Не стыдно не знать, стыдно не учиться

Всё началось в библиотеке, когда ничего не предвещало, что обычный вечер вторника приведёт Хайтама к тому, что до трёх утра он будет лежать без сна и пялиться в потолок, не скрывая улыбки. Они сидели за дальним столом в секции механики, и Кавех уже битый час пытался вникнуть в какую-то выписку. Он постоянно отвлекался на младшекурсника, который сидел напротив и читал свою книгу по лингвистике со слишком спокойным лицом и не обращал на старшего никакого внимание. Рассказал бы что-нибудь интересного или погулять сходили около Академии. Казалось, что Кавеху был необходим перерыв от задач по физике. Он потянулся до хруста в спине и решил закинуть удочку для беседы: — А ты когда-нибудь целовался? Хайтам поднял глаза от страницы, и на его лице не отразилось вообще ничего: ни удивления, ни смущения, ни интереса, просто пустое и вежливое внимание, с которым он обычно слушал профессоров. — Нет, — сказал он ровно, — а ты? — Тоже нет, — Кавех замялся. — Просто интересно стало. Мне недавно Нилу рассказывала, что её поцеловал парень с курса. Красавец по её рассказам, — младший выдержал взгляд и вернулся к книге, — только ты ей не говори. Я пообещал, что секрет. Эх... Она пообещала, что расскажет про него побольше, если начнут встречаться. Я вчера вечером сидел и думал об этом. Все такие взрослые уже, встречаются, а я какой-то ущербный. — Ты не ущербный, — сказал Хайтам всё тем же ровным голосом. — Отсутствие опыта в определённой области не делает человека ущербным, это просто означает, что у него ещё не было возможности этот опыт получить. Статистически это нормально для нашего возраста. Мы скорее правило, нежели исключение. Тебе не стоит беспокоится об этом. Сейчас у тебя на первом месте должна быть учёба. Кавех фыркнул. — «На первом месте должна быть учёба», — передразнил он. — Неужели тебе самому не интересно? Ты же любопытный, ты всё на свете хочешь изучить, а это — нет? Аль-Хайтам дочитал абзац, и когда Кавех уже подумал, что останется без ответа, то тот прикрыл книгу. — Мне интересно, но это не та область, которую можно изучить в одиночку по книгам. Для этого нужен партнёр, заинтересованный в том же. — Ну да, — Кавех отвёл взгляд и начал рисовать бессмысленные загогулины на полях, — партнёр. А где его взять-то? Не объявление же вешать на доске: «Ищу человека для практики поцелуев, требования: незаразный и без вредных привычек». Хайтам ничего не ответил, разговор угас. Они просидели так до закрытия библиотеки. Кавех вылетел пулей домой и в этот раз даже без предложения зайти за мороженым по пути домой. Ночью Хайтам не мог уснуть. Он лежал в своей постели и думал о том разговоре. Сам он ответил слишком сухо и старший, наверное, подумал, что ему неинтересно, хотя на самом деле он был бы не против. Если бы нужно было выбрать человека, с которым он хотел бы попробовать целоваться, то им стал бы Кавех. Это же было совершенно очевидно. Хайтам удивился, почему эта мысль не пришла ему в голову раньше. Они же оба не умеют, они в хороших отношениях, обниматься с Кавехом было не противно, а ещё у него была приятная кожа, следовательно губы тоже должны быть такими. Старший, судя по размышлениям аль-Хайтама, наверняка тоже был бы не против такого эксперимента, партнёра у него не было всё равно. Да и младший не заразный, и единственную вредную привычку есть шоколадные кексы бабушки за книгой он поборол ещё год назад. «Я хочу попробовать целоваться с Кавехом», — мысленно произнёс он в темноту, проверяя, как это звучит. Звучало странно. Он повторил это ещё раз. Потом ещё. На третий раз он почувствовал, как тепло разливается по всему телу, а губы сами собой растянулись в дурацкой улыбке, которую не получалось контролировать. Он уткнулся лицом в подушку, но улыбка не уходила. Слова всё равно наводили страх, поэтому Хайтам решил, что нужно побороть его. «Кавех, я хочу с тобой целоваться», — прошептал он в тишину комнаты. Стало жарко, а по телу пробежались мурашки к самым щекам. Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, представляя, как ему будет приятно, если Кавех позволит прикоснуться к губам. «Наверное, это как в фильмах, что бабушка смотрит, пока готовит пироги. Нужно было не фыркать, а смотреть и учиться». На следующий день он выследил старшего после занятий. Тот шёл домой один без привычной компании сокурсников. Вид у него был убитый. Он перекладывал из руки в руку свою вечно переполненную сумку, что каждый раз била его по бедру и тот отшатывался в сторону. Аль-Хайтам догнал его у восточных ворот и спокойно пошёл рядом. — Ты чего? — покосился на него Кавех. — Тебе разве не налево? — Я тебя провожу, — голос был таким же ровным, как всегда, но внутри всё дрожало. Ведь он до сих пор не придумал, как начать разговор, а все заготовленные фразы казались глупыми и неестественными. «Привет, хочешь поцеловаться?» — нет, ужасно. «Я сегодня прочёл, что поцелуи вызывают дофамин» — как-то по-ботански. «Кавех, я хочу быть твоим партнёром» — звучит как предложение открыть совместный бизнес. Он чуть сжал зубы. — Я хотел поговорить о вчерашнем. — О вчерашнем? — Кавех нахмурился, пытаясь вспомнить, что такого важного случилось вчера. — Ты про деепричастия будущего времени, которые мы обсуждали за ужином? — Нет, — он остановился, старший последовал примеру. Они стояли посреди улицы, залитой вечерним солнцем, мимо шли прохожие, где-то лаяла собака. Хайтам смотрел вниз на муравья, ползущего по трещине в асфальте, и на несколько секунд сосредоточился на нём. — Ты спросил меня про поцелуи. И я подумал, что если бы мне нужно было выбрать партнёра, то я бы выбрал тебя. За эти пару секунд молчания аль-Хайтам уже успел пожалеть, что открыл рот, потому что это прозвучало ужасно, ещё хуже, чем он репетировал мысленно, и сейчас Кавех точно рассмеётся или скажет, что он странный, или просто уйдёт, и тогда он останется стоять тут один со своим позором. Нужно было побольше почитать. В следующий раз он точно постарается лучше. Вот бы ещё был бы второй шанс. Старший издал какой-то странный сдавленный звук, и когда Хайтам поднял на него взгляд, то увидел, что тот прячет рот и нос за ладонью и смотрит на витрину соседней лавки. — Ты серьёзно? — он поперетоптывался на месте. — Ты хочешь целоваться со мной? — Я хочу научиться, — поправил Хайтам, хотя внутри себя понимал, что это не совсем точная формулировка, что он хочет... а как это вообще сформулировать в слова? Он хочет разделить первый поцелуй вместе с ним? Хайтам задумался, почему же именно Кавех. — Хорошо, — губы дрогнули в нервной улыбке, — а можно... — и тут же осёкся, потому что мимо прошла какая-то женщина с корзиной, и Кавех замолчал на полуслове, делая вид, что они просто обсуждают домашнее задание, — можно сейчас? Хайтам оглянулся по сторонам, и старший проследил за его взглядом: улица, люди, торговцы, открытое пространство, никакого укрытия, и идея целоваться прямо здесь была очевидно неудачной. Ветер донёс обрывок чьего-то разговора и звон колокольчика над дверью булочной. — Не здесь, — пробормотал младший, и его ум заработал с привычной скоростью, отодвигая смущение на второй план, — нам нужно помещение, где нас никто не увидит. Твои родители дома? Кавех замер, переваривая вопрос, а потом вдруг просиял и раскинул руки: — Мама работает допоздна! Она приходит только к восьми, а сейчас четыре. У нас есть несколько часов. Идём! Он схватил младшекурсника за рукав и потащил за собой. Хайтам на мгновение растерялся от резкого рывка и чуть не выронил сумку. Поймав её у самого асфальта, он задел локтем прохожего и пробормотал «извините». Незнакомец ничего не ответил и пошёл дальше, но аль-Хайтаму казалось, что все вокруг смотрят на них и всё знают. Что у них на лбах написано большими светящимися буквами: «ЭТИ ДВОЕ ИДУТ ЦЕЛОВАТЬСЯ». Они не сказали друг другу ни слова до самого дома. Кавех — потому что был излишне смущён, слова выходили бы из рта невнятно. Хайтам — потому что пытался вспомнить, чистил ли он сегодня зубы. Кажется, да. Или нет? Он провёл языком по зубам, пытаясь незаметно это проверить, и снова чуть не споткнулся о бордюр. Кавех машинально поймал его за локоть и тут же отдёрнул руку. Простое прикосновение через рукав, а его словно током ударило. Дом был небольшим, но уютным. Пахло деревом, мёдом, красками и жильём, в котором постоянно что-то мастерят. На подоконнике в гостиной выстроились в ряд горшки с цветами, а на вешалке в прихожей висела широкая соломенная шляпа, которая, видимо, принадлежала матери Кавеха. Он провёл Хайтама в свою комнату, быстро скинул с кровати разбросанные чертежи на стол, где и без того громоздилась гора бумаг, и замер посреди комнаты, явно не зная, что делать дальше. Взгляд младшего упал на прикроватную тумбочку, где среди карандашей и смятых фантиков лежал один носок, непонятно почему оказавшийся там. Хайтам поспешно отвёл глаза. Кавех сморщил лицо и издал сдавленный писк, пнув тумбочку ногой в надежде, что носок волшебным образом исчезнет. Он просто свалился на пол и остался лежать под ней. — Ну, — руки он зачем-то засунул в карманы, через секунду вытащил обратно, — мы пришли. Вот. Это моя комната. Мы одни. Что теперь? Аль-Хайтам стоял у двери и тоже не знал, что теперь. Теоретически он понимал, что нужно подойти ближе, наклониться и прижаться губами к его губам, но между теорией и практикой была пропасть. — Я думаю, нам надо сесть, — стараясь придерживаться своего образа, ответил младший, — стоя неудобно. И, наверное, надо сначала понять, — аль-Хайтам присел на кровать на расстоянии ладони от хозяина комнаты, — как правильно наклонять голову, потому что утром я читал статью о том, что большинство людей инстинктивно наклоняют голову вправо при поцелуе, и если оба наклонят в одну сторону, то столкнутся носами. Кавех уставился на него, а потом заливисто расхохотался, сгибаясь пополам. — Ты читал статью! — выдохнул он и сквозь улыбку добавил: — это так на тебя похоже. Младший отвел взгляд к двери. Это было так странно — сидеть на кровати вдвоём, зная, зачем они сюда пришли, и не имея ни малейшего понятия, как к этому приступить. Хайтам снял наушники и положил их на тумбочку, выравнивая дужки. Кавех стащил заколку и начал нервно крутить её в пальцах, пропуская зубчики между подушечками. Его волосы рассыпались по плечам светлыми прядями. Хайтам никогда не видел его с распущенными волосами так близко. Тут же вспомнил, как Кавех просит изредка проверить его прическу, и каждый раз младший боролся с желанием их потрогать. Он тут же запретил себе думать о его волосах и уставился на свои колени. — Давай попробуем, — сказал наконец старший, бросив заколку к наушникам, — и если будет ужасно, мы сделаем вид, что ничего не было, и пойдём пить чай. Договорились? — Договорились, — кивнул Хайтам. Они повернули головы друг к другу. Хайтам увидел его лицо отчетливей: этот скепсис в изогнутых бровях, этот румянец, заливший не только щеки, но и переносицу, и уши. Кавех был обворожителен в своём смущении, в том, как он старательно хмурился, чтобы скрыть страх. Веки сомкнулись, они ещё немного продвинулись навстречу друг другу, но слишком резко. Столкновение вышло неловким — лоб в лоб с глухим стуком. Старший охнул и отдернулся, потирая лоб, а второй зажмурился ещё сильнее — теперь уже от стыда. Их взгляды встретились: Кавех фыркнул, зажимая рот ладонью, и аль-Хайтам, к собственному удивлению, тоже издал короткий, вымученный смешок. — Ладно, — сказал старший, всё ещё поморщившись, — попытка номер один неудачная. Но не все же получается с первого раза?.. — Да, — выдохнул Хайтам и торопливо вытер ладони о штаны. Они потянулись снова, но теперь медленнее. В последнюю секунду перед тем, как их губы встретились, Хайтам успел заметить сквозь полуприкрытые веки, что Кавех зажмурился так по-детски, сморщив нос и сжав веки, что в уголках собрались крошечные лучики морщинок. А потом всё мысли исчезли. Это было… никак. То есть сначала никак. Просто тёплая, мягкая поверхность, прижатая к его собственной. Хайтам ожидал чего-то грандиозного, например, фейерверка, вспышки, удара молнии, как пишут в романах, которые он, конечно, не читал, но краем глаза видел в библиотеке. А вместо этого просто тепло. И ещё влажность, которой он не ожидал. Чужая влажность на его губах, и от осознания этого по телу пробежала странная дрожь. А что делать дальше, в романах, которые он не читал, написано не было. Кавех, кажется, тоже не понимал. Хайтам чувствовал нос, упирающийся ему в щёку, и его дыхание, бьющееся о его верхнюю губу неровными толчками. Он попытался сосчитать секунды. В статье говорилось, что поцелуй длится в среднем двенадцать секунд. «Раз», — отсчитал он мысленно. «Два», — губы Кавеха чуть дрогнули. «Три», — он почувствовал крошечную, едва заметную трещинку на нижней губе старшего, наверное, обветрилась на холодном ветру. «Четыре», — сердце заглушало мысли. «Пять». На счёте «шесть» Кавех отстранился и тяжело выдохнул. Хайтам открыл глаза (он и не заметил, что зажмурился) и увидел его пунцовое лицо с блестящими губами, с растерянными алыми глазами, которые смотрели куда-то в сторону, на гору чертежей на столе. — Ну, — начал Кавех, пряча пылающие щёки. Теперь, когда они наконец сделали это, встал новый вопрос: куда смотреть после? На губы — слишком интимно. В глаза — слишком пристально. В потолок? На тот злополучный носок на полу? Хайтам выбрал свои колени. Кавех выбрал потолок. Пальцы теребили край рукава, а колено мелко подрагивало. Он явно не знал, куда деть себя и свои руки, и свои мысли, и всё это разом. А потом Хайтам осторожно посмотрел на Кавеха. И старший, почувствовав этот взгляд, посмотрел на него в ответ. Они встретились на секунду, две, три. И обоих пронзило единым, сладким импульсом от макушки до самых кончиков пальцев. Оба отвернулись и расплылись в улыбках. — Ну, это как-то странно, как будто мы просто… прижались и всё, — старший поднёс пальцы к своим губам. — Я думал, это будет… больше, что ли. Как в театре, когда герои целуются, и музыка играет, и всё такое. А тут просто губы. Мягкие, кстати, — он осёкся, осознав, что говорит, и покраснел ещё сильнее. — В статье не было про движения, — признался Хайтам. — Там было только про наклон головы и про то, что в среднем поцелуй длится около двенадцати секунд. — Двенадцать секунд, — повторил Кавех, всё ещё похлопывая свои губы подушечками пальцев, будто не веря в происходящее. — Мы продержались меньше. Давай ещё раз. И теперь давайте попробуем... ну, не знаю... чуть подвигать губами? — он замялся. — Только ты... ты сначала, ладно? Они снова пододвинулись друг к другу. Старший слегка приоткрыл рот. Совсем чуть-чуть. Верхняя губа скользнула по верхней губе Хайтама. Младший вздрогнул и замер в ожидание. Молчаливое позволение придало Кавеху смелости. В конце концов, они исследователи, разве нет? Он попробовал ещё раз. Чуть сместился и мягко захватил верхнюю губу своими. Не всю сразу, а по частям: сначала один уголок, потом середину, потом второй. Он понял, что губам не хватает влажности, и на секунду отстранился, облизнув свои губы. Это вышло само собой, без мысли, просто тело подсказало, что так будет лучше. Хайтам в этот момент открыл глаза и увидел, как Кавех облизывается, и тут же зажмурился снова, потому что это зрелище было слишком личным что ли. Когда он вернулся, ощущение изменилось. Теперь его губы скользили легче и мягче, он снова захватил верхнюю губу аль-Хайтама, на этот раз чуть увереннее. Прикосновение стало более гладким и издался неприличный звук «чмок». Вместо стыда Кавех почувствовал странный трепет. Этот маленький, интимный звук уже значил, что они больше не просто «прижимаются губами», а целуются по-настоящему. Щёки Хайтама вспыхнули, жар растекся по лицу, будто он выпил горячего чаю в морозный день. Руки, лежащие на коленях, задрожали мелкой дрожью, которую он никак не мог унять, он сжал пальцы в кулаки, но это не помогло. Кавех его отпустил, и снова облизнул губы. — Это было... — Хайтам запнулся, подбирая слово. — Я хочу попробовать тоже. Наклонился, прижался губами и попытался повторить то же движение — захватить его губы и мягко сжать. Но он то ли перестарался, то ли неправильно рассчитал расстояние, потому что вместо того чтобы мягко сжать одну губу, младший приоткрыл рот слишком широко. Это было совершенно не так, как делал Кавех. — Прости... — проскулил тот. — Ты как будто пытался съесть меня. Мне кажется, надо целовать одну губу, а не весь рот сразу. Стыд накрыл волной и он опустил глаза, пальцы ещё сильнее сжались, спина округлилась — Я неправильно рассчитал, — сказал он тихо, — прости. — Не извиняйся, мы же учимся, — Кавех покачал головой, его голос стал мягче. — А может, мы просто неправильно сидим? Я видел в кино, как люди сидят и целуются по-другому. Они сидят лицом друг к другу. Хайтам обдумал предложение и пришёл к выводу, что с точки зрения геометрии поза имеет смысл — можно смотреть друг на друга без необходимости поворачивать голову. — В кино часто показывают вещи, которые на практике работают иначе, — заметил он, — но попробовать можно. Если будет неудобно, вернёмся к прежней позе. — Отлично! — Кавех тут же завозился, разворачиваясь всем корпусом и подтягивая под себя ноги. — Значит, садись вот так, лицом ко мне, и скрещивай ноги. Они начали перестраиваться. Это оказалось сложнее, чем Кавех ожидал. Он попытался скрестить ноги и одновременно подвинуться ближе, но его левое колено тут же стукнулось о правое колено Хайтама. — Прости, — сказал Кавех. — Ничего, — ответил Хайтам. Они попробовали снова. Кавех сдвинулся чуть левее, Хайтам чуть правее, но теперь им было неудобно тянуться друг к другу — расстояние стало слишком большим, и чтобы дотянуться губами до губ, пришлось бы наклоняться вперёд всем корпусом. — Если я подвину левую ногу сюда, — сказал Кавех, ёрзая, — а ты свою правую туда, то, может быть... Он переложил ногу, и их колени снова стукнулись, и Хайтам издал короткий смешок. — Мы как два йога, которые пытаются медитировать, но у них ничего не выходит. — Йоги из Инадзумы! — подхватил Кавех и вдруг расхохотался, запрокинув голову, и его смех был таким заразительным, что Хайтам тоже засмеялся, уже не сдерживаясь, и они сидели на кровати, скрестив ноги, стукаясь коленями, и смеялись. — Йоги вряд ли целуются во время медитации, — заметил Хайтам, всё ещё посмеиваясь. — А мы будем! — заявил Кавех. — Мы будем первыми в мире целующимися йогами. Давай, наклоняйся. Только осторожно, а то мы опять стукнемся. Они наклонились друг к другу, стараясь не задеть колени, но это было практически невозможно, но в моменте колени всё равно соприкоснулись. Кавех издал смешок прямо в поцелуй, и Хайтам поймал его, что чуть не засмеялся в ответ. Поцелуй получился коротким и кривоватым, потому что оба всё ещё тряслись от смеха, в итоге старший отстранился первым. — Не получается, — выдохнул он. — У меня ноги затекают, и я всё время думаю о том, как бы не стукнуть тебя коленом, и из-за этого не могу сосредоточиться на... ну, на процессе. — У меня тоже, — признался Хайтам. — Давай обратно, — предложил Кавех, распутывая ноги и вытягивая их вперёд. Аль-Хайтам наклонился и старший, ещё не усевшись толком, подался навстречу. Теперь поцелуй получился дольше и глубже. Они уже немного освоились и перестали бояться: губы приоткрывались сами, и казалось им обоим нравилось. Старший, осмелев, положил ладонь на чужое плечо и чуть сжал его. Хайтам повторил. У младшего начала кружиться голова — не только от нехватки воздуха, но и от переизбытка ощущений. Вдруг из горла старшего вырвался странный звук, средний между «ох» и «м-м-м». Кавех тут же отпрянул, зажимая рот ладонью, и глаза его стали огромными и испуганными. Его плечи напряглись, а свободная рука вцепилась в покрывало. — Прости, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Я не специально. Оно само... Я даже не понял, как это получилось. Это не... не странно? Не противно? Это вообще нормально?! Хайтам смотрел на него, собственное лицо горело, а сердце колотилось так, будто он только что пробежал три лестничных пролёта. Ему было трудно дышать ровно, но он заставил себя говорить спокойно, потому что видел, как Кавех испуган. — У меня тоже... вырывается. Внутри что-то происходит, когда мы целуемся, особенно сейчас. Я стараюсь это контролировать, но не могу. Думаю, это нормально. Наверное. — Хорошо, — промямлил Кавех, его лицо постепенно переставало быть испуганным. Он даже убрал ладонь от рта, хотя пальцы всё ещё дрожали. — Это нормально, — повторил Хайтам. Сам он не был до конца уверен — учебники по физиологии, которые он читал, такое не описывали. Но если реакция возникает у обоих, значит, её можно считать статистически нормальной, верно? А ещё ему отчаянно понравился этот звук, и он уже хотел бы услышать его снова. Но это он оставил при себе. — Я хочу понять, сколько мы можем так... — Кавех запнулся, подбирая слово, — ...целоваться, пока у нас не начнут вырываться эти звуки. Может, это просто от неожиданности было? Если я буду готов, то смогу контролировать? — Это проверяемая гипотеза. Старший наклонил голову чуть вбок и снова коснулся его губ. Захватил верхнюю губу Хайтама обеими своими, обхватив её всю, от уголка до уголка. Ощущение было слишком острым, и волна мурашек прокатилась от затылка вниз, по позвоночнику, до самой поясницы. Младший громко выдохнул носом. Кавех осмелел и надавил сильнее, начав мягко сминать её, сжимать и отпускать. С каждым движением он чуть втягивал губу Хайтама в себя. Верхние зубы едва касались её внешней стороны, и младший неосознанно схватился за чужое плечо, не рассчитав силу. Он сам не заметил, насколько сильно подался вперёд, вжимаясь в поцелуй и окончательно нарушив равновесие. Тело повело и аль-Хайтам почти навис над старшим. Кровать скрипнула. Кавех, не прерывая поцелуя, упёрся левой ладонью в матрас позади себя и медленно, осторожно выровнял их. Хайтам замер, его уши вспыхнули, а Кавех в этот момент чуть прикусил его верхнюю губу, отвлекая. Они прервались на секунду. Затуманенным взглядом Кавех посмотрел на Хайтама из-под полуопущенных ресниц, как будто только что проснулся и ещё не до конца понимал, где находится. Грудь его поднималась и опускалась часто, и младший, сам того не желая, проследил за этим движением: как блуза Академии натягивается на вдохе и опадает на выдохе. Он засмущался, заметив тоже самое за собой, и торопливо отвёл взгляд обратно к лицу. И тогда Хайтам, сам не зная, откуда взялась эта смелость (наверное, от того, как Кавех на него смотрел), чуть завернул голову влево и накрыл его рот своим. Теперь он был ведущим. Он попробовал обхватить уже знакомую нижнюю губу. Она оказалась чуть более пухлой, чем он ожидал. Хайтам осмелел и легко провёл по ней кончиком языка. Кавех издал свой тихий звук и поймал его верхнюю губу. Когда один сжимал, другой отпускал; когда один тянул, другой подавался вперёд. Всё это сопровождалось тихим, неловким причмокиванием. Кавех нежно мял губу круговыми движениями, а младший старался повторять, но у него получалось чуть более рвано. Старшему, кажется, нравилось и так. Он чуть улыбнулся в поцелуй. А потом Хайтам снова подался вперёд, но на этот раз ещё сильнее. Он прижимался ближе, пока его грудь не коснулась груди Кавеха. Собственное сердце колотилось так громко, что он не мог отличить его стук от чужого. Его левая рука упёрлась в матрас рядом с бедром Кавеха, удерживая вес. Кровать снова скрипнула. Робкая ладонь Кавеха скользнула по его щеке, не прерывая поцелуя. Большой палец погладил, а потом та же рука переместилась на шею. Тихий, сдавленный всхлип-выдох вырвался сам собой, Хайтам даже не понял, кто из них его издал, пока не почувствовал вибрацию в собственной груди. Они снова отстранились на короткую передышку. Их взгляды встретились. Хайтам заметил, как расширены зрачки у Кавеха, как румянец спускается на шею и теряется под воротом формы. Как приоткрыты его набухшие, мягкие губы с лёгким красноватым оттенком. «Я хочу сохранить эту картинку в памяти, — пронеслось в голове у младшего. — Хочу вспоминать её потом, когда останусь один». После короткой паузы Кавех снова взял в плен нижнюю губу Хайтама. Они вернулись к тому ритму, который нашли раньше. Он мял тонкую губу; её вкус был теперь уже знакомым, но от этого не менее волнующим. Младший сжимал ритмично, мягко, то усиливая давление, то ослабляя. Кавех чуть посасывал её, втягивая в рот и отпуская, втягивая и отпуская, от чего у младшего сладко кружилась голова. Снова раздалось тихое «м-м-м», которое передалось через губы, и Хайтам ответил тем же. Они оба тихо урчали в поцелуй, как два довольных котёнка, совершенно забыв о смущении. Сначала это было просто лёгкое давление внизу живота, которое Хайтам списал на волнение. Но с каждым причмокиванием в туалет хотелось всё больше, но как-то по-другому. В очередной раз отстранившись друг от друга, они тяжело задышали. По спине аль-Хайтама пробежала капелька пота, он потянул за ворот своей блузки. В комнате было не то чтобы душно. Окно было приоткрыто, и вечерний воздух потихоньку затекал внутрь, но им двоим определённо было жарко. — Жарко, — сказал он, дёргая воротник. — Мне тоже, — признался Кавех, обмахиваясь ладонью. — Я думал, это только у меня, я уже хотел окно открыть пошире, но боялся, что ты замёрзнешь. — Я не замёрзну, — сказал Хайтам. — У меня противоположная проблема. Я хочу раздеться. Кавех замер с поднятой рукой и уставился на Хайтама. Его щёки вспыхнули с новой силой. — Раздеться? — переспросил он. — В смысле... совсем раздеться? — Нет, — Хайтам покачал головой. — Не совсем. Просто снять верхнюю блузку. Под ней майка, это не неприлично. Даже в академическом уставе нет запрета на майки в особо жаркое время. Ты не против? Он осознал, что только что сослался на документы, и мысленно дал себе подзатыльник. Кто цитирует устав перед тем, как раздеться? Зачем он вообще это сказал? Теперь Кавех точно подумает, что он странный. — Не против, — раскраснелся старший, — тогда давай и я переоденусь. А то я как на экзамене вспотел. Хайтам мягко улыбнулся, старший ответил тем же и направился к шкафу, но на полпути остановился и резко обернулся. Его лицо выражало крайнюю степень смущения, и он выставил перед собой указательный палец. — Только ты не смотри! — выпалил он. — Я отвернусь, ты тоже отвернись. И не подглядывай. Клянись! — Честно, — сказал аль-Хайтам и отвернулся к стене. — Я не буду подглядывать. — Поклянись на чём-нибудь важном! — потребовал Кавех. — На своей библиотечной карточке! — Клянусь библиотечной карточкой, — торжественно произнёс Хайтам. — Вот это серьёзно, — уважительно пробормотал Кавех. — Ладно, верю. За спиной Хайтама послышалась возня. Старший открыл шкаф и что-то с глухим стуком упало на пол. — Ай! — раздался его голос. — Ну почему у меня всё всегда валится... Судя по звуку, это была стопка книг. Или папка с чертежами. Или и то, и другое сразу. Потому что старший тихо выругался, а потом начал что-то подбирать, и Хайтам услышал, как он бормочет: «Так, это не это, это вообще откуда, я думал я это потерял в прошлом семестре...» Затем зашуршала ткань. Он рылся в вещах, явно не мог найти то, что искал. Хайтам слышал, как он перебирает одежду, звук был похож на то, как мышь шуршит в коробке с бумагами. — Где эта дурацкая футболка, — бормотал Кавех, — я же её вчера стирал, она должна быть здесь, если только мама её не переложила... мама вечно перекладывает мои вещи, она считает, что у меня «творческий беспорядок», а по-моему, это просто дискриминация... а, вот она! Нет, это не она... а! Вот! Хайтам тем временем стянул блузку, сложил её на край кровати. Под формой у него была простая белая майка. Он подумал, что надо было, наверное, взять с собой сменную майку. Или хотя бы дезодорант. А что, если от него пахнет потом? Кавех заметит? Кавех уже наверняка заметил бы, если бы пахло. — Я всё, — сообщил он, всё ещё глядя в стену, — можешь поворачиваться, когда будешь готов. — Я ещё нет! — раздался нервный голос Кавеха. — Подожди. Не оборачивайся! — Я не оборачиваюсь. — Вот и молодец! Аль-Хайтам сидел лицом к стене и разглядывал небольшую трещину в штукатурке. Он не удержался и тихо фыркнул. — Ты что, смеёшься? — возмущённо донеслось от шкафа. — Нет, — сказал Хайтам, хотя его плечи подрагивали, — ты просто забавно переодеваешься. — Не смотри! — огрызнулся Кавех, но в его голосе тоже слышался смех. — Это всё потому, что я нервничаю! Из-за тебя! — Я не вижу тебя, — напомнил Хайтам. — Я смотрю в стену. Здесь трещина, кстати. Довольно большая. Тебе стоит сказать маме, чтобы замазали. — Трещина в стене, — пробормотал Кавех и через пару секунд добавил: — можешь поворачиваться. На нём была простая серая футболка, которая была ему слегка великовата, и мягкие домашние штаны. Рукава доходили почти до локтей, а ворот сползал набок, открывая ключицу. Его волосы, освобождённые от заколки, растрепались ещё больше, он выглядел взъерошенным, смущённым и каким-то по-домашнему уютным. Аль-Хайтам понял, что смотрит на него слишком долго. «Хайтам, ты позорище, — умолял сам себя. — Ты смотришь на него уже пятнадцать секунд. Шестнадцать. Семнадцать. Прекрати немедленно, это неприлично, он заметит, что ты тогда скажешь?» Отвести взгляд было выше его сил. Прежний образ Кавеха, образ вечно спорящего и хмурящегося старшего, рассыпался. Теперь младший его видел растрёпанным, в растянутой футболке, с влажными после поцелуев губами и зацепившейся за ухо прядью. — У тебя футболка... — начал он и осёкся, не зная как сказать. «Ты красивый». «Ты очень красивый». «Я не знал, что человек может быть таким красивым просто в футболке». — Пятно? Где? Я её только вчера надевал, честное слово! Ну, может, позавчера... — Она тебе велика, — закончил Хайтам. А про себя добавил: «И поэтому ты в ней выглядишь так, будто тебя нужно обнять и не отпускать». Кавех выдохнул, дёрнул плечом, и ворот снова съехал в сторону. Хайтам заворожённо проследил за этим движением. Взгляд старшего упал на плечи, открытые майкой, и он осёкся. — Ой. Хайтам нахмурился. — Что «ой»? — У тебя... — Кавех указал пальцем, потом осознал, что указывать пальцем невежливо, и поспешно убрал руку. — У тебя плечи. Я никогда не видел твои плечи. Он говорил быстро, сбивчиво, и последние слова почти проглотил. — Это обычные плечи, — голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало. — Такие же, как и у всех. — Нет, — Кавех покачал головой, и его щёки снова начали краснеть, — ну, да, обычные, но... они другие, чем я думал. Более... рельефные, что ли? Ты что, занимаешься спортом? — Не особо, — задумался младший. «Просто бабушка заставляла ходить в бассейн пару лет назад. И, когда читаю долго, выгоняет на улицу, а я от нечего делать катаюсь на велике». Он вовремя прикусил язык. Бабушка. Бассейн. Велосипед. Сейчас он выложит всё это, и Кавех решит, что он до сих пор живёт по расписанию первого класса. — Я ношу тяжёлые книги, — произнёс он наконец, это прозвучало настолько серьёзно, что он вскинул подбородок, — они, наверное, создают определённую нагрузку на мышцы. Это примерно, — он прикинул в уме и его брови чуть сдвинулись, — девять-десять килограмм. Если носить их каждый день, то мышцы адаптируются. Кавех моргнул раз, другой, а потом издал какой-то странный звук, лицо его сморщилось, он закусил губу, пытаясь сдержать улыбку, которая всё равно расползалась по лицу. — Ты... ты реально считал в уме? — выдавил Кавех. — Я видел, как у тебя глаза в сторону ушли! Ты прям сидел и высчитывал: «Так, полтора килограмма, умножить на три, плюс справочник...» Он опять засмеялся, смех этот был чуть громче. Его плечи тряслись, и ворот футболки сполз ещё ниже, он снова дёрнул его на место, но безуспешно. — Я просто умею считать, — сказал Хайтам ровно, и это только подлило масла в огонь. — Ой, не смотри на меня так! — взмолился Кавех. — Я сейчас успокоюсь. Честное слово. Просто дай мне секунду, и я перестану быть идиотом. Наверное. Он отнял руки от лица, сделал глубокий вдох, выдохнул, посмотрел на Хайтама серьёзно и снова прыснул, потому что серьёзное выражение лица в сочетании с его плечами и всей этой ситуацией вводило его в состояние, близкое к истерике. К тому же они сидели так близко, что он чувствовал теплый запах, исходящий от чужого тела, и это тоже не помогало сосредоточиться. — Прости, — выдавил он, всё ещё давясь смехом. — Я пытаюсь быть серьёзным, правда пытаюсь, но ты... такой дурак! — выпалил Кавех, последнее слово прозвучало так тепло и нежно, что оно значило что-то совсем другое. А потом он замолчал, закусил губу и посмотрел на Хайтама чуть прикрыв глаза. — Можно мне их потрогать? Хайтам секунду помолчал. Он не был уверен, зачем Кавеху трогать его плечо, но запрещать не хотелось. Если бы он спросил, можно ли трогать плечо завтра, и послезавтра, и вообще каждый день, он бы, наверное, тоже согласился. Это был исследовательский интерес, не более, сказал он себе. Но глубоко внутри он ликовал: Кавех хочет его потрогать. Он вспомнил, как бабушка ворчала на него из-за малой активности. Хайтам тогда закатывал глаза и спорил, что книги важнее. Сейчас он мысленно признал, что она была права, и решил, что вечером поможет ей с вязанием в знак благодарности. — Хорошо, — сказал он и вытянул руку, согнув её в локте под прямым углом. Он напряг мышцы, совсем слегка, просто чтобы они выглядели получше, и это было, наверное, глупо и тщеславно, но он ничего не мог с собой поделать. Кавех подвинулся ближе. Их колени соприкоснулись, и оба сделали вид, что не заметили. Он протянул руку и на секунду замер в нерешительности, его пальцы зависли в паре сантиметров от кожи. Затем он осторожно, едва касаясь, положил подушечки пальцев на плечо Хайтама. — Ого, — выдохнул он. — Оно... твёрдое. Ну, не как камень, конечно, но... чувствуется. Когда ты просто стоишь или сидишь, оно мягче, а когда напрягаешь — прямо бугор. Как на схеме в учебнике по анатомии. Слушай, а можно я посмотрю, как ты руку сгибаешь? Я хочу увидеть, как мышца движется под кожей. Хайтам сглотнул. Просьба была странной. Но Кавех смотрел на него с таким искренним, жадным интересом, что отказать было невозможно. К тому же, если честно, ему это нравилось до дрожи в коленях. Он разогнул и согнул обратно руку медленно, давая мышце перекатиться под кожей, и Кавех подался вперёд, едва не уткнувшись носом в его плечо. Кавех следил за движением мышцы, не обращая внимание на смущение. Его ресницы чуть подрагивали, а рот был приоткрыт, на нижней губе блестела слюна. Хайтам заметил это, потому что смотрел. Конечно, смотрел. По коже побежали мурашки, он испугался, что Кавех их заметит. Хайтам попытался незаметно отодвинуться на полсантиметра, но Кавех, увлёкшись, снова подвинулся ближе. — В учебниках по анатомии обычно схематичное изображение, — сказал он, потому что не придумал ничего умнее. — Потрясающе, — прошептал Кавех, и это слово было адресовано не Хайтаму, а куда-то в пространство, как будто он разговаривал сам с собой. — Смотри, как она перекатывается. Тут прямо видно, как пучок сокращается, а тут растягивается, — его пальцы скользнули чуть ниже, к середине плеча, ощупывая контур мышцы. Он делал это так сосредоточенно, что даже высунул кончик языка, как всегда делал, когда рисовал. — Это дельтовидная, да? Задний пучок? Или средний? Я вечно их путаю. — Да, — голос Хайтама дрогнул, когда старший нажал чуть сильнее. — С ума сойти, — Кавех легонько сжал мышцу, Хайтам рефлекторно напряг руку. — О, а тут прямо чувствуется, как всё сократилось. Идеально. Вот бы мне такие руки для референсов. — В каком смысле «для референсов»? — насторожился Хайтам. Он хотел бы спрятаться, или сбежать, или хотя бы перестать краснеть, но тело отказывалось слушаться. Или слушалось, но не хотело. — Ну, для рисунков. Я когда анатомию учил, всё по этим плоским картинкам... А тут живой человек, и всё так... анатомически верно. Светотень можно классно передать. С тебя отличные референсы получатся. Можно я с тебя порисую? Попозируешь мне? Хайтам почувствовал, как горят уши. Представил, что Кавех будет сидеть и разглядывать его часами, внутри сразу всё перевернулось. — Попозировать? — переспросил он. — В смысле, я должен буду сидеть неподвижно, пока ты рисуешь? А книгу можно будет взять? — Да, конечно. Я тебя в библиотеке сколько раз рисовал с ней, ты просто не замечал. Ты очень удобная модель, потому что сидишь часами неподвижно. У меня столько ракурсов... ой... — Кавех осёкся и покраснел так густо, что невольно задержал дыхание. Просто смотрел на него с тем самым нейтральным выражением лица, за которым никогда нельзя было угадать, о чём он думает. Молчание добило Кавеха окончательно. — Я не специально! — выпалил он, взмахнув руками так резко, что едва не задел лампу на тумбочке. — То есть специально, но не в смысле «следил за тобой», а в смысле «ты всегда сидишь в одном и том же месте», и свет там хороший, и ты не дёргаешься, а найти натурщика, который не дёргается, очень тяжело, и у тебя ещё профиль такой чёткий, нос милый, его рисовать одно удовольствие, то есть не удовольствие, а профессиональный вызов, и... я не маньяк, честное слово. Просто рисую. Он осознал, что чем дальше говорит, тем глубже себя закапывает, и резко заткнулся, прикусив язык в прямом смысле: зубы клацнули, и он поморщился. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но издал только невнятное «м-м-м» и закрыл обратно. Щёки его из свекольных стали почти пунцовыми, румянец пополз на ключицы, выглядывающие из-под сползающего ворота футболки. Он смотрел на Хайтама и ждал приговора. — И как получалось? — сказал он ровно с легкой улыбкой. Кавех выдохнул так шумно, будто его только что помиловали. Его плечи опустились, пальцы отпустили край футболки, он улыбнулся. — Ладно, — пробормотал он, всё ещё красный. — Я уже опозорился, так что терять нечего. Вскинул голову и посмотрел на аль-Хайтама с той самой смесью смущения и исследовательского азарта, которая появлялась у него перед сложным проектом. Только теперь к этому примешивалась отчаянная храбрость. — А... спину можно посмотреть? — выпалил он и тут же осознал, как это прозвучало. — Ну, мышцы спины! Там рельеф сложный! Их на схемах вообще не понять, а на живом человеке они прямо... читаются. И раз уж ты всё равно знаешь, что я тебя рисую... и раз уж ты не против... то, может, — он запнулся, зажмурился и выпалил на одном дыхании: — покажешь? Пожалуйста? Хайтам поколебался. Логика подсказывала, что в просьбе нет ничего особенного — спина и спина, — но внутри что-то сжималось и трепетало. Однако Кавех смотрел на него с таким отчаянным ожиданием, что отказать было невозможно. — Хорошо, — выдавил он. Он развернулся спиной к старшему, сгорбившись от неловкости. Спина Хайтама, обтянутая тонкой тканью майки, напряглась, лопатки обозначились резче, и Кавех увидел, как под кожей, чуть левее позвоночника, дёрнулась какая-то мелкая мышца. — Ты не сутулься, — раздался тихий голос сзади, — можно я... поправлю? — и, не дожидаясь ответа, ладони легли на выступы акромионов. Он машинально отметил анатомический ориентир, сквозь ткань майки чувствовалось, как под его руками младший мелко дрожит. Хайтам чуть сжал плечи и услышал, как старший сглотнул. Позвоночник стал прямой линией, лопатки сошлись ближе к центру, и теперь Кавех видел перед собой спину целиком — узкую, с пока что намечающимся рельефом мышц, проступающих под тонкой майкой. Тёплая ладонь скользнула между лопаток. Она была слегка влажной, по телу младшего молнией пробежала сильная дрожь. — Ты замёрз? Может, окно закрыть? — Я не замёрз, — прошептал Хайтам и повернул голову вбок. — Хорошо, тогда не двигайся, — продолжил Кавех. Его ладонь скользнула вверх, к шее, ведя по позвоночнику, проходя от позвонка к позвонку, будто он пересчитывал их. Большой палец наткнулся на выступающий седьмой позвонок и замер на нём, оглаживая крошечную косточку круговым движением: сначала по часовой стрелке, потом против. Тёплые пальцы двигались по чужой спине то надавливая, то поглаживая. Было так хорошо, что у младшего защипало в носу. В голове билась только одна мысль: «Он меня трогает. Кавех меня трогает. Архонты, пусть это не заканчивается». Ладонь Кавеха ушла в сторону, огладила левую лопатку, и вдруг Хайтам почувствовал прикосновение не одной руки, а двух. А в следующую секунду горячее тело прижалось к его спине. Плотно, всем корпусом, от плеч до поясницы. Кавех обнял его сзади, его подбородок лёг на плечо Хайтама идеально, как будто там для него было специальное углубление. Хайтам перестал дышать. «Он горячий, как печка. Как будто у него температура. Или это у меня температура?» — думал младший. Чужое сердце очень быстро колотилось в районе его левой лопатки. Ладони Кавеха осторожно погладили живот и легли на бока Хайтама поверх майки. Мышцы непроизвольно сокращались под пальцами. Он боялся вдохнуть, иначе бы потревожил бы его. Старший поскрёб подушечками живот Хайтама и издал расстроенный вздох, убрая руки. Тёплое тело отодвинулось, и спина ощущалась так же, как после пробежки. — Ну вот, — сказал Кавех с явным разочарованием в голосе. — Пресса пока, правда, нет. Мышцы спины отличные, а тут... не очень. Хайтам выдохнул. Сердце колотилось в горле. «Надо было не бросать бассейн. И велосипед не качает пресс. И книги тоже», — мысль была глупая, абсолютно нелогичная и совершенно детская. Он представил, как каждое утро, пока бабушка гремит сковородкой на кухне, героически делает скручивания на коврике у кровати. А потом Кавех опять попросит показать спину, опять обнимет, опять положит руки на живот и в этот раз он не разочаруется. В этот раз он скажет «ого». И, может быть, улыбнётся. И, может быть, не уберёт руки так быстро. Слово сорвалось раньше, чем Хайтам успел подумать: — Я... я накачаю его для тебя. Только в тишине Хайтам осознал, что ляпнул, и резко обернулся. Кавех сидел на кровати с выпученными алыми глазами и таким красным лицом, что, казалось, его сейчас хватит удар. А Хайтам, осознав смысл своей фразы, почувствовал, как кожа начинает гореть огнём. «Для тебя». Он сказал «для тебя». Зачем он это сказал?! — Простите, старший! — взвизгнул аль-Хайтам, взмахнув руками. — Я не это имел в виду! Я не подумал, что говорю! Простите! Он попытался сказать что-то ещё, но слова превратились в кашу. «Я просто хотел... то есть, если тебе нужно... для референсов», — бормотал он, всё больше запутываясь и краснея. Кавех смотрел на него, не отрываясь, в его глазах было что-то такое, от чего у Хайтама пересохло во рту. И тогда Кавех, вместо того чтобы ответить, рванулся вперёд и поцеловал его в щёку. Быстро, как клюнул. — Ой, — сказал он тихо. — Я хотел в губы. Промазал. Прости. — Ничего, — ответил Хайтам. Они замолчали. — Можно я ещё раз? — спросил он, и голос его дрожал, но он не отвёл взгляда. — Я хочу... можно я тебя ещё раз поцелую? Хайтам сглотнул. В горле пересохло так, будто он съел целую пачку крекеров без воды. — А тебе... нравится меня целовать? — спросил он тихо. — Даа-а, — протянул Кавех. — Ну... я не могу тебе отказать. И замер. Просто сидел неподвижно, глядя на Кавеха, который потянулся к нему. — Так неудобно. Я сейчас. Кавех неуклюже упёрся ладонью в матрас, промахнулся и случайно задел чужое бедро. Младший вздрогнул, но ничего не сказал. Старший завозился сильнее, устраиваясь, пока не сел вплотную. Матрас провалился под сместившимся весом. Одна его нога скользнула мимо, задев бедро и уйдя за спину младшего, вторая легла на чужи ноги, а пятка свисала с кровати. Низ его домашних штанов задрался, оголяя щиколотки. Хайтам для себя отметил, что у Кавеха очень тонкие лодыжки. Его волосы рассыпались и по чужим плечам и тёплые, мягкие губы коснулись его скулы чуть выше того места, куда пришёлся первый поцелуй. — У тебя кожа... очень тёплая, — пробормотал Кавех куда-то ему в ухо. Его дыхание щекотало, и по шее Хайтама пробежали мурашки. Он непроизвольно втянул голову в плечи и тут же обратно выпрямился, надеясь, что Кавех не заметил. И Кавех поцеловал его снова, но на этот раз в висок. Левый. Потом чуть выше брови. Хайтам услышал, как мягко приоткрылись и закрылись его губы. Потом в переносицу. Поцелуи были нежные и мягкие, осторожные и ласковые. Каждое прикосновение было чуть влажным и оставляло на коже быстро остывающий след. Сначала правая скула. Потом левая — ближе к уху. Потом кончик носа. Кавех замер на мгновение, и Хайтам услышал его тихий смешок, как будто он сам не верил, что делает это. — У тебя ресницы дрожат, — прошептал он. — Ты что, боишься? — Нет, — выдохнул Хайтам. — Не боюсь. Просто... продолжай, пожалуйста, — он хотел сказать «просто я не знаю, дышать носом или ртом, и мне кажется, я дышу слишком громко», но вовремя прикусил язык. Кавех продолжил. Он поцеловал его в лоб долгим, нежным поцелуем, от которого у Хайтама сжалось в груди. Так целовала его мама перед сном, когда он был совсем маленьким. Он помнил это, хотя думал, что забыл. Затем в правую бровь. Затем в левую. Его губы были сухими и горячими, и каждое прикосновение отдавалось глубоко внутри. Кавех поцелеловал его закрытые веки. Сначала правое. Губы мягко прижались к тонкой коже. Затем левое. Кавех задержался там чуть дольше. — Ты хмуришься, как профессор на экзамене, — прошептал он. — Это рефлекс, — пробормотал Хайтам. — Вот бы у тебя был рефлекс на ту милую улыбку, — задиристо добавил Кавех. — А? — Сейчас, — сказал Кавех и поцеловал его в подбородок. Как и ожидал старший, ямочка появилась, и он, не удержавшись, поцеловал её тоже. А потом продолжил: лоб, правый висок, скула, щека, подбородок, левая скула, левый висок — и снова лоб. Каждый поцелуй был чуть влажным и оставлял на коже быстро остывающий след. Лицо не просто краснело, а горело с каждым прикосновением. Уши пылали так, будто их приложили к раскалённой печной дверце. Если бы он сейчас посмотрел в зеркало, то, наверное, испугался бы собственного отражения. Но зеркала рядом не было, а Кавех, к счастью, не видел его лица. Тот целовал с закрытыми глазами, и Хайтам был ему за это безмерно благодарен. Тело перестало подчиняться мозгу. Это было странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Руки, только что лежавшие на коленях, нащупали поясницу Кавеха. Ладони легли на ткань футболки — мягкую, чуть влажную от пота, — туда, где позвоночник делал лёгкий изгиб, и замерли. Он почти не чувствовал этого прикосновения — как будто между его ладонями и спиной Кавеха проложили толстый слой марли. Тепло он чувствовал. А вот сами руки — нет. Кавех поцеловал его в правую скулу, по телу пробежала дрожь. Плечи дёрнулись сами собой. Было так хорошо, что он переставал понимать, где он. Границы размывались, таяли. Он не мог вспомнить, когда закрыл глаза. Может быть, в самом начале. Может быть, после первого поцелуя в лоб. Может быть, где-то посередине, когда губы Кавеха коснулись его левого века и стало слишком хорошо, чтобы смотреть. Но теперь он попытался увидеть лицо старшего, но не увидел ничего дельного — только смазанное пятно. То ли веки старшего мелькнули перед ним. То ли вздёрнутый нос. Или это вообще волосы, что щекочут периодически. Хайтам моргнул раз, другой, попытался сфокусироваться, но не смог. Глаза не слушались, будто он только что проснулся и ещё не до конца вынырнул из сна. Всё тело не слушалось. А потом резко горячая волна поднялась откуда-то из живота, прошла через грудь, через горло и ударила в глаза. Первая слеза скатилась по щеке, и он даже не сразу понял, что это. Просто почувствовал, как по коже ползёт что-то горячее и мокрое. Слеза доползла до уголка губ, и стало солоно. — Хайтам? — голос Кавеха прозвучал сверху. — Ты... ты плачешь? Младший хотел ответить «нет». Хотел сказать, что всё в порядке, но слова застряли в горле. В алых глазах, влажных и огромных, было столько нежности, что Хайтам забыл, как дышать. И вместо «нет» он выдохнул: — Мне... очень хорошо. Он замолчал и утёр нос тыльной стороной ладони. Шмыгнул. Звук получился мокрый и совсем не романтичный. Он тут же смутился и потянулся за платком, но не нашёл его. — Ты красный, — прошептал Кавех. — Ты весь красный. — Да, заметил, — выдохнул Хайтам. Он потрогал свою щёку кончиками пальцев. Она была горячей даже на ощупь. Мурашки, кажется, уже бегали друг по другу. А потом старший поцеловал его в мокрые веки. Губы собрали влагу, и Кавех тихо, почти неслышно, причмокнул. — Я тоже хочу, хочу почувствовать, что и ты. Поцелуй и меня, пожалуйста. Ещё минуту назад аль-Хайтам тонул в собственных ощущениях: непослушное тело, горящие щёки, слёзы, которые текли сами собой. Теперь спина сама собой выпрямилась, дыхание стало глубже, руки начали слушаться мозг. Он повёл плечами, разминая зажатые мышцы, и выпрямился всем корпусом, становясь устойчивее. — Садись удобно, — сказал он, и голос его звучал мягче, чем обычно, но внутри Хайтам паниковал. А вдруг у него плохо получится? А вдруг он сделает что-то не так? — и закрой глаза. Кавех послушно зажмурился. Хайтам подался вперёд и начал целовать его лицо. Он старался делать это так же, как его старший минуту назад: сначала лоб, следом скулы — сначала правую, затем левую. На левой скуле он чуть задержался и случайно оставил влажный след. Он мысленно обругал себя и чуть отстранился, чтобы проверить, не противно ли Кавеху, но тот не шелохнулся. Поцеловал нос — старший сморщился. Поцеловал подбородок — Кавех тихо вздохнул и чуть приподнял голову, открывая шею. Его тело едва заметно качнулось навстречу, подаваясь грудью вперёд. Хайтам целовал его лицо снова и снова, уже не по порядку, а хаотично, куда попадал. Один раз он случайно поцеловал Кавеха в крыло носа, и тот хрюкнул от неожиданности. Иногда он попадал в губы. Сначала случайно: хотел поцеловать в подбородок, но Кавех чуть повернул голову, и их губы встретились, на полсекунды, не больше. Хайтам замер, сердце пропустило удар, и он торопливо отстранился, чтобы поцеловать куда-нибудь ещё. Но потом он перестал делать вид, что это случайность. Губы Кавеха были горячими, чуть шершавыми по краям и нежно-влажными изнутри. Старший приоткрыл рот, и его губы раздвинулись, впуская верхнюю губу Хайтама чуть глубже. Он до этого момента ещё сомневался, ещё держал в голове какую-то спасительную мысль о том, что можно остановиться и сделать вид, что все происходящее делается из любопытства, а не из давнего желания, но точка невозврата была пройдена. — Ещё, — прошептал Кавех, — пожалуйста. Не останавливайся. Кавех издал сдавленный всхлип и чуть наклонил голову, открывая больше и явно указывая, куда надо. Спустя время до младшего дошло и он поцеловал его в шею. Пахло его парфюмом. Хайтам поцеловал ещё, уже чуть выше. Потом зацепил зону у уха. Когда Кавех издал очередной всхлип, пальцы Хайтама сжались, вцепившись в ткань его футболки. «Мягкая», — мелькнула мысль. «Ворот сполз опять, и ключица торчит...» Мысль оборвалась и он прикоснулся к ней. Старший вздрогнул всем телом и схватился за его плечи. И Хайтам, сам не понял как, сместился вперёд. Просто подался корпусом, и Кавех начал клониться назад, сначала медленно, а потом чуть быстрее. Матрас прогнулся под их общим весом. Его рука скользнула с плеча старшего, упираясь ладонью в сбившуюся постель. Не заметил, как колено проехалось по одеялу, сминая его в гармошку. Он вообще ничего не замечал — ни того, что они смещаются, ни того, что Кавех уже не сидит, а полулежит, ни того, что его вторая рука каким-то образом оказалась запутанной в светлых прядях. — Хайтам... — выдохнул он. Кавех чуть царапнул ногтями его плечо, у аль-Хайтама по спине побежали мурашки. Он прогнулся в пояснице, реагируя на прикосновение всем позвоночником. Ноги переплелись. Левое колено Кавеха прошло между бедрами младшего, а правая нога выпрямилась и переплела чужую голень. Ступни младшего запутались в складках одеяла. Все попытки Кавеха не упасть были тщетны. Одна его рука скользнула по плечу младшего и легла на шею, где волосы на затылке становились короткими и мягкими. Пальцы чуть дрожали. Вторая рука обняла спину Хайтама. Ладонь была тёплой, чуть влажной, и он чувствовал каждую напряженную мышцу. Объятие вышло немного неуклюжим от смущения. Поцелуи стали длиннее почти без передышек. Хайтам уже не успевал думать о том, правильно ли он всё делает. Один раз они столкнулись зубами и раздался неловкий «стук». Старший тихо фыркнул в поцелуй. Хайтам пробормотал «извини», но Кавех только мотнул головой и потянул его к себе снова. Хайтам то целовал его в шею, то губами задевал скулу, то снова возвращался к губам, задерживаясь там. Каждый раз, когда он возвращался к ним, Кавех встречал его чуть приоткрытым ртом. Смазанный поцелуй сменялся влажным. Снова спускался ниже, на этот раз к плечу — туда, где футболка сползла особенно сильно, оголяя кожу. Хайтам поцеловал это место, и Кавех издал звук, похожий на полувсхлип-полусмех, и его грудная клетка дёрнулась под чужими губами. Кавех попытался заплакать. Правда попытался. Он ждал того же потока, который накрыл аль-Хайтама. Он чувствовал, как что-то подступает к горлу, как щиплет в носу, как дрожат ресницы, но слёзы не шли. Он даже зажмурился сильнее, надеясь выдавить хоть слезинку, но в итоге только смешно наморщил нос. Когда Хайтам целовал его в щёки, случалось нечто странное. Щёки горели — они пылали так, что, казалось, на них можно приготовить яичницу. Но когда влажные, горячие губы младшего прикладывались к пылающей коже, старшему чудилось, что они не горячие, а наоборот — ледяные. Этот контраст пробивал его до дрожи, и каждый раз, когда Хайтам отрывался, чтобы поцеловать другое место, кожа на месте поцелуя начинала гореть ещё сильнее, будто мстила за краткую передышку. Кавех сжал майку Хайтама на спине, его таз непроизвольно подался вверх, ища контакта, а пятки заскользили по простыне, сминая её. Матрас под ним переставал быть твёрдым. Это было странное, ни с чем не сравнимое ощущение. С одной стороны, ему казалось, что он сейчас улетит. Но с другой стороны, ему казалось, что он проваливается. Он выгнулся дугой, отрывая лопатки от матраса, и тут же рухнул обратно, вжимаясь в постель. Он чуть приоткрыл рот, и его верхняя губа мягко зажала нижнюю губу Хайтама. Кавех издал сдавленный всхлип и чуть наклонил голову, направляя младшего к уху. Его бёдра сжали ногу не сильно, но ощутимо. Он тут же разжал колени, залившись краской ещё гуще. Сердце застучало быстрее. Кавех приоткрыл глаза. Просто чтобы убедиться, что он ещё здесь, что он не улетел и не провалился, что это всё происходит на самом деле. И первое, что он увидел, это руку Хайтама, которой он упирался в матрас рядом с его головой между волос. Рука была напряжена, а мышцы предплечья проступили под кожей. И без того горящие щёки вспыхнули с новой силой. «Архонты, спасибо! Я пропал. Я окончательно пропал». Он зажмурился крепче, но картинка уже отпечаталась в голове. Они целовались без слов уже, наверное, минут пять, или десять. Кавех дышал чересчур часто, и каждый раз, когда Хайтам отстранялся, он чуть подавался вперёд, догоняя его губы. Он углубил поцелуй, угол наклона изменился, нос упёрся в щёку. От запаха у младшего закружилась голова, как будто он выпил все детское шампанское. Кончик его языка задел кончик языка Кавеха, и мир на секунду остановился. Потому что вкус был не такой, как он ожидал. Не слюна, не та противная, чужая слюна, которую представляешь, когда думаешь о поцелуях с языком. Было кисловато, но приятно до дрожи. Кавех двинул языком, и один язык облизал второй, и прямо в голове Хайтама раздался неприличный звук так, что перехватило дыхание. Старший сжал бёдрами ногу крепче, теперь уже точно осознанно, и пальцы на ногах поджались. Одеяло окончательно сбилось в ком. Его рука на затылке младшего потянула его ближе, почти отчаянно, а вторая ладонь переместилась на поясницу, притягивая ближе. Между рваными поцелуями Кавех выдохнул слишком громко и томно. Горячий воздух прошёл прямо в рот Хайтама, и того прошило током. Он забыл про всё, что узнал сегодня в Академии. Он открыл глаза и застыл. Кавех лежал под ним, он вообще не помнил, как так произошло. Светлые волосы были разбросаны по подушке в полном беспорядке, в которых была запутана его рука. Он осторожно, боясь сделать больно, высвободил прядь из пальцев. Ярко-розовые припухшие губы с капелькой их общей слюны искали воздух. Щёки Кавеха горели лихорадочным румянцем. Ключица его была красивая, тонкая, с ямочкой над ней, и на ней блестела испарина — мелкие, как бисер, капельки пота, — и Хайтам вдруг осознал, что хочет провести по этой ключице языком, чтобы попробовать, какая она на вкус. Мысль была такой неожиданной и пугающе взрослой, что у него запылали уши. Грудь Кавеха под футболкой поднималась и опускалась часто-часто, и всё его тело ходило ходуном. И он смотрел на Хайтама из полуоткрытых век с выражением лица, которое можно описать только как «пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся». Кавех чуть приподнял подбородок, безмолвно прося поцелуя в шею. У Хайтама низ живота скрутило тугим спазмом. Ему снова захотелось выйти в туалет. Нет. Нет, нет, нет. Слишком быстро. Слишком много. Он не был готов. Он думал, что они будут просто целоваться. Ну, может быть, минут пять, максимум десять. А потом пойдут делать уроки или поиграют в приставку. Он не планировал, что его старший будет так смотреть на него, и так дышать, и так пахнуть. Мысль об обнаружении себя в таком состоянии была настолько стыдной, что Хайтама бросило в холодный пот. Он представил, как Кавех заметит, как он покраснеет ещё больше, как они оба не будут знать, что сказать, и от этой мысли его буквально подбросило. Он перевернулся. Его плечо задело плечо старшего, локоть чуть не попал ему в бок, и Хайтам пробормотал что-то невнятное и рухнул на спину рядом. Он уставился в потолок. Кавех, как только аль-Хайтам перевернулся, закрыл лицо ладонями, так что между пальцами остались только щёлочки для воздуха. Его лицо было мокрым от пота и, стыдно признаться, от слюны. Чужая слюна на подбородке, на щеках, в уголках губ. Он сжал ноги, колени прижались друг к другу, ступни скрестились. Всё его тело сжалось в комок, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь. Оба пытались отдышаться. Хайтам глубоко дышал носом. Он пытался думать о бабушке, о сравнительной лингвистике, о том, что завтра нужно вернуть книгу в библиотеку, о чём угодно, кроме того, что Кавех лежит рядом с ним, мокрый, красный, с припухшими губами, и дышит так, что заставляло его сердце биться чаще. Не помогало. Он начал перемножать в уме двузначные числа. Тоже не помогло. Кавех дышал ртом, его губы всё ещё горели от поцелуев. Не помогало. Он начал перечислять все картины, что задавали на завтра по истории искусств. Тоже не помогло. Кажется, он не помнит ни одной. — Хайтам? — прошептал он, не отнимая ладоней от лица. Хайтам не ответил сразу. Он всё ещё смотрел в потолок и пытался унять дрожь в руках. Дрожь была мелкая, противная, и он не мог её контролировать, как не мог контролировать сердцебиение и вообще всё, что происходило с его телом в последний час. Он сунул руки под себя, чтобы они не тряслись. — М-м? — выдавил он наконец, и получилось жалко, вопросительно, совсем не так, как он хотел. Хотел он сказать «да, Кавех» спокойным голосом, а получилось «м-м». — Ты в порядке? — Нет, — честно ответил он. И замолчал. А потом ради уважения добавил: — А ты? — Тоже нет, — выдохнул Кавех. Он чуть раздвинул пальцы и посмотрел на Хайтама сквозь щёлочку. — Но это... хорошее «нет». Очень хорошее. Хайтам повернул голову к старшему и вытянул руку. Она легла на одеяло между ними недалеко от бедра, но не решаясь потянуться и взять чужую руку. Одеяло сбилось под ними. В комнате было душно. Между пальцами пробивался румянец. — Ты сейчас очень красивый. Я не знаю, можно ли это говорить, но ты красивый. Мне всегда так казалось. Прости, что хватило смелости только сейчас. Его плечи дёрнулись, он прижал ладони к лицу ещё крепче. — Ты меня добиваешь, — прошептал Кавех, голос у него был такой, будто он сейчас расплачется или рассмеётся. — Я сейчас умру. Прямо здесь от смущения. — Не умирай, пожалуйста. Старший медленно отнял руки от лица и повернул голову к Хайтаму. Их взгляды встретились, на секунду оба замерли, не моргая. Широкая улыбка растянулась на пол-лица, что сердце младшего сжалось. Глаза у аль-Хайтама были зелёные. Не просто зелёные, а с красными крапинками у самых зрачков, как крошечные рубины, вкраплённые в листву. Кавех раньше замечал это, но тогда нельзя было разглядеть каждую деталь. Обычно эти глаза были подведены красными стрелками, но сейчас стрелки были почти стёрты. Только в уголках век остались смазанные бледно-розовые следы. Без них Хайтам выглядел не так строго. Исчезал этот вечный вид «я сейчас пойду сдавать экзамен и получу высший балл», и оставался просто мальчишка с растрёпанной чёлкой и слегка припухшими от поцелуев губами. Хайтам смотрел на него в ответ так открыто и внимательно, что казалось... «Кажется, мои чувства взаимны, — пронеслось у него в голове. — Кажется, да. Архонты, пожалуйста, пусть мне не кажется». Он протянул руку и накрыл ладонь Хайтама своей. Пальцы у младшего были влажными. Кавех легонько сжал их, не отрывая взгляда от его глаз. Хайтам обхватил чужие пальцы и моргнул. Одна чёрная ресничка, длинная и изогнутая, отклеилась от верхнего века и прилипла к нижнему, к влажной коже. В комнате было тихо. Слышно было только их дыхание и то, как ветер за окном шуршит листьями. Всё было так романтично, ровно как в романах, которые Кавех тайком читал под одеялом. А потом аль-Хайтам открыл рот: — А сколько времени? — спросил он, и его брови чуть сдвинулись к переносице. — Не поздно? Я потерял счёт времени. Кавех моргнул. В голове не укладывалось, как можно было спрашивать о времени сейчас, в эту самую секунду, когда можно было признаться в любви. — Ты сейчас серьёзно? — выдохнул он, но в голосе послышалась обречённая нежность. — А что? — аль-Хайтам чуть приподнялся на локте и уставился на него с таким искренним непониманием, что Кавех чуть не рассмеялся. — Я правда не знаю. У вас часы в коридоре, а здесь нет вроде. Кавех тяжело вздохнул. Он сел на кровати, свесил босые ноги на пол — доски приятно холодили разгорячённые ступни — и попытался встать. Попытался — ключевое слово. Ноги подкосились сразу же, как только он перенёс на них вес. Мышцы отказывались слушаться, и Кавех рухнул на пол с глухим стуком, едва успев инстинктивно выставить руки перед собой. Удар отозвался тупой болью в запястьях. — Старший! Ты в порядке? Что случилось? У тебя голова закружилась? Может, воды? — Нет-нет, — Кавех выставил ладонь, останавливая поток вопросов. — Я в порядке. Правда. — Но ты упал. — У меня просто... — он замолчал, подбирая слова. Щёки снова начали теплеть, — у меня ноги ватные от всего этого. Он неопределённо повёл рукой в воздухе, жест вышел скомканным, но охватывал он и смятую кровать, и сбитое одеяло, и самого Хайтама с его растрёпанными волосами и блестящими глазами, и всё то, что произошло за последний час. — Ватные? — переспросил Хайтам. — Да, не держат. Но мне... — Кавех усмехнулся и потёр голень, — мне нравится. Аль-Хайтам замолчал, переваривая информацию. Потом серьёзно кивнул, будто записывал в воображаемый блокнот: «После долгих поцелуев у людей бывают ватные ноги. Запомнить». Кавех видел это по его лицу — по тому, как чуть прищурились глаза и сдвинулись брови. У него было то же выражение, что на лекциях, когда он запоминал новый термин. Кавех тем временем предпринял вторую попытку встать. На этот раз он опёрся ладонями о матрас и поднимался медленно, как старик с больной спиной. Ноги слушались плохо, но хотя бы не подкосились. Он сделал шаг, другой — колени всё ещё дрожали, — но добрался до стола и посмотрел на часы. — Мы здесь... — он прищурился, вглядываясь в циферблат, — чуть больше часа. — Час? — аль-Хайтам сел на кровати, скрестив ноги. Красные искорки в его глазах блеснули в свете лампы. — Целый час? — Где-то так. — Я думал, минут пятнадцать, — пробормотал Хайтам, и его брови поползли вверх. Одна бровь была чуть выше другой, и это делало его выражение лица забавно-асимметричным. — Максимум двадцать. — Плохо считаешь, — выдохнул Кавех. В комнате повисла пауза. Старший смотрел на циферблат, но думал не о времени. Он думал о том, что младший, кажется, правда не понимает, что с ним происходит. Не осознаёт. Не отдаёт себе отчёта. Весь его аналитический ум, всё его хвалёное логическое мышление пасовали перед простым человеческим чувством. — Раз времени ещё много, — голос Хайтама вывел его из размышлений, — может, стоит попить чая? И успокоиться. Предложение было настолько практичным и настолько в духе Хайтама, что Кавех невольно усмехнулся. Чай. Успокоиться. Как будто чай мог унять то, что сейчас творилось у него внутри. «Всё-таки этот малый не осознаёт своей влюблённости», — пронеслось в голове у Кавеха. Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Или не заплакать — от умиления, от нежности, от какой-то щемящей жалости к ним обоим. — Чай — это хорошо, — пробормотал он, но тут же тряхнул головой и наконец-то дошёл до окна. Он распахнул створки настежь — резко, одним движением. В комнату ворвался прохладный вечерний воздух, пахнущий влажной землёй и скошенной травой. Кавех вдохнул полной грудью, чувствуя, как прохлада остужает горящие щёки, как ветер треплет волосы у висков. Он помотал головой — светлые пряди разлетелись в стороны, упали на плечи и спину, — и повернулся к младшему. — Нет. Давай в другой раз, — сказал он, и голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Мне нужно бы повторить историю искусств. Завтра семинар, а я ещё конспект не дописал. Хайтам кивнул. Он осторожно спустил ногу с кровати, явно запомнив неудачный опыт старшего. Его ступни — узкие, с длинными пальцами — коснулись досок пола, и он замер на секунду, прислушиваясь к ощущениям. Ноги были вправду словно вата: странное, незнакомое чувство, будто он заново учится ходить. Он сделал осторожный шаг, потом другой, держась рукой за спинку кровати. Стол был завален. Тетрадь по истории искусств нашлась под учебником по морфологии — конечно, в самом низу стопки, — и Кавех выудил её на свет божий с чувством маленькой победы. К ней прилипла обёртка от печенья, которое он ел ещё неделю назад. Кавех скомкал её и бросил в мусорную корзину. Мимо. Обёртка упала на пол, но поднимать её было лень. Хайтам чуть подождал, стоя посреди комнаты в одних брюках и переминаясь с ноги на ногу, привыкая к новым, странным ощущениям в конечностях. Кавех уже открыл тетрадь на нужной странице, поправил закладку, засушенный цветок падисары, подаренный кем-то на лекции, и сделал вид, что внимательно просматривает записи, хотя буквы плыли перед глазами, когда младший выпалил: — А второй урок будет? Кавех поднял голову. Аль-Хайтам смотрел на него с лёгким румянцем на щеках. — Да, — ответил он с хихиканьем, — я бы ещё потренировался с тобой. Хайтам расплылся в улыбке. Потом развернулся и подошёл к окну — проветриться. Ветер трепал его волосы, Хайтам чуть поёжился, но не отошёл. Кавех проводил его взглядом и снова уткнулся в тетрадь, но строчки расплывались перед глазами. Он пялился на дату «15 апреля» уже минуту, не понимая, что это такое. — Мне тебя до дома проводить? — спросил он. Хайтам покачал головой. Мотнул ею из стороны в сторону — решительно, как всегда, когда считал, что в нём сомневаются незаслуженно. — Я достаточно взрослый, старший. Сам дойду до дома. — Вот как старший, — отрезал Кавех тоном, не терпящим возражений, — я тебя и провожу. Перед самой входной дверью, в тёмной прихожей, освещённой только тусклой лампочкой без плафона, Кавех остановился. Он обернулся к Хайтаму, положил ладонь ему на плечо, немного наклонился — Хайтам всё же был ниже — и быстро чмокнул его в щёку. — Но на улице не целуй меня, — сказал он, отстранившись и поправляя ворот ветровки, — это неприлично. — Я понимаю, — сказал он. — Это нормы общества. — Именно. Кавех не знал тогда, что пройдёт всего несколько лет, и Хайтам без стыда и совести, без капли смущения будет расцеловывать его на глазах у всей таверны Ламбада, будучи изрядно пьяным. И что сам Кавех будет краснеть под смех их общих друзей. Но это будет потом. А пока — нормы общества. Всю дорогу до дома Хайтама они пытались говорить на отвлечённые темы. Кавех начал рассказывать что-то о семинаре по истории искусств, о том, что профессор опять задал конспект на три страницы, и что он, Кавех, половину терминов даже не понимает. Аль-Хайтам подхватил и начал рассказывать о сравнительной лингвистике, но каждые несколько секунд его взгляд соскальзывал с глаз старшего на его губы, и он замолкал на полуслове, теряя мысль. Один раз он вообще сказал: «И потом глаголы второго спряжения... ммм... в общем, они... ну, ты понял». Кавех не понял, но кивнул. У Кавеха было то же самое. Он смотрел ему в глаза и тут же замечал, как ветер треплет его чёлку. Улыбка сама собой разъезжалась по лицу, стоило им просто чуть дольше обычного посмотреть друг на друга, и Кавех прятал её, отворачиваясь к витринам магазинов. В одной из витрин он мельком увидел их отражение и быстро отвёл взгляд. Они выглядели как два дурака, которые идут по улице и улыбаются непонятно чему. У дома Хайтама их встретила бабушка. Она стояла на крыльце в своём неизменном фартуке, щурилась от вечернего солнца и, завидев их, тут же замахала рукой. — Внучки! — воскликнула она. — Кавех, иди-ка сюда, родной. Ужинать будешь с нами. Твоя мама, наверное, опять задерживается? Кавех хотел отказаться. Честно хотел. У него был конспект, семинар и вообще куча дел. Но от стряпни бабушки аль-Хайтама было отказаться тяжело. К тому же пахло из дома чем-то невероятно вкусным, кажется, запечённой картошкой с травами. У него аж желудок заурчал. — Да, — признался он. — Скорее всего задержится. — Ну вот и славно. Мойте руки и за стол. За ужином было уютно. Бабушка суетилась вокруг, подкладывала добавку — «Ты такой худой, Кавех, тебе надо больше есть!» — расспрашивала о том о сём. Кавех ел и почти расслабился, пока не прозвучал вопрос, которого он боялся: — Ну, и чем вы сегодня занимались? Кавех про себя уже начал молиться — всем Архонтам сразу и каждому по отдельности. Пожалуйста, только бы Хайтам не сказал ничего лишнего. Только бы он не добавил каких-нибудь подробностей. Не зря же он уже шестой год держит титул победителя «Умников и умниц» в Академии. Аль-Хайтам, не моргнув глазом, выпалил: — Учились. Кавех поперхнулся картошкой. Хайтам сидел напротив него, и свет от лампы падал прямо на его лицо, он выглядел до неприличия невинно. Как будто и правда весь вечер корпел над учебниками. Бабушка подошла сзади и потрепала их по голове, приговаривая: — Какие же вы молодцы у нас! Так и продолжайте. Учиться — это великое дело! Твой дед, Хайтам, всё говорил: «Знания — это единственное богатство, которое нельзя отнять. Сила — в науке». А вы у нас самые светлые умы! Дед бы вами гордился. Стремление к знаниям — это то, что возвышает человека, делает его сильнее. Так что продолжайте, мальчики. Кавех выдавил улыбку и кивнул. Если бы бабушка знала, какие именно «знания» они сегодня осваивали, её удар хватил бы прямо за столом. Но с каждой секундой, пока бабушка говорила, Кавеху становилось всё более стыдно, потому что она говорила с таким искренним воодушевлением, с такой неподдельной гордостью за их «стремление к знаниям». Хайтам же невозмутимо допивал чай, и по его лицу невозможно было догадаться, чувствует ли он хоть каплю угрызений совести. Судя по всему — нет. На десерт бабушка достала по шоколадке в синей обёртке, которую Хайтам любил с детства. Хайтам взял свою и тут же сунул в карман на потом. Кавех свою развернул, хрустнув фольгой, и закинул в рот, чувствуя, как шоколад тает на языке — сладкий, с ореховой крошкой. — Ну, мне пора, — сказал он, поднимаясь из-за стола и стараясь не шуметь отодвигаемым стулом. — Спасибо за ужин. Было очень вкусно. — Приходи ещё, — сказала бабушка, провожая его тёплым взглядом. — Ты всегда желанный гость в этом доме. Совсем как родной. В прихожей, где пахло старой мебелью и лавандой, Хайтам сам подал ему куртку. Кавех сунул руки в рукава, поправил воротник и обернулся. В тусклом, желтоватом свете единственной лампочки лицо младшего казалось особенно мягким. — До завтра? — спросил Кавех тихо. — До завтра, — ответил Хайтам. Кавех фыркнул и покачал головой, уже стоя на крыльце. Этот мальчишка даже не понимал, что влюблён по уши. Сидит такой важный, прямо всё говорит без намёков, всё у него по полочкам. А сам, наверное, даже не задумывается, почему у него сердце колотилось как бешено. Но ничего. Кавех может подождать.