Не тот Шопен

Ло Вэньчжоу не любил ни эстетику, ни искусство, ни прочие возвышенные вещи. Будучи сыном чиновника, он совсем не понимал их ценность, даже посетив с отцом ни один званый ужин. Ему всё казалось, что люди никак не могут определиться, чему придать ценность, вот и заключают её в произведениях искусства, особенно, если их можно купить. Посещают концерты классической музыки или спектакли в театрах, чтобы произвести впечатление образованных людей. Но много ли они в действительности понимали во всём этом? И можно было назвать их трактовку произведений — истиной в последней инстанции? Ведь те, кто писал пьесы и создавал музыкальные композиции, давно покинули свет, и спросить у них, какой смысл во всё был вложен, не представлялось возможным. Так почему массы решили, что мнение большинства — нерушимая и естественная правда, единственно верная интерпретация, а всё, что от неё отличается — выдумка. Люди даже в своей голове умудрялись строить воздушные замки, не имеющие ничего общего с реальностью, стоило ли полагаться на их мнение? Вы не подумайте, Ло Вэньчжоу не был защитником искусства или авторских людей, просто он принимал тот факт, что люди, имеющие состояние, любят набить себе цену, а вот у других как-то с признанием не сложилось. Он не стеснялся признать, что не видит в картинах той сути, о которой говорят «специалисты», или не разглядел в спектакле посыл, о котором твердили литературные критики. Или что музыка, которая якобы писалась в самый тяжёлый период жизни творца и пропитана нотами невыносимо мрачными, вызывает у него что-то, помимо скуки. Ни угнетения, ни печали, ни тревоги — скуку. Может, он был недостаточно образован или мыслил поверхностно, а может, как утверждал отец, слишком юн, чтобы уловить суть. Может, интересы его так сложились, что стратегии в игре и сама по себе приставка обладали той самой необходимой динамикой, ни намёка на которую он не видел в искусстве. Ло Чэн его не отчитывал, но и попыток привить сыну любовь к чему-то «высокому» не оставлял. Ло Вэньчжоу, остро чувствуя границы его терпения, охотно пользовался его пониманием и в ответ никогда не вставал в позу, отказываясь от очередного званого ужина или спектакля. Поэтому, когда с утра ему сообщили, что они отправляются в особняк семьи Фэй, единственный сын которых порадует их великолепным исполнением Шопена, Ло Вэньчжоу с напускной улыбкой отозвался: «Звучит интересно». — Да, я подумал, что если твой ровесник исполнит нечто подобное, это может возыметь совсем другой эффект, — согласился Ло Чэн. — И много там будет людей? — Нет, разве что господин Чжан со своим братом и сыном. — Разве ты не отклонял их приглашения? Не похоже, что ты горишь желанием с ними пересекаться. — Я и правда предпочёл бы избегать их общества, но приглашение отправил господин Фэй, вот ему отказывать поистине неразумно. Ло Вэньчжоу повёл плечом, он не интересовался делами отца, а пост чиновника — не то, что передавалось по наследству, чтобы имело смысл вникать во все его связи. Только вот именно этот нюанс отличал его от другой золотой молодёжи, которая в будущем имела все шансы занять место своих родителей. Та золотая ложка, что была у них, не могла упасть на пол, а вот любой неверный выбор Ло Вэньчжоу или внезапная смерть отца рисковали обернуться для него переходом из высшего общества в среднестатистическое. Накопленного состояния хватило бы лет на пять жизни, если распоряжаться им осторожно или работать там, где щедро платят — тогда убытки едва ли будут превышать прибыль. Но мог ли Ло Вэньчжоу знать заранее, какая область его заинтересует? Он не любил загадывать наперёд и учился в первом классе старшей школы, определиться у него было ещё два с небольшим года, и эта неподготовленность вызывала одинаковое возмущение и у учителей, и у ровесников — ведь другие давно определились, чего хотят от жизни. Так что одноклассники, знающие обстоятельства Ло Вэньчжоу, уже делали ставки, как быстро он окажется в яме без поддержки отца. Разве родители будут поддерживать кого-то, кто решит пойти по пути позора и нищеты? Золотая молодёжь была убеждена — раз их родители поднялись высоко, то и они должны стремиться туда же, не видя для себя иных перспектив и не давая себе право выбора. Может, конечно, на них давили родители в частности… Ло Вэньчжоу в этом смысле повезло больше — Ло Чэн при всей своей строгости выбора его никогда не лишал, предпочитая разве что время от времени напоминать, что за ошибки никто, кроме самого Ло Вэньчжоу, не ответит.

***

Фэй Ду никогда не проявлял особого интереса к тому, кто именно заявится в гости. У отца было много бизне-партнёров, полезных знакомых, «близких» (выгодных) друзей — упомнить всех не представлялось возможным, а его мнение все равно никогда не спрашивали. Если Фэй Чэнъюй хотел, чтобы он был дома или на очередном приёме — Фэй Ду должен был там быть. Зачастую отец брал его, когда хотел напомнить конкурентам, что его сын — следующий директор компании Фэй, — хорош собой и умеет и беседу поддержать, и спеть, и сыграть на пианино или скрипке, а заодно владеет (посылает на) тремя языками. И это в свои шестнадцать! Как вы поняли, поводов для гордости у главы семьи было предостаточно, правда Фэй Ду так этой гордости и не получил — её оставляли на новый год демонстрировали при бизнесменах, а один на один продолжали учить жизни и требовать достигнуть большего. Не иначе, как к двадцати годам Фэй Ду должен был основать свою компанию, параллельно получая высшее образование, чтобы отец был удовлетворен, и тогда бы он все равно остался недоволен, ведь зачем сыну какая-то компания, когда у него наследство. Будучи подростком, который не проживал и дня без давления, Фэй Ду изрядно отрывался на любых мероприятиях, устроенных у них или у кого ещё. Он знал, что отец на людях никогда ему ничего не сделает и не скажет, потому находил веселье в том, чтобы, играя на пианино, талантливо смешивать две разные композиции Шопена, наплевав на вежливость к творчеству покойного, или, пользуясь незнанием отцовских друзей, оскорблять их на французском столь замудрённо и быстро проговаривая слова, чтобы после не удалось по памяти вбить в переводчик. А вежливая улыбка юноши не оставляла от себя и следа, стоило ему покинуть круг беседующих — в следующую секунду, в кругу ровесников, он, вздёрнув подбородок, насмешливо отзывался об непостижимых умах старших, которые строили из себя кого-то большего, чем могли бы стать. И если Фэй Чэнъюй становился свидетелем чего-то из этого, он мог лишь с укоризной и холодом во взгляде посмотреть на сына с предупреждением, всем своим видом говоря, что его ждёт после. Фэй Ду, прикидываясь редкостным идиотом, на безмолвную угрозу не реагировал. На него давили постоянно, если стеганут ремнём, много ли он потеряет? По крайней мере, успеет оторваться вдоволь. Ведь дома, реши он что вытворить, «карма» настигнет так стремительно, что и посмаковать ситуацию не удастся. Фэй Чэнъюй, как ни пытался, выбить из сына заносчивость не мог. Два года назад этот щенок жался в угол, опускал взгляд и боялся произнести перед ним хоть слова, беспокоясь, что не угодит формулировкой отцу и будет наказан, но стоило его матери наложить на себя руки, и спустя пару месяцев Фэй Чэнъюй получил неуправляемого мальца, которого в пору было сравнивать с бешеной псиной, кусающей кормящую её руку. Если бы Фэй Чэнъюй не дорожил наследием и кровными узами — Фэй Ду бы давно угодил в детдом, а то и вовсе побирался на улицах. Но этот мальчишка имел совесть не устраивать откровенные публичные сцены и скрывал своё неуважение за такими выходками, которые несведущие понять не могли. Вроде и позорил, а вроде и не придраться. Эта его привычка искать лазейки, чтоб отхватить поменьше, Фэй Чэнъюя тоже раздражала. — Веди себя прилично, — напомнил мужчина и кинул взгляд на наручные часы. — И будь добр, через полтора часа явись к столу. — После первого блюда мне стоит что-нибудь сыграть? — разгадав, о чём будет следующая фраза, поинтересовался Фэй Ду. — На твой вкус. Фэй Чэнъюй знал, чем конкретнее будет его запрос — тем сильнее Фэй Ду проявит упрямство, перевернув всё с ног на голову, поэтому в последнее время начал занимать позицию человека, которому абсолютно все равно на композицию. Ведь если вести себя так, словно это ничего не испортить, подгадить будет не так уж и весело? Фэй Ду раскусил отца достаточно быстро. Если раньше он считал, что чем недовольнее мужчина и чем больше требований, тем отчаяннее надо идти ему наперекор, теперь показателем стало напускное равнодушие и спокойствие. Сегодня отец не сказал ничего конкретного, лелея шанс не быть опозоренным, и Фэй Ду твёрдо решил — он должен повеселиться так, чтоб от энтузиазма дух захватывало.

***

Фэй Ду был немного разочарован, когда, спустившись вниз раньше обозначенного времени, застал в гостевом зале только Чжан Дунлая. Вероятно, их отцы уже заняли места на кухне, а слуги выставляли блюда, ведь будь всё готово — юноша бы к ним присоединился. — Сегодня только вы с господином Чжаном? — полюбопытствовал Фэй Ду, опустившись рядом на диван. — Веселье было так близко. — Мой отец по-прежнему ничего не понимает по-французски, можешь развлечься, — посоветовал Чжан Дунлай. — О, это скучно, я делал так раз семь? Девять? — Ты преуменьшаешь, пошёл второй десяток. Но я слышал, что семья Ло тоже приглашена. Фэй Ду покопался в памяти. Если у отца и были встречи с некими Ло, то явно без его участия, но вроде среди чиновников Яньчэна был кто-то с такой фамилией. А папаша-то далеко идёт со своими связями! — Пунктуальность явно не их сильная сторона. — Это мы пришли раньше, — фыркнул Дунлай, которого так торопили, что он не смог закончить онлайн-матч, и теперь его ожидало получение репорта в игре и запрет матчей на трое суток! — Но отец тоже думает, что господин Ло не явится. Он говорит, что тот проигнорировал все его приглашения. Если твой отец взболтнул, что мы придём, сегодня будет и впрямь уныло, — Чжан Дунлай вдруг выпрямился по струнке, подумав о чём-то, и через секунду его передёрнуло. — Это правда плохо! Они начнут обсуждать наши оценки. Фэй Ду, решив было, что упустил что-то важное, напрягся, пока не услышал о школе. Он едва не закатил глаза — нашёл, из-за чего поднимать панику! Они с Чжан Дунлаем посещали одно и то же учебное заведение, а их родители часто устраивали встречи. У них столько дел общих в бизнесе не было, сколько встреч выпадало, и когда говорить становилось совсем не о чем — они вспоминали об успеваемости сыновей. Фэй Ду, который кроме званых ужинов и важных мероприятий, мог оторваться ещё и в школе, при всём своём отношении имел хорошую успеваемость. Если бы его и вздумали обсуждать, для него бы это ничем не закончилось, а вот Чжан Дунлай… Кого-то снова ждало лишение гаджетов на неделю. В тот же миг раздался стук дверей. Молитвы отчаявшегося юного Чжана были услышаны — явился Ло Чэн со своим сыном. Фэй Ду некстати зевнул, прикрыв рот ладонью, и громко оповестил: — Я открою. Как вежливый молодой господин он устремился к двери, а Чжан Дунлай, едва ли не выдавая своё нетерпение, вернулся на кухню к старшим, и на полпути столкнулся с приглашёнными сегодня слугами. Трапезничать им предстояло не на кухне. Стол вынесли в гостиную вместе со стульями. Блюда и вовсе собирались подавать по готовности, чего Чжан Дунлай не ожидал. Вся эта суматоха была из-за каких-то Ло? Не много ли чести? Он хотел подслушать разговор отца с господином Фэем, но из-за звонка в дверь те закончили любые разговоры, и заняли места за столом сразу, как закончили разносить блюда. Слуги сработали оперативно и скрылись на кухне, чтобы начать готовить второе блюдо — сегодня всё должно было быть на высоте, их обязали подавать всё свежим и горячим. Фэй Ду между тем отворил дверь и приветственно склонил голову перед прибывшими. — Господин Ло, вы как нельзя вовремя, проходите, — и посторонился, жестом предлагая войти. Тапки для гостей были приготовлены заранее. И вошедшие, едва войдя, сменили уличную обувь на них. Ло Чэн пару раз мелькал в статьях и по телевизору — не узнать его было невозможно, даже если запамятовал имя. А вот его сын не светился нигде. Если он и ходил на мероприятия с отцом, значит, семья Фэй их не посещала. Если Ло Чэн поприветствовал его, как юного господина, то от юноши подле него послышалось «Ло Вэньчжоу», без энтузиазма, но и враждебностью это было не назвать. Кое-кто не стремился сложить о себе хорошее впечатление — по крайней мере, не перед ровесниками, — и Фэй Ду едва сдержал усмешку. Чего ожидать от детей чиновников? То ли ему стыдно было глаза поднять, зная, что заслуги отца с ним никак не связаны, то ли смотреть не хотел, потому что считал, что наследники компаний его недостойны. Это с кем он ущемлённым учился, что решил, будто стоит выше них? — Вы всё-таки пришли, — приветствовал Фэй Чэнъюй новоприбывших, приподнявшись из-за стола. — Я был занят долгое время, — деликатно отозвался Ло Чэн, заметив, что за столом уже расположился Чжан Чуньцзе, — и тут, едва освободился, как вы пригласили меня на ужин. Решил, что это судьба. … Всем трём юношам за столом свело зубы так, как если бы они отведали чай с ложками десятью сахара. За столом собравшиеся расположились так: по одну сторону во главе сидел Фэй Чэнъюй, а по бокам расположились Чжан Чуньцзе и Ло Чэн, по другую — Фэй Ду, и сыновья «важных господ» так же оказались по обе стороны от него. От взрослых их отделяло по два пустующих стула с обеих сторон, и это давало иллюзию «личного пространства», когда каждый мог, понизив голос, поговорить о своём, не подслушивая. Юношам и не нужно было, чтобы старшие повышали голос, им сразу захотелось сделать вид, что тех тут в принципе нет. Фэй Ду и Чжан Дунлай уже были знакомы и могли завязать разговор, Ло Вэньчжоу же не выказывал их персонам особого внимания и не пытался вклиниться в беседу. Сначала подростки подумали, что он строит из себя не пойми кого, а после заметили, парнишка… наслаждается пастой. Серьезно, он смаковал её так, как если бы ради неё посетил стены этого дома. — Паста что, так хороша? — тихо спросил Фэй Ду, наклоняясь к Ло Вэньчжоу, в голосе его прозвучали язвительные нотки. — Наш повар, конечно, мастер, но не до такой же степени. Ло Вэньчжоу медленно прожевал, положил вилку и повернулся к нему. Его взгляд был прямым и лишённым всякой подобострастности или желания понравиться — у Фэй Ду от восторга едва не перехватило дыхание, неужто сегодня правда будут развлечения получше? — Паста как паста, — с той же насмешливой манерой ответил юноша. — Просто я терпеть не могу, когда еда служит фоном для фальшивых разговоров. Если уж есть, то есть, разве нет? «Кость в горле встает, когда гляжу, как господин Чжан ищет расположения отца», — с пренебрежением подумал Ло Вэньчжоу, кинув взгляд в сторону взрослых. Больше всего его раздражало, что с того момента, как отец занял пост чиновника, он должен был следить за речью. Даже когда отца не было рядом. Идёшь в школу? Следи на словами. Переходишь дорогу? Следи за словами. Едешь в общественном транспорте? Будь добр, следи за словами! Ну ладно, когда дело касалось учебного заведения. Пусть Ло Чэн избегал появляться с сыном на людях, если дело не касалось таких вот вечеров, где в лучшем случае приходило не больше десяти состоятельных семей, но в школе не могли не знать, кто отец Ло Вэньчжоу. Поэтому будто имел смысл держать репутацию, имидж и прочие нудные вещи. Но прохожие о нём ничего не знали! Право слово, почему он не может пожелать попутного ветра в горбатую спину слепцу на велике, который его чуть не сбил? Эта «хорошая жизнь» поначалу казалась здоровской, ведь появились деньги на развлечения, но вот те приелись, и раскрылись исключительно минусы высокого статуса. Ло Вэньчжоу жалел, что не ценил те дни, когда они были никому неизвестной среднестатистической семьей. — Ну что же сразу фальшивые, так, праздные, налаживание связей полезно, ты сын чиновника, должен знать. — Я предпочитаю не тратить силы на то, что не имеет смысла, — пожал плечами Ло Вэньчжоу. — Как, впрочем, и на искусство. Отец сказал, ты сегодня будешь играть Шопена? Давай сделаем вид, что в восторге друг от друга, и я не буду подходить к тебе со слащавыми комплиментами, ладно? В его голосе не было вызова, но Фэй Ду уловил лёгкий, почти незаметный намёк на ту самую скуку, которую он так хорошо знал по себе. — А ты разве не любитель? — притворно удивился Фэй Ду, сразу бессовестно соврав. — Мне отец сказал, что наши сегодняшние гости любят классическую музыку и я должен выложиться на полную. — Меня притащили, потому что кто-то решил, что вид сверстника за пианино произведёт на меня впечатление. Только вот мне все равно на исполнителя, сама музыка для меня — набор звуков. Красивых, может быть, но искать в этом замысел композитора… Люди будто свихнутся, если перестанут искать во всём глубокое значение. Разве психологи ещё давно не выяснили, что конкретные звуки задают определённое настроение? Сердце Фэй Ду учащённо забилось. Это было именно то, что он сам всегда чувствовал, но никогда не формулировал так чётко. Он смотрел на картины и видел мазки краски, слушал музыку и слышал ноты. Все эти «пропитанные болью шедевры» были для него лишь умелой симуляцией чувств, которые кто-то когда-то, возможно, и испытывал, но которые давно превратились в товар. Забавно. Эмоции мёртвых людей стали товаром, а эмоции живых не имели в глазах окружающих никакой ценности. Словно бы прислушаться к тебе могли только после смерти, и то если от неё была выгода. — А если я скажу, что ты прав? — лукаво подмигнув, заговорщически, как если бы желал втянуть Ло Вэньчжоу в шалость, произнёс Фэй Ду. — Тогда зачем ты это делаешь? — Потому что это моя маленькая месть, — ухмыльнулся Фэй Ду. — Они хотят Шопена? Они получат его. Обещаешь слушать внимательно? Ло Вэньчжоу недоверчиво смотрел на этого молодого господина. Ему всё казалось, что тот не взрослых хотел надурить, а именно его — не внушала доверия эта лисья ехидная улыбка. — Ничего не обещаю, — фыркнул он наконец. — Ещё лучше. Люди никогда не держат свои обещания. Ло Вэньчжоу окончательно растерялся. Какой человек будет требовать дать слово, если не верит никому и ничему? Ну и странный же этот тип!

***

Фэй Ду ощущал прохладу клавиш под подушечками пальцев, он едва сдерживал улыбку, чтобы раньше времени не выдать Фэй Чэнъюю, как он собрался «повеселиться». А то этот педант не иначе как мог тихо дать ему с локтя под рёбра, заявив, что сын себя нехорошо чувствует и сегодня ничем не порадует. Пришлось садиться за пианино с таким видом, словно он заведомо глубоко проникся той чувственной мелодией, что собирался исполнить. «Вошёл в роль», поймал схожее настроение, чтобы ни сфальшивить. С таким смиренным и задумчивым видом он садился за пианино, когда была жива она, и играл тогда Фэй Ду исключительно для неё. Не умея подбирать слов поддержки, юноша отдавал маме всего себя в музыке, лишь бы выказать понимание и тепло, дать знать, что проходит через то же (и что они справятся). Но мама умерла. И пианино в глубине души теперь вызывало отторжение. Единственное, что позволяло преодолеть это давящее чувство — испортить игрой весь замысел композитора. Тогда становилось легче. Фэй Ду начал, как и всегда, с Ноктюрна. Правую руку он повернул кистью чуть внутрь, пальцы его касались клавиш легко, извлекая тот самый призрачный, будто туманный звук, которым славилась пьеса. Педаль он прожимал глубоко и мгновенно отпускал, чтобы басовые октавы не гудели, а только-только намекали на пустоту, в которой парит эта хрупкая мелодия. То была не просто грусть — то было её отражением в глади озера, память о ней в запертых в шкафу фотоальбомах, иллюзорный аромат освежающего напитка, который готовили (она) во время болезни. И вот, когда после кульминации-вздоха музыка должна была стихнуть на высокой ре-бемоль, Фэй Ду резко сменил ритм. Вместо размеренных четвертей зазвучал быстрый, нервный пульс в три четверти. Он не остановился, а добавил в ноктюрн отрывистые аккорды Вальса до-диез минор. Та же самую тональность, те же самые ноты, только что навевающие на слушателей отчаяние, теперь закружились в судорожном танце. Фэй Ду сыграл на контрасте техники: если в ноктюрне всё было плавно и легко, то вальс он начал язвительно, порывисто, как художник, который днями рисовал картину, чтобы беспорядочно забрызгать полотно красками. Он вел две линии: одной рукой воплощал стремительную мелодию вальса с почти циничной «грацией», другой — выдавал беспечный ритм «раз-два-три», делая это с подчеркнутой тяжестью, акцентируя каждую первую долю, будто удары маленького молоточка по натянутым нервам (его отца, не иначе). Эмоция вальса, обычно скрытая за светской маской, здесь обнажилась — это была та же самая тоска, но запрятанная внутрь, вынужденная кружиться с обманчивой улыбкой, пока глаза полны — неизменно, невыносимо — болью ноктюрна. Фэй Ду свел их в кульминации. Он взял самую отчаянную, падающую в бездну фразу вальса и сыграл ее с динамикой фортиссимо, но с педалью, позаимствованной из ноктюрна — глубокой и размытой. Звук всё наращивал и наращивал напряжение, как если бы мелодия была способна обратиться в смерч посреди гостиной, пока юный исполнитель резко не ворвался в вихрь Этюда до-минор «Революционный». Тишину взорвал неистовый гнев. Басовые арпеджио в левой руке обрушились водопадом ярости, бурей протеста. И если прежде могло показаться, что мелодия вот-вот обратиться смерчем, то с тем, как выстукивал по клавишам Фэй Ду сейчас, делая резкие акценты, создавалось впечатление, что грядёт настоящая буря, способная погрести за собой надежды (яростно вопящей души). Когда слушатели, запутавшись в композициях, были не способны ни сосчитать, ни понять, сколько раз сменилась мелодия, и от возмущения их спасало разве что незнание, ведь Фредерика Шопена они не отличали от Ференца Листа, и лишь интуитивно чувствовали подвох, Фэй Ду сбросил темп, и его пальцы сами собой нашли ту самую, начальную тему ноктюрна. Теперь то была печаль, прошедшая через ад притворного веселья и потаённого гнева. Она вернулась измождённой, и последний аккорд прозвучал как горький вывод: любая роскошь — на деле тонкая позолота, неспособная заменить преданность и спасти от горечи утраты. Но всё это, конечно, было не более, чем весельем, — никакого смысла! — собственноручно созданным хаосом, ведь если никто и не понял, что произошло, то Фэй Чэнъюй (и его было более, чем достаточно) знал, как звучал Ноктюрн. Ло Вэньчжоу, обычно скучающий на концертах классической музыки, судорожно вдохнул — он не знал, когда задержал дыхание, но напряжение не отпускало его с середины и до самого конца.

Никто так отчаянно не плевал в искусство.

Никто так рьяно не противился жеманной вежливости в высшем обществе.

Никто не будоражил его сердце (прежде).