника в полумраке. «Возможно, всё реально будет хорошо», — подумал он, и эта мысль вызвала совсем крошечную улыбку на него лице.