Теория вероятности

Робин считала себя экспертом по скрытым чувствам. В конце концов, она два года тайно вздыхала по Тэмми Томпсон, параллельно отбиваясь от вопросов родителей, почему она до сих пор не привела в дом «хорошего мальчика». Поэтому, когда она впервые по-настоящему посмотрела на Майка Уилера — не как на придурковатого друга Стива, а как на субъект — её внутренний гей-радар (совершенно секретный, последняя модель) взорвался фейерверком. Это случилось в подвале Уилеров. Она пришла с пластинками, Стив припёрся за компанию, а Эл сидела на диване, чистя апельсин. Уилл примостился на полу у кресла Майка. И Робин заметила это. Взгляд. Не такой, как у всех. Короткий, отчаянный, будто Уилл пытается наговорить взглядом целую речь, пока никто не видит. А Майк — он смотрел в ответ. Но тут же щипал себя за руку, отводил глаза, начинал говорить с Эл о какой-то ерунде. Сначала она решила, что проблема в Байерсе. Что Уилл — тот самый, кому нужна поддержка, кто должен услышать, что быть собой — это круто, а Векна пусть идёт лесом. Но потом она увидела другое. Майк флиртовал с Эл, как робот по устаревшей программе. Он говорил правильные слова, но его плечи были напряжены до скрипа. А стоило Уиллу улыбнуться своей фирменной улыбкой, Майк замирал, как кролик перед удавом. И Робин поняла: Майк Уилер — не просто закрытый подросток. Он — шкаф, построенный из чужих ожиданий. Родителей, друзей, целого города, который ждал от него «нормальность». И подпирала этот шкаф сверху Эл с её силой и травмой, которой Майк боялся причинить боль. Она наблюдала месяц. Сентябрь сменился октябрём. Робин начала аккуратное наступление. Сначала — мелочи. Сесть рядом на кухне, когда Майк наливал себе колу. Пожаловаться на дурацкую смену в кинопрокате. Спросить мнение о новой песне. Майк отшучивался — это была его броня. Колкие, быстрые фразы, за которыми он прятался, как за щитом. — Ты всегда такой язвительный, когда нервничаешь? — спросила она однажды, не глядя на него. Майк поперхнулся колой. — Я не нервничаю. — Ага. А у меня три руки. Но он не убежал. Это было важно. Потом, пару недель спустя, она «случайно» упомянула Викки. Они сидели в машине Стива после школы, дожидаясь, пока тот купит еды. Робин рассказывала, как вчера они с Викки часами слушали пластинки и как Викки уснула у неё на плече. — И знаешь, — сказала Робин, вертя в пальцах соломинку. — Это чувствовалось прям... Вау. Она не смотрела на Майка. Но краем глаза видела, как он замер. Как его пальцы сжались на коленке джинсов. — Я думал, ты с ней просто дружишь, — голос Майка был странно тихим. — Так и было. А потом перестала врать себе. Майк ничего не ответил. Но Робин заметила — после этого разговора он стал чаще задумываться. Иногда ловил её взгляд на себе и тут же отводил, будто боялся, что она прочитает все его тайны. Она терпела ещё две недели. Они гуляли по Хокинсу — дурацкие маршруты, которые Робин придумывала, чтобы поговорить без свидетелей. Брошенная заправка, задворки парка, старое бейсбольное поле. Майк сначала ворчал, но ходил. Всегда ходил. И вот, наконец, в дождливый ноябрьский вечер, сидя на качелях в заброшенной детской площадке, он сказал: — Робин. Мне нужно… Мне нужно с тобой поговорить. Она притворилась, что не замечает, как дрожит его голос. Просто кивнула: — Да, конечно. Майк долго молчал. Сжимал холодные цепи качелей, смотрел на свои коленки. — Я не знаю, как это сказать, не звуча как полный идиот. — У меня был хороший опыт с идиотами, — мягко сказала Робин. — Например Стив, или Эдди. Он выдавил смешок. Потом выдохнул так, будто нырял под воду. — Мне нравится Уилл. Тишина. Дождь стучал по ржавой горке. — Не как друг, — продолжил Майк, и голос его сломался. — Не как брат, которым он мне… которым он мне никогда не был. Я… Я смотрю на него, и у меня внутри всё переворачивается. И это… это неправильно. — Почему? — спросила Робин. Спокойно, без давления. — Почему? — Майк обернулся к ней, и его лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли нет. — Потому что у меня есть Эл! Потому что я должен её любить. Я спасал её, я говорил ей эти слова, я… Она прошла через ад, Робин. Если я скажу ей правду, я уничтожу её. А если я не скажу — я уничтожу себя. И ещё я боюсь. Боюсь, что отец… что мама посмотрит на меня так, будто я сломал себе жизнь. Боюсь, что Тед скажет, что это странно. Что все в этом чёртовом городе будут пялиться и шептаться. Он замолчал, хватая ртом воздух. Робин ждала. Она знала этот страх. Он жил у неё под рёбрами годами. — И я боюсь, — прошептал Майк. — Что Уилл посмотрит на меня, как на больного. Что он скажет, это пройдёт или, ты просто путаешь. Потому что зачем ему такой, как я? Робин аккуратно взяла его за руку. Ладонь ледяная, костяшки белые. — Можно, я расскажу тебе историю? — спросила она. — Не для того, чтобы обесценить твои чувства. А чтобы ты знал — ты не первый, кто через это проходит. Майк кивнул. — Тэмми Томпсон. — Робин улыбнулась краешком губ. — Флейта, кудри, смех, как колокольчики. Я была влюблена в неё все старшие классы. И каждый день я придумывала сто причин, почему не стоит говорить. «Она подумает, что я извращенка. Родители вышлют меня в школу для трудных подростков. Весь Хокинс будет тыкать пальцем». И знаешь что? Может, так бы и случилось. А может, нет. Мы никогда не узнаем, потому что я промолчала. — Что с ней стало? — тихо спросил Майк. — Она переехала в Индиану. Встречается с парнем. Кажется, счастлива. — Робин пожала плечами. — Я не жалею, что не призналась, потому что тогда я была не готова. А вот что я жалею — так это что годы просидела в страхе, который на самом деле не был моим. Мне сказали, что быть такой — стыдно. И я поверила. Не делай так, Майк. Не верь предрассудкам. Они сидели молча. Дождь стихал. — Но Уилл… — Майк сглотнул. — Он не… он не такой и... Робин посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. — Знаешь, есть одно наблюдение. Когда человек смотрит на кого-то, как будто тот — единственный источник света в тёмной комнате. И когда он вдруг оживает, если этот человек просто входит в дверь. Я такое видела. Недавно. Майк замер. — Кто? — Ты правда хочешь, чтобы я произнесла это вслух? — мягко спросила Робин. — Или ты догадаешься сам? Он не ответил. Но его рука под её ладонью перестала дрожать. Она отпустила его только когда он успокоился. Потом вдруг хлопнула его по плечу и сказала самым обычным, своим «робинским» тоном: — Ладно. Формальности соблюдены. Я, Робин Бакли, любительница винила и девушек с хорошим чувством юмора, даю тебе, Майкл Уилер, официальное благословение на разговор с Уиллом Байерсом. — Она театрально взмахнула рукой. — Да пребудет с тобой сила, Уилер. И, кстати, я видела, как он полчаса назад пошёл в сторону старого леса. Типа подышать. Один. У безлюдной полосы. Майк посмотрел на неё так, будто она предложила ему спрыгнуть с обрыва. — Я не могу. — Конечно не можешь. — Робин встала, отряхнула джинсы. — Ты же боишься. Все боятся. Вопрос в том, хочешь ли ты через год сидеть здесь и представлять, «что было бы, если бы я сказал». Она пошла прочь, не оглядываясь. Услышала позади шорох — Майк встал с качелей. Потом шаги — сначала неуверенные, потом быстрее. Робин позволила себе улыбнуться. *** На следующий день Робин пришла в кинопрокат с плохо скрываемым любопытством. Они с Викки раскладывали кассеты, когда дверь звякнула колокольчиком. Вошли оба. Сначала Робин увидела Уилла. Щёки розовые, воротник куртки поднят, но глаза — спокойные. Он выглядел так, будто с его плеч сняли груз в пару тонн. Потом Майка. Он заметил Робин и… покраснел. Настоящей, мальчишеской краснотой. Но не отвернулся. Сжал губы в тонкую линию, потом — сорвал улыбку. Не дежурную, не фальшивую, а настоящую. Смущённую, до ямочек на щеках. Уилл толкнул его плечом. Майк толкнул в ответ. Они подошли к прилавку. Майк смотрел куда угодно — на потолок, на кассеты, на собственную обувь — только не на Робин. Зато Уилл поймал её взгляд и кивнул. Коротко. Тепло. Так, будто говорил спасибо. — Привет, ребята, — Робин наклонила голову. — Что ищем? Запись «Совершенно ничего не было»? Или, «Разговор, который перешёл в секс»? Майк издал звук, похожий на страдание. — Я тебя ненавижу. — Ты не умеешь врать Уилер, — ласково сказала Робин. Уилл хмыкнул и тихо рассмеялся, утыкаясь лицом в плечо Майка. А Майк — он выдохнул. Расслабился. И, на секунду прикрыл глаза. Робин отвернулась к стеллажу, делая вид, что убирает пластинки. Сердце колотилось где-то в горле, но по совершенно другой причине. Она вспомнила Тэмми. Свою нерассказаную историю. Тех, кто не получил такого шанса. И подумала: «Ну вот. По крайней мере, у этих двоих всё будет иначе». Викки из-за угла показала ей большой палец. Робин усмехнулась и подмигнула в ответ.