Чай возле моря

Сальные свечи почти догорели. Рыбий жир на фитилях шипел. За окном плескалась вода о сваи. Где-то далеко ударил колокол. Раз. Второй. Полночь. Хозяин таверны перевернул стул на стол. Ещё один. Он не торопил. Просто делал свою работу. Чжун Ли сидел у стены. Перед ним — чайник. Две чашки. Одна пустая. Вторая — с остывшей заваркой. Он не пил. Ждал. Дверь открылась без скрипа. Вошёл. Красный шарф выцвел и висел тряпкой. Под глазами залегли трещины. Не морщины. Именно трещины. Как на старой глазури. Он сел напротив. Спиной к двери. Молча. Чжун Ли поднял чайник. Налил в пустую чашку. Чай был тёмным. Перестоял. Горьким. Пар не шёл. — Остыл, — сказал Чжун Ли. — Знаю. Тарталья не притронулся к чашке. Руки лежали на столе. Пальцы без перчаток. Костяшки сбиты. Под ногтями — грязь. Или кровь. При свете свечей не разобрать. Хозяин перевернул ещё один стул. Посмотрел на них. Ничего не сказал. Ушёл в подсобку. — Ты в розыске, — сказал Чжун Ли. — Знаю. Пауза. Вода под сваями. Вдох. Выдох. — В Фонтейне было жарко, — сказал Тарталья. — Я слышал. — От кого. — От твоего коллеги. Из банка. Тарталья кивнул. Медленно. Как будто голова весила больше обычного. Он смотрел на дно чашки. На тёмную гущу. На трещину в глазури. — Я не за ордером пришёл, — сказал он. — Знаю. Чжун Ли взял свою чашку. Отпил. Глоток. Второй. Поморщился. Поставил. Подозвал хозяина. Тот выглянул из подсобки. — Свежий чай. — Закрываемся. — Одну порцию. Хозяин вздохнул. Ушёл греметь посудой. Тарталья поднял глаза. Посмотрел на Чжун Ли. Не в лицо. Чуть выше плеча. На воротник. На камень в галстуке. Взгляд пустой. Без вызова. Без интереса. — Я в Сумеру. На неделю. Или на месяц. Мне нужен проход через Скалу. — Ты можешь пройти сам. — Могу. Но хочу без боя. Чжун Ли кивнул. Хозяин принёс новый чайник. Поставил на стол. Забрал старый. Чжун Ли разлил. Пар поднялся. Тарталья не двинулся. — Ты не пьёшь, — сказал Чжун Ли. — Разговариваю. Пауза. Долгая. Свеча догорела. Погасла. Остались три. — Во время войны, — сказал Чжун Ли, — пили горький чай. Не от бедности. От усталости. Чтобы рот чувствовал хоть что-то. — Помогало? — Не помню. Тарталья поднял чашку. Посмотрел на пар. Поставил обратно. Не отпил. — В Фонтейне я видел вещи, — сказал он. — Не расскажу. — Не надо. Колокол ударил снова. Раз. Половина первого. Хозяин вышел. Сел за дальний стол. Достал счёты. Щёлкал костяшками. Считал выручку. Не смотрел на них. Тарталья сунул руку под плащ. Чжун Ли не шевельнулся. На стол лёг мешочек. Мора. Тяжёлый. Звякнул. — За проход. — Не нужно. — Я плачу. Чжун Ли не взял. Но и не отодвинул. Мешочек лежал между ними. Как вещь. Просто вещь. — Ты знал, что я приду, — сказал Тарталья. — Предполагал. — Почему. — Ты всегда возвращаешься. Тарталья не ответил. Встал. Шарф сбился набок. Поправил. Движение механическое. Без мысли. Подошёл к двери. Остановился. — Чай остынет, — сказал он. — Знаю. Дверь открылась. Закрылась. Без скрипа. Шаги по мостовой. Тише. Тише. Стихли. Чжун Ли сидел. Смотрел на две полные чашки. На мешочек. На свечи. Последняя догорала. Фитиль упал в лужицу жира. Пшикнул. Погас. Темнота. Только плеск воды под сваями. Хозяин кашлянул. — Закрываемся. — Да. Чжун Ли встал. Положил монеты на стол. За чай. За ожидание. За то, что не спросил ничего. Мешочек Тартальи оставил лежать. Утром найдёт. Или хозяин уберёт. Или никто не тронет. Вышел. Вода под ногами. Гавань спала. Где-то далеко горел фонарь на сигнальной башне. Красный. Жёлтый. Красный. Мигал. Предупреждал. О чём — не разобрать.