Два пути наверх

О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!

А.С.Пушкин

Воображение правит миром.

Наполеон I Бонапарт

В этом кафе его ничего не могло удивить. Сладкий запах вин, шелест платьев, тихое хихиканье. Обстановка дорогая, но… пуста. Он уже не помнил, что такое удивление. Свершилось бы что-то действительно достойно этого… Но в светском обществе, где верх держали богачи, не терпевшие ничего нового, смелого, чего-то, что не укладывалось с их картиной мира, такого быть не могло. Однако этот молодой человек, на которого падал солнечный свет, если и не удивил, то привлек его. Широкая грудь выдавала физическую силу, а загорелая кожа и мозолистые ладони говорили о привычке к тяжелому труд. Одет он был по моде, но заметно беднее остальных. Грубость манер, мозолистые ладони, явно привыкшие работать, и… Какой-то детский блеск в глазах выдавал его происхождение. Жюльен чувствовал своих. Блеск горел и в его глазах когда-то… Через минуту парень дал о себе знать: шёл его спор с неким господином. – Ваши представления о литературе никуда не годятся! – твердил этот господин. – Поэтому вас никто и не читает. Ваши рассказы не трогают, люди не узнают в них себя. Юноша нахмурился и ответил с легким акцентом: – Но в моих рассказах я пишу то, что трогает меня. Я пишу о нашем мире в целом, о море, любви, простых рабочих. А если люди хотят увидеть в них себя, то… может, это их представления о литературе очень узкие, а не мои? Я умру, а кто-нибудь опишет мою жизнь?.. Господин лишь качнул головой и ушёл. Жюльен поймал себя на том, что смотрит на юношу слишком пристально. Тот спорил так же яростно, как когда-то сам Жюльен, ещё не наученный горьким опытом. Он решил не наблюдать со стороны и вышел из тени. – Знакомое чувство, а вы?... Молодой человек тут же обернулся на него. – Так всегда. Эти богачи считают верным только то, что трогает их. Они даже не могут выйти за рамки – за их золотые, украшенные рамки – и посмотреть на вещи глазами кого-то другого. Они и выслушать не могут – точнее могут, но ничерта при этом не слышать! Юноша был возбужден и слова слетали быстро, чётко… Жюльен Сорель был спокоен, казался безразличным. – А вы думаете, успех даётся тому, кто остаётся собой? В этом мире побеждают те, кто умеет носить маски. Я носил – и чуть не забыл, какое у меня настоящее лицо. Парень внимал ему с открытым ртом. Мысли, речь этого высокого, с мягкими и нежными чертами бледного лица, человека в красивой одеждой, но в выражении которого читалась усталость от всего мира… и холодная ненависть к нему? Впечатлили Мартина Идена (а это был, без сомнения, он). Он пытался вспомнить, видел ли или слышал он когда-то о подобном человеке, но не получилось. – Но это же лицемерие! – оспорил он, однако. – Искусство должно быть честным. Я пишу о том, что видел: море, труд, правду… – Правда? В этом обществе правда – то, что удобно аристократам. Я пытался играть по их правилам – и чуть не погиб. – Но играя в чужую игру, никогда не следует делать первый ход. – высказался юноша. Сорель усмехнулся. – И так всю жизнь можно прожить, боясь волка. А в конце узнать, что то был не волк, а его тень. – И не только волк, – рассудил его собеседник, – но всё в жизни – не настоящее… Он тяжело вздохнул. Жюльен подумал, что зря он так расстроил этого доброго и еще верящего в идеалы мальчика, и надо исправить это, отвлечь его. Он сел напротив и произнёс: – Позвольте поинтересоваться, как ваше имя? – Мартин Иден. – Жюльен Сорель. – он слегка опустил голову. – Должен признать, я не местный. Я приехал из Америки. – Я тоже не совсем местный. Я из провинции, а в Париж приехал так… по делам. Жюльен замешкался, но Мартин не заметил этого. – Я тоже приехал по делам! Я писатель. Сорель посмотрел на него и снова усмехнулся. – Вы спорили с этим человеком насчет литературы? – Да. Они все решили, раз я из низов и ещё американец, то мои рассказы совсем ничего не стоят! – Но это сущие предрассудки. В Европе и во Франции известно множество писателей и поэтов, ваших соотечественников. – О многих я сам услышал, когда приехал сюда. – Мартин хохотнул, но мгновенно помрачнел. – Но мне здесь не рады… Слушайте, месье Сорель, вы образованный человек, знающий литературу, как я увидел. Вы не могли бы оказать мне услугу и… прочитать какую-то мою рукопись? В этот момент он стал похож совсем на ребёнка, который обратился ко взрослому. Робкий, надеющийся… Жюльен немного помолчал, а через пару секунд ответил: – Думаете, мой мальчик, талант – ключ к успеху? В этом обществе так не работает. Я изучал богословие, чтобы получить место. Целился в сердце женщины, чтобы подняться выше. И всё оказалось тщетно. Он разочаровался в церкви, женщины разочаровались в нём. Но не Мартин. – А что делать мне? – продолжал он спрашивать. – Давайте я провожу вас. – Жюльен встал. Выйдя из шумного кафе, они прошли на набережную Сены, где было тихо и свежо. Жюльен облокотился на мост, спрятав ладони в карманы. Мартин ходил туда-сюда, размахивая руками. – Вы прямолинейны в своем творчестве. – рассуждал Сорель. – Вы подаете свое мировоззрение в лоб читателю. А ему это не нравится. Если вы хотите стать поистине известным, пишите то, что он от вас ожидает. – Мне такой подход не близок. – возразил Мартин. –... Но за услужливыми рукописями прячете то, что хотите донести на самом деле. Ведь слово дано человеку, чтобы скрывать свои мысли. Молчи, скрывайся и таи, мистер Иден. Иден на секунду остановился, обдумывая совет старшего товарища. Сначала на его лице нарисовалось истинное замешательство, затем – простое удивление, и наконец в восхищении он воскликнул: – Ха! То есть, обмануть их? Они будут предполагать, что наши с ними взгляды совпадают, и только немногие догадаются, что на самом деле над ними насмехаются? Я их позорю, шучу, а им и нравится. Жюльен кивнул юноше. – Вот и посмотрим, как это. – сказал он.

***

Спустя столько лет Матильда неизбежно встретилась со старостью. Ее красота больше не была свойством юности, и в ней всё больше выражался опыт женщины, пережившей внутренний протест, арест возлюбленного и просто свою бурную молодость. Но будучи дочерью маркиза и женой некого графа, про которого в прежние годы никто и не знал, она сохранила свой статус и свое влияние на светское общество. Мартин Иден, замерев, любовался обстановкой. В таких дорогих комнатах он ещё никогда не бывал. Всё походило на музей драгоценностей: фарфор, хрусталь, позолота – всё сияло и стояло, прямо, гордо… Жюльен шёл уверенно, будто по минному полю, которое знал наизусть. А вот его младший товарищ двигался, словно бык в посудной лавке. Едва переступив порог, он задел край шёлковой скатерти, и та с шуршащим вздохом сползла на пол. Матильда, сидевшая у окна, чуть вздрогнула. – Прошу прощения, — громко, чуть громче, чем требовалось в этой комнате, выпалил Мартин и, не дожидаясь лакея, поднял ткань и неловко набросил её обратно. Его движения были резвыми и решительными, но лишенными изящества. Матильда даже не заметила его – она с удивлением уставилась на Жюльена. – Месье Сорель – промолвила она наконец, и голос ее звучал холодно и ровно, как поверхность льда, – я не ожидала гостей. Сорель не ответил, дав слово Идену. Мартин, не смутившись, повернулся к хозяйке дома. Он не стал кланяться или делать сложный реверанс, как принято, а лишь коротко кивнул, не заботясь о том, кто перед ним. – Мадам, – обратился он, чувствуя, как внутри поднимается волна досады оттого, что Матильда заговорила с Жюльеном, будто его, Мартина, здесь и не было. – Мы пришли не для светской беседы. Месье Сорель сказал, что вы разбираетесь в литературе. Я хочу знать правду о своих рассказах. Не комплименты, а правду. Матильда приподняла бровь. В ее выражении промелькнуло что-то похожее на изумление, смешанное с легким раздражением. Она медленно окинула взглядом фигуру Мартина: его слегка поношенный сюртук, руки, которые привыкли держать не перо, а что-то более тяжёлое, и глаза, в которых не было ни капли лести или страха. И под этим прищуренным взглядом старой дамы Мартин вдруг остро ощутил, как нелепо он выглядит в этом сверкающем зале. – Мартин Иден? – Матильда зажмурилась и потерла виски. – Да, я читала некоторые ваши рассказы в журналах. – И как они вам? – не без волнения поинтересовался Мартин. – Конечно, очень… оригинально и самобытно. У вас есть свой стиль. Вы можете легко сделаться одним из запоминающихся авторов среди этих однодневок. Но… – женщина улыбнулась. – Вы бываете очень уж категоричны. Прямолинейны. Будьте любезнее. Искусство должно украшать жизнь, месье Иден. ‎– А если жизнь уродлива? Должен ли я лгать, чтобы ее украсить? – Иден печально вздохнул. – Я пишу то, что вижу сам. Красоту я вижу в природе, любви. Но если красоты нет, то надобно мне придумывать что-то не от мира сего? ‎Жюльен склонился к Мартину и прошептал: – Вот видите? Они хотят, чтобы вы красили реальность, а не показывали её. А Матильде же он адресовал тихий смешок, который прозвучал в этой комнате как выстрел. – Видите, Матильда? – он шагнул ближе. – Он еще верит, что мир можно изменить правдой. Я тоже когда-то верил. – И что же случилось, мой дорогой Жюльен? – Матильда чуть наклонилась, что далось ей тяжело. – Вы перестали верить? Жюльен пожал плечами, его взгляд скользнул по фарфоровой статуэтке на каминной полке – хрупкой и бесполезной. – Я понял, что правда – это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто уже победил. Остальные должны научиться носить маски. В этот момент Мартин, не найдя места для рук, задел локтем маленькую фарфоровую вазу. Та покачнулась, но устояла. Он замер, смотря на неё, а затем снова посмотрел на Матильду и Жюльена Матильда никак не могла оторвать глаз от этого юного американца, что к ней привел ее бывший возлюбленный. Чем-то он напоминал ей и его: душа, стремящаяся к высокому, плывущая против течения. Он действительно мог бы потрясти мир – хотя бы литературный. Но проблема в том, что разочарование в этом мире, в конце концов, чаще всего побеждает эти душевные порывы… Женщина вздохнула и встала со своего кресла. Она подошла к окну и посмотрела на улицу, где кипела жизнь – но как чужая, как в каком-то спектакле. – Если вы хотите искренности, то станете философом-затворником. И не ждите славы сейчас. И через десять лет не ждите. Может, она не застанет вас вовсе. Может, ваши слова разобьются об стену, как та ваза, которую вы чуть не уронили. Но вы обязаны называться великим посмертно. Гений лет не имеет – он преодолевает все, что останавливает обыкновенные умы. – Наверное, вы… правы. – бесстрастно изрек Мартин. И развернулся.

***

Однажды Мартин Иден, прогуливаясь по улице и завидев памятник – не станем утомлять читателя подробностями о том, кому он был воздвигнут и какими речами сопровождалось его открытие: это не имеет отношения к нашей истории. Важно лишь то, что именно этот холодный камень, увенчанный бронзовой фигурой, стал поводом для спора, который многое прояснил в отношениях двух столь разных людей. А именно – он навел их на разговор об исторических фигур. Жюльен не стал держать в секрете истинного отношения к Наполеону – и столкнулся с непониманием со стороны американца. – Наполеон? Великий полководец, но тиран! – кратко отозвался он. – Для вас – тиран. – парировал Сорель. – А для меня – символ. Человек, который доказал: происхождение – не приговор. Он был из низов, как и мы с вами. Он взял то, что хотел. “Взял что хотел… А я? Ничего. Только разочарование. Но чем я хуже этого Наполеона?” – отметил про себя Мартин. Жюльен продолжал: – И к тому же: он тиран, но разве у вас не вызывает восторг? Ему понадобилось сто дней, чтобы прийти к власти. – И чуть больше, чтобы её лишиться! – отрезал Мартин. Жюльен ничего не говорил, но в этом молчании отозвалось многое, что нельзя передать словами – ведь как было сказано выше, те нужны, чтобы скрывать мысли. Мартин скрыл то, что суждения Жюльена его зацепили. Наполеоном он никогда не интересовался так рьяно, “не сотвори себе кумира”, как заведено. Но вдруг – в истории есть и его “Бонапарт”, тиран для всех, символ для него...

***

– И куда же мне идти? Как быть? – “и быть ли вообще?”. Эти вопросы не давали покоя Мартину. Он поменял место жительства в поисках вдохновения. Думал, может Париж натолкнет его на что-то новое, ранее ему неизведанное. Неужели в мире так мало всего? Этот город только подтвердил все его сомнения. – Невзирая на то, что я всё это время учил вас тому, чему сам противился в юности, вы, возможно, намного мудрее меня. – Жюльен положил ладонь на плечо другу. – Мудрость ничего ещё не даёт. – сказал Мартин. Сорель усмехнулся – но не по причине веселья. – Но я всё-таки надеюсь, что одно вы из этого путешествия вынесли. – Это точно… – Иден стоял на причале, глядя, как тает в дымке парижский берег. Слова Сореля о Наполеоне звенели у него в голове. “Человек из низов взял то, что хотел. А я? Разве я слабее? Разве моя правда хуже их прикрас?” Он вспомнил как он возжелал найти такого же Наполеона – вдохновителя и героя. Возможно, он уже нашёл.. “Но и великие умы иногда ошибаются.” – проговорил он про себя. Ветер трепал его волосы, а он шевелил рукой в кармане, где лежал блокнот. Он не станет лгать, как учит Жюльен. Но он научится бить точно в цель. Его правда будет звучать так громко, что её услышат все. Он найдёт свой путь – путь человека, который сам опишет свою жизнь… Корабль прогудел. Толпа вокруг них засуетилась. – До свидания, месье Сорель. Рад был познакомиться. – Мартин горячо пожал ему руку. Это продлилось немного дольше, чем требовалось бы, но Жюльен ладонь не отнял. – До свидания, мистер Иден. И глядя вслед уплывшему кораблю, который вскоре преврати лся в совсем крошечную точку, Жюльен подумал: “Возможно, он найдёт третий путь. Путь, которого не было в моё время."