Кто моя детка?

Теперь он курил чаще. Если раньше это был ритуал уединения — время, когда можно было размышлять о жизни, строить планы, просто философствовать, — то теперь он курил, полностью отстраняясь от мыслей, целиком погружаясь в сам процесс, будто проваливался в небытие. Сигарета стала дверью, за которой оставалась действительность со всей её шелухой. Пепел часто падал на брюки, но Густав этого не замечал. Это не имело значения. Теперь многое не имело значения. Жизнь всё больше напоминала онлайн-игру, в которой он не успевал привыкнуть к очередному обновлению, как выходило следующее. Всё та же локация, те же квесты, только сложнее. На успех он уже не рассчитывал, но и выйти из этой игры не мог. Когда у Марии начали проявляться первые симптомы, Густав не придал им особого значения. Забыла, куда положила ключи. Потеряла чеки. Не вспомнила о важной встрече — с кем не бывает? Вышла за продуктами без юбки, что было совсем на неё не похоже. И это он списал на случайность. До каких пор всё это можно было игнорировать? Пока однажды оно не станет нормой? Он уже не помнил, в какой момент всё начало выходить из-под контроля. Будто очнулся лишь тогда, когда Мария стала путаться в словах, забывать самые простые из них. Ослабевшая мысль больше не находила нужной формы. Она плакала и повторяла: — Провалилась... Провалилась... Да, Густав стал курить больше, хотя следовало бы меньше. И не только из-за давления и больного сердца. После того как ему пришлось продать своё дело — бизнес, как он сам его называл, хотя в душе это всё равно оставалось именно делом, — почти все деньги уходили на лекарства. Густав знал: они не помогают. Да и вряд ли способны помочь. Но он покупал всё, что рекомендовал лечащий врач Марии. Покупал, хотя понимал, что болезнь лишь замедляет шаг, но не останавливается. И всё же шесть евро в день он продолжал тратить на сигареты. В конце концов, кто мог упрекнуть его за эту слабость? Когда Марк раз в два месяца приезжал навестить отца — официально это, конечно, называлось «навестить родителей», но Марк приезжал именно к отцу, — неизменно начинался один и тот же липкий разговор. — Пап, ты должен это сделать. Так всем будет лучше. В пансионе за ней будет отличный уход. — О чём ты, Марк? — Ты выставляешь меня извергом и циником, да? Но это не так. Я предлагаю разумное решение. Подумай о себе. Мама уже даже есть самостоятельно не может. Она забыла, как чистить зубы, как ухаживать за собой. Пап, это Альцгеймер. Лучше не будет. А как будет — ты и сам знаешь. Ты хочешь жить своей жизнью или её? Посмотри на себя. Как ты постарел. Ну неужели, пап? Марк провёл ладонью по лицу и заговорил тише: — Пусть мои слова звучат цинично, но ты знаешь, что я прав. Я люблю маму. Правда люблю. Но она меня не помнит. Совсем. И это тоже больно. Густав молчал. — Пап, посмотри, во что ты превратился. А ведь ты был прекрасным врачом. «Какой из меня врач?» — думал Густав. Он был всего лишь ветеринаром. Когда-то — ветеринаром. И он скучал по своей работе. Это было больше, чем работа, — призвание. Редкое счастье — найти своё призвание ещё в юности. Боже, это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо. Единственное, чем хотел заниматься. — Сейчас это не имеет значения, — с улыбкой ответил Густав. — Какого хрена?! — Мария останется со мной. И точка. — Меня бесит твой альтруизм. Он и ломаного гроша не стоит. Ты же знаешь, что всё может быть по-другому! — Для меня по-другому уже ничего не может быть. Густав затянулся сигаретой. Дым медленно расползался по комнате, и вместе с ним таяли слова Марка. Они растворялись без следа, не достигая цели. Решение было принято давно — задолго до этого разговора, задолго до предыдущего и всех тех, что ещё ждали впереди. Мария останется дома. Пока он способен быть рядом. Пока способен помнить за двоих. Пока способен любить за двоих. Список дел Густав начал вести тогда, когда понял, насколько беззащитен перед комом рутины. Раньше он многого попросту не замечал. Порядок, который поддерживала Мария, казался чем-то само собой разумеющимся, естественным, как смена времён года. Да и сама Мария была частью этой незыблемой нормы. Теперь привычный мир осыпался, словно старая штукатурка, обнажая неприглядную правду. Вспоминая свои прежние планы — расширить питомник, открыть новую ветклинику, купить оборудование для хирургического кабинета и, чёрт возьми, наконец выбраться в горы, — Густав изумлялся. Всё это казалось таким далёким, будто прошло не два года, а целая жизнь. А может, и вовсе случилось не с ним. Теперь куда важнее было обновить список, внести новые пометки, ничего не упустить из виду. Нет, он не боялся забыть что-то важное. Скорее, это была попытка хоть немного приручить мир. Или самого себя в этом мире. Составлять списки оказалось несложно. Почти как отдавать распоряжения ассистентам, только адресованные самому себе. Сначала это были короткие заметки: — умывание (М. любит воду погорячее) — на завтрак сырники — купить слюнявчики Потом список начал расти. Теперь все дни были одинаковыми. Каждое утро Мария собиралась на работу. — Который час? Я опоздаю. — Сегодня суббота, дорогая. Каждый день была суббота. Поэтому в списке появился новый пункт: — включить запись субботнего шоу Изо дня в день всё повторялось. Густав давно знал это наизусть. Знал, как Мария отреагирует на завтрак. Знал, когда она захочет спать. Знал заранее почти все темы разговоров, словно оказался в бесконечной временной петле. Но инструкция всё равно была необходима. В битве с Альцгеймером ещё никто не побеждал. Расслабиться хотя бы на день означало уйти под лёд с головой. Постепенно список стал напоминать альбом новорождённого — тот самый, куда родители записывают первые достижения ребёнка. Только наоборот. Полгода назад в перечне покупок появились подгузники. Чуть позже возник подобие словаря. Любая еда обозначалась словом «кура». Просьба отвести в туалет — словом «нужда». С этим и многим другим Густав справился бы и без записей. Но список создавал иллюзию контроля. А иногда человеку необходима хотя бы иллюзия. А ведь поначалу он злился на Марию. Обида и боль подступали к горлу всякий раз, когда она снова и снова задавала одни и те же вопросы. — Густав, ты оплатил счета? — Густав, ты купил яблок? Я сегодня хочу испечь шарлотку. — Твоя мама звонила. Она собирается навестить нас через неделю. — Боже мой, Мария... Моей матери нет уже семнадцать лет. Перестань это делать. Теперь же всё это стало частью обычного дня. Такой же неизбежной, как рассвет или вечерние сумерки. После завтрака он читал Марии свежие новости. Занятие было совершенно бесполезным: она забывала услышанное ещё до того, как он дочитывал абзац до конца. Но Густав упрямо следовал этой традиции. Он помнил, как раньше они любили обсуждать прочитанное. Каждый день он водил её в парк. Потом они заходили в небольшое кафе, где он покупал ей кофе и пончик. Мария смотрела в окно и говорила: — Давно мы так не проводили выходные. — Да, ты же знаешь, дела. — Как тот щенок, который попал в капкан? — Идёт на поправку. Она надолго замолкала, разглядывая деревья за стеклом. Потом тихо произносила: — Густав, мне кажется, я слабею. Будто упускаю что-то важное... Он всегда отвечал одинаково: — Всё хорошо, дорогая. Просто ты не выспалась. Вечером он помогал ей умыться, укладывал спать и рассказывал о планах на неделю, на месяц, на год — как она любила. — А летом... Или осенью. А может, весной. Мы обязательно поедем в Пилатус и как следует отдохнём. — Отдохнём, — повторяла Мария. И засыпала. А Густав ещё долго сидел рядом и смотрел на неё, будто пытался запомнить каждую черту её лица. Словно боялся, что однажды болезнь заберёт не только память Марии, но и его собственные воспоминания о ней. Если Сизиф снова и снова толкал на вершину один и тот же камень, то список Густава постоянно рос. Альцгеймер будто проходился по нему ластиком, стирая одни строки и заставляя добавлять новые. В январе Мария сломала ногу, и в списке появились очередные пункты. Марк настаивал, чтобы отец нанял сиделку хотя бы на несколько часов в день. В этом был смысл. Новый владелец ветклиники — старый друг и коллега Густава — не раз просил его вернуться. Пусть не на полную ставку, хотя бы консультантом. Но Густав отказывался. Всегда. Без объяснений. Когда-то он не мог представить себя без работы. Его мир прочно держался на трёх китах: семья, любимое дело и путешествия. Теперь же, когда он курил больше, а думал меньше, ему всё чаще казалось, что стоит сломаться одной опоре — и рухнет всё здание. И этим зданием был он сам. Марк, намекая на бессмысленность его упрямства, говорил: — Ты же видишь, эта машина больше не едет. Она сломалась. — Вижу, — спокойно отвечал Густав. — Всё вижу. Но я никуда не тороплюсь. — Это эгоизм. Ты пытаешься собрать то, что уже невозможно собрать. Сидишь над своей разбитой игрушкой, как обиженный ребёнок. Да, Марк был прав. Этого Густав никогда не отрицал. Но он также знал, что нужен Марии. Даже если она уже не способна это понять. И ещё он знал, что Мария нужна ему гораздо сильнее. Он не представлял своей жизни без жены. Даже теперь. Даже сейчас, когда она больше не могла поддерживать их привычные разговоры. А ведь он любил эти разговоры. Этот бесконечный диалог. Им всегда казалось, будто словами можно заговорить мир, сделать его понятнее и безопаснее. За долгие годы они наговорили друг другу столько, что хватило бы на несколько жизней вперёд. Иногда Густав думал: может быть, этого запаса хватит хотя бы на сегодняшний день. А что ещё человеку нужно? Разве что их шутки. Вот их ему не хватало по-настоящему. Мария всегда понимала его юмор с полуслова. Теперь же... Иногда тоска накатывала так сильно, что становилось трудно дышать. И когда Мария говорила: — Что-то я ослабла, Густав. Мне кажется, я что-то упускаю... Ему казалось, что эти слова относятся вовсе не к ней. Это он ослаб. Он, некогда решительный и уверенный в себе человек. Он, привыкший исправлять ошибки, спасать животных, принимать решения. Теперь же не мог исправить ничего. Мария утекала сквозь его пальцы, как вода. — Просто не выспалась, дорогая, — отвечал он. И выпускал в воздух дым дешёвых сигарет. В этом году он забыл о её дне рождения. И ничего страшного не произошло. Просто чувство времени окончательно исказилось. Время будто перестало существовать. Был список. Была Мария. Густав знал, во сколько она проголодается. Знал, когда можно сходить в магазин. Знал, что после завтрака будет читать ей новости, а потом они вместе посмотрят субботнее шоу. Больше о времени он ничего знать не хотел. Но оно всё равно просачивалось сквозь список новыми правками.  Новыми потерями. Новыми пунктами. Даже если разумом он был к этому готов, где-то глубоко под коркой сознания непрерывно тикал невидимый механизм: «Гуууустав... Смотри... Она за-бы-ва-ет тебя». Этого он боялся. Наверное, впервые в жизни по-настоящему боялся. Раньше любой вызов лишь подогревал азарт. Горные тропы. Первая операция. Кредит на клинику. Её продажа. Всё это лишь добавляло жизни вкуса. Но мысль о том, что однажды Альцгеймер сотрёт его из памяти Марии, приводила в ужас. Он чувствовал, что теряет её. Медленно. Неотвратимо. По кусочку. И тогда возникал вопрос, которого он старался не задавать самому себе: Если Мария забудет его окончательно, что останется от него самого? Старик с сигаретой в руке? Не больше. И не меньше. Густав затянулся глубже обычного. Словно дым мог заполнить пустоту, которая день за днём разрасталась внутри него. Примерно месяц назад, когда снег уже сошёл, Густав, укутав Марию в шарф — так же заботливо, как когда-то укутывал шестилетнего Марка, — повёл её в парк. Именно тогда, под мягкими лучами апрельского солнца, он увидел тот взгляд. Тёплый. Нежный. Долгий. Взгляд, которого не было уже много месяцев. Этот взгляд был письмом из прошлого. Из того времени, когда Густав, как ему теперь казалось, был счастлив. Сейчас он мог вспомнить даже небо их молодости. Оно было таким же ясным и глубоким, как сегодня. Только яснее. Только глубже. Он помнил, как любил обнимать её и спрашивать: — Кто моя детка? А потом наклонялся к самому уху и шептал, словно сообщал государственную тайну: — Ты моя детка. Мария тихо смеялась. Когда она улыбалась в последний раз? Ведь небо над головой по-прежнему оставалось ясным и глубоким. — Питер, — вдруг сказала она. Густав замер. — Питер... Неужели это ты? — Кто такой Питер, Мария? Наверное, вопрос прозвучал слишком резко. Нежность во взгляде исчезла. На её месте появилась растерянность. — Я хочу домой. Замёрзла... — Мария, кто такой Питер? Он требовал ответа. Но болезнь не умела отвечать. — Нужда... Спать... Она заплакала. И, кажется, обмочилась. Густав уже научился замечать такие вещи. Он понял, что ответа не получит, поэтому просто повёл её домой. Без кафе. Без кофе с пончиком. Без разговора о том, как славно они провели выходной. Подумаешь. Ошиблась именем. Назвала его чужим человеком. Но кого он пытался обмануть? Она не ошиблась. Ни именем. Ни взглядом. И не ошиблась через неделю, когда снова заговорила с Питером. Нет. Никакой ошибки не было. Питер бесцеремонно вошёл в их жизнь, в замкнутую петлю одинаковых дней, проигнорировав все баррикады, которые Густав годами строил из привычек, расписаний и бесконечных списков. Но кто он такой? Любовник? Друг детства? Соседский мальчишка? Герой книги? Случайный знакомый? Мария давно не узнавала Марка. Для неё сын так и остался ребёнком, гостящим у бабушки. Она забывала самого Густава. А если вспоминала, то говорила о счетах, о работе, о давно прошедших годах. Но Питер остался. Почему? Что он значил для неё? Нет, дело было не в ревности. Ревность никогда не была свойственна Густаву. Да и Мария за всю жизнь не дала ни единого повода. Он всегда считал их брак счастливым. Крепким. Настоящим. Нет. Это было что-то другое. Когда большая часть жизни уже прожита, страсти стихают. На первый план выходят другие вопросы. Кто ты? Правильно ли прожил свою жизнь? Не напрасно ли всё это было? Именно эти пласты начали шевелиться под ногами Густава. Он мог курить сколько угодно, прятаться за дымом, глушить мысли никотином. Но одна из них возвращалась снова и снова: «Кто такой Питер?» А под этой мыслью скрывалась другая. Гораздо страшнее. «Знаешь ли ты свою жену?» «Настоящей ли была ваша жизнь?» Однажды вечером Мария сказала: — Питер, помнишь, как мы прощались у старой пекарни? Я знала, что ты вернёшься. Ты должен был вернуться ради меня. Густав смотрел на неё и чувствовал обиду. Ту самую обиду, в которой не хотел признаваться даже самому себе. Мария... Неужели всё было ложью? Кто моя детка? Моя ли? Он мог принять болезнь. Мог принять потерю памяти. Мог принять то, что однажды она забудет его имя. Но теперь ему казалось, что болезнь отнимает не настоящее, а прошлое. Словно переписывает их общую историю. Словно Мария выбирает другую версию жизни. Лучшую. Ту, в которой его никогда не существовало. Густав чувствовал, как падает. Будто в глубокий колодец. И даже когда курил, продолжал падать. Люди любят говорить, что жизнь лишена смысла. Что мир несправедлив. Что всё случайно. Но человек устроен иначе. Он будет искать смысл до последнего. Будет связывать события между собой. Будет складывать историю из обломков. Потому что без этого невозможно жить. За этот месяц Густав сильно постарел. Осунулся. Сгорбился. Но по-прежнему держал Марию за руку во время прогулок. По-прежнему аккуратно подстригал ей ногти. Кормил с ложечки. Читал новости. И снова была суббота. Для того чтобы жить, мало найти смысл. Это Густав теперь понимал. Мария смотрела в окно кафе. Весенний свет ложился на её лицо. И вдруг она спросила: — Питер, ты правда вернулся навсегда? Густав посмотрел на неё, на её улыбку, на глаза, в которых наконец не было тревоги. И ответил: — Да. Он помолчал. — Я навсегда. Мария улыбнулась ещё теплее. — Я знала, что дождусь. Ты должен был вернуться. Густав накрыл её ладонь своей. — Да, Мария. Голос его прозвучал удивительно спокойно. — Ты всегда была права.