Oh là là...

Пыль давно осела на карты забытых королевств, а шестеренки Снежной столицы вращались вхолостую, празднуя тишину. Но в этих апартаментах, пропахших пансией, воском и озоном, время застыло. Панталоне всегда шел полумрак. Он сидел у изголовья кровати, запрокинув голову так, что линия горла казалась фарфоровой ручкой чайной чашки. Его пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали хрустальные пуговицы на жилете, но не расстегивали — ждал. —Tu me fais languir, mon cher docteur, — выдохнул он с ноткой каприза, не открывая глаз. Дотторе стоял на коленях. Это зрелище было странным: гроза лабораторий, человек, вскрывавший время, замер у ног банкира. Но сейчас его интересовала не алхимия металлов, а алхимия плоти. Он приподнял край парчового сюртука, освобождая длинные бедра Панталоне. Кожа бледно-голубая в этом лунном свете, словно сливки, в которые добавили каплю чернил. — Oh là là... — голос Дотторе сел до шёпота, когда он провел носом по внутренней стороне колена. — Я мог бы препарировать эту конечность вечность. Каждая линия — анатомический шедевр. Quelle perfection... Панталоне передернуло от этого шершавого, как наждак, шепота. Он никогда не понимал сути этого поклонения. Свое собственное тело он считал лишь средством передвижения для расчетов, инструментом. Но Дотторе смотрел на него так, словно перед ним лежало распятие в соборе. — Не прикасайся так, будто я святая реликвия, — резко бросил Панталоне, хотя его щеки горели. Он потянул ученого за волосы наверх, заставляя смотреть в глаза. — Baise-moi, sale bête. Et arrête de prier. Дотторе улыбнулся, обнажая чуть заостренные клыки. — Comme tu voudras, mon trésor.. В движении Панталоне был текуч и податлив как вода. Он оперся на локти, позволяя уложить себя на шелк. Ученый действовал методично: его длинные, перепачканные реактивами пальцы блуждали по животу банкира, собирая складки кожи, поддевая резинку белья. Он наклонялся и целовал каждый позвонок, каждую ямочку поясницы, шепча комплименты, больше похожие на медицинские заключения. Когда Дотторе вошел в него — медленно, словно закрывая тяжелую сейфовую дверь, — Панталоне вцепился ногтями в подушку. Пассивная роль не делала его слабым. Он дирижировал каждым толчком: чуть шире расставил колени, прогнул спину ровно настолько, чтобы Дотторе зарычал от вида этой плавной линии плеч. — Plus fort, — прошептал Панталоне в бархат. — Tes mains. Laisse des marques. И Дотторе подчинился с восторгом фанатика. Он вжался лицом в лопатки, втягивая запах табака и фиалки. «Je te mangerai toute crue, mon directeur». Его ладони, помнящие скальпель, сжимали талию Панталоне так, что под ногтями оставался красный полумесяц. Он поклонялся каждому хрипу, вылетавшему из горла банкира. В финале Панталоне опрокинуло лицом в подушки. Он не кричал — лишь тихо выдохнул. — Putain... , - когда горячая волна разлилась под кожей и внизу живота. Дотторе замер, придавленный тяжестью расслабленного тела Панталоне. Он провел языком по влажной соленой линии позвоночника, чувствуя, как часто бьется сердце под тонкой кожей. — C'est fini? — лениво спросил Панталоне, не открывая глаз. — Non. C'est juste la première incision, — тихо рассмеялся Дотторе в ответ, вновь начиная медленное движение. За окном продолжал падать снег.