Вкус первой грозы

В комнате тихо, но эта тишина — обманчивая, она плотная, как сироп. Музыка льётся из динамиков ноутбука, что-то атмосферное, с медленными синтезаторами и голосом, который кажется, будто поёт сквозь воду. Оливер давно уже не слышит слов — только обволакивающий фон, пульсирующий где-то на грани восприятия. Его рука двигается по бумаге почти автоматически. Задача по физике, которую ему скинул Кими. Скинул с таким видом, словно делает одолжение: «Олли, ты же умный, помоги, я вообще не понимаю, а учитель — зверь». Итальянец же развалился на кровати. На его кровати, застеленной серым покрывалом, на котором сейчас хаотично распласталось длинное тело в мешковатых джинсах и худи. Кими лежит на животе и держит телефон, экран которого мельтешит быстрыми кадрами шутера. Пальцы скользят по виртуальным кнопкам с ленивой привычностью — он играет не напряжённо, а так, словно это просто способ убить время, пока Олли страдает над его домашкой. Самое паршивое, что Оливер прекрасно понимает: его используют. Не со злом, а просто потому, что Кими привык, что Олли никогда не откажет. И это пугает, потому что Берман — альфа. Чёртов альфа с положением, с гоночным контрактом Формулы 1 на следующий год, с уважением в пелотоне Формулы 2. Он не должен быть чьим-то мальчиком на побегушках. Не должен сидеть вечером, когда за окном лениво гаснет небо (они сейчас в Челмсфорде, перерыв между этапами, и Кими приехал «потусоваться», хотя на деле просто оккупировал его личное пространство) и решать дурацкие задачи. Но он сидит и решает. Потому что дело не в долге, не в дружбе, не в чувстве ответственности. Дело в том, что Оливер Берман, серьёзный, собранный за рулём как никто другой, — по уши, до тошноты, до потери пульса влюблён в Кими Антонелли. И это знание стылое лежит где-то в грудной клетке, придавленное рёбрами, и он с ним ничего не может сделать. Только сидеть и строить из себя старшего, рассудительного, равнодушного. Друзья уже который месяц перебрасываются намёками. «Олли, вы как женатая пара», — смеётся Габи. «Когда уже?» — подмигивает Хаджар, хитро щурясь. Даже механики в боксах иногда обмениваются понимающими взглядами, когда видят, как Кими цепляется за рукав Олли, когда они вместе идут к моторхоумам. Слухи ползут сами собой: альфа и омега, вместе проводят столько времени, удобно ведь — никому не нужно ничего объяснять, никто не лезет с расспросами, потому что всё и так «очевидно». Олли иногда ловит себя на мысли, что с радостью сделал бы эти слухи правдой, но глотает эту мысль, заталкивает глубже, потому что боится спугнуть. Оливер отрывает взгляд от тетради и оглядывается назад через плечо. Кими не изменил позы. Телефон всё ещё в руке, пальцы бьют по экрану, и что-то там стреляет, взрывается. Младший хмурится, когда проигрывает, и его губы — полные, капризные — складываются в обиженную линию. Олли замечает, как дрожит ресничная тень на его скуле, как выбившаяся прядь тёмных волос падает на лоб, и сердце делает тошнотворный кульбит. Он заставляет себя отвернуться обратно к задачам. Как я докатился до жизни такой? — думает он беззлобно, почти привычно. Ответ приходит мгновенно, как всегда: ты любишь его, вот и докатился. Последний час воздух в комнате какой-то странный. Оливер чувствует это краем сознания: будто атмосфера сгущается, становится вязкой, приторной. Он думает сначала, что просто забыл проветрить — солнце в этом году нещадно парит, даже ближе к вечеру. Он тянется к бутылке воды, делает глоток, возвращается к расчётам. Но фоновая тревога, глухая и непонятная, уже зацепилась за что-то внутри, а он пока не может понять — за что. Кими снова проигрывает. Телефон с глухим стуком падает на подушку, и итальянец раздражённо выдыхает, полный досады и недоумения. Он таращится в потолок пару секунд, пытаясь проморгаться, потому что зрение вдруг стало плыть — края предметов расползаются, будто он смотрит сквозь мутное стекло. Пальцы покалывает. Он трет глаза тыльной стороной ладони, но это не помогает. «Чёрт», — шепчет он себе под нос. Голос звучит глухо, чужеродно. Тело начинает нагреваться изнутри, как будто под кожу залили тёплый воск, и он медленно растекается по венам, заполняя каждую клетку. Сначала Кими списывает это на духоту — наверное, Олли просто жадничает с кондиционером. Но жар не уходит. Он усиливается, поднимается от живота к груди, к шее, и Кими вдруг понимает, что ему физически трудно лежать неподвижно. Он переворачивается на живот и утыкается носом в подушку Оливера. Запах. Боже, этот запах. Он вдыхает неосознанно, рефлекторно, и лёгкие наполняются чем-то древесным, терпким, со сладкими нотами. Кими зажмуривается, и подушка кажется ему самым безопасным местом на земле. Он сжимает её пальцами, притягивает ближе, вдыхает снова и снова, и каждый вдох — как укол тепла прямо в живот. Его бёдра дёргаются сами собой, инстинктивно. Он толкается в кровать — один раз, коротко, грязно, и его прошибает жгучей волной стыда, потому что это не было намеренно. Это тело само решило, что ему нужно трение, и Кими не может это контролировать. Он замирает, прикусывая губу. Сердце колотится где-то в горле. Что происходит? Мысли плывут, становятся липкими, как и воздух вокруг. Он знает эти симптомы. Читал о них, слышал от других омег, но никогда не испытывал сам. Не мог испытать, потому что у него ещё не было течки, и он уже почти смирился с тем, что он какой-то неправильный, сломанный, а все вокруг уже прошли через это в четырнадцать-пятнадцать. Ему семнадцать и он думал, что если не случилось до сих пор, то, может, и вовсе не случится. Врачи говорили «индивидуальные особенности», но Кими слышал в их голосах вежливое «что-то не так». Сейчас же всё так. Жар скручивается внизу живота тугой пружиной. Он чувствует, как на бёдрах становится влажно, и это последняя капля — паника накрывает с головой. Он не готов. Не сейчас. Не здесь. Не в комнате Олли, когда Олли сидит в трёх метрах и что-то пишет в тетради. Не с этим запахом, который кружит голову и заставляет скулы сводить от желания повернуться, подползти, уткнуться лицом в шею альфы и... Нет. Нет, нет, нет. Кими сворачивается эмбрионом, подтягивая колени к груди, и прижимает подушку Оливера к животу, будто это может унять то, что разгорается внутри. Его дыхание сбивается, становится рваным, грудь тяжело вздымается, и на лбу выступает испарина. Он не понимает, пахнет ли от него — обычно его феромоны лёгкие, яблочные, с озоном и далёкой грозой, но сейчас, он чувствует, они становятся густыми, маслянистыми, и если Олли учует... Но уже поздно. Оливер дописывает последнюю формулу и откладывает ручку. Задача решена, но мысли не в физике. Мысли там, где воздух вдруг стал плотным, почти осязаемым, и пахнет... пахнет Кими. Но не так, как обычно. Обычно запах итальянца — это что-то светлое, что щекочет ноздри и заставляет Олли ненадолго прикрывать глаза, запоминая, наслаждаясь украдкой. Сейчас же этот запах — яблоки, превратившиеся в сидр, озон, сгустившийся в грозовой фронт, влажность, которая не освежает, а душит, заползая в лёгкие липкими щупальцами и обвиваясь вокруг шеи удавкой. Оливер чувствует это на языке. Чувствует, как его собственные феромоны начинают отзываться, подниматься, расцветать в ответ. Он медленно оборачивается. Кими на кровати свернулся калачиком, лицо прячет — видна только макушка и плечи, которые вздрагивают от прерывистого дыхания. Тело мелко трясёт, и даже в полумраке комнаты Олли видит, как покраснела открытая шея, как волосы прилипли к влажному лбу. Оливер замирает. Мир перестаёт существовать за пределами этого зрелища. В голове — белый шум, сквозь который пробивается единственная, страшная, неизбежная мысль. У него началась течка. Прямо сейчас. В моей комнате, на моей постели. И он не знает, что делать. Потому что всё, чему учили, всё, что он читал, всё, что он слышал от старших альф — «будь нежен», «не навреди», «не пользуйся состоянием» — смешивается с древним, звериным импульсом, который вдруг проснулся где-то в основании позвоночника и завыл от предвкушения. Твой омега. В твоей постели. Весь твой. Но Кими не его. И сейчас Кими беззащитен — ни расписания, ни препаратов, ни блокировщиков, потому что он не ждал, что это случится. Оливер сглатывает. Сжимает руку в кулак так, что хрустят пальцы. В комнате тихо, только музыка всё играет — всё тот же призрачный голос, поющий сквозь воду, — и теперь это кажется издевательством. «Кими? — зовёт он, и голос осекается, ломается пополам. — Ты в порядке?» Вопрос идиотский, и он сам это понимает, как только слова срываются с губ. В порядке ли омега, у которого внезапно началась первая течка? В порядке ли Кими Антонелли, который три секунды назад вжимался бёдрами в кровать от одного только запаха подушки? Олли не ждёт ответа. Он медленно поднимается из-за стола. Движение даётся ему с трудом — не физически, нет, тело слушается идеально, мышцы напряжены и готовы к действию, — а внутренне. Словно он продирается сквозь кисель, сквозь собственные сомнения, сквозь липкую паутину запахов, которая затягивает его всё глубже с каждым шагом. Ноги несут его к кровати почти автоматически, но мозг работает на пределе: холодный, расчётливый, заглушающий рёв древних инстинктов, требующих одного — взять, пометить, вжаться зубами в загривок и не отпускать, пока омега не перестанет дрожать, пока не успокоится, пока не станет твоим, только твоим, навсегда. Оливер зажмуривается на секунду, стискивая челюсть до скрежета в зубах. Открыть окно. Сначала — открыть окно. Проветрить и сбить концентрацию феромонов. Дать Кими возможность прийти в себя, дать себе возможность думать. Он делает шаг в сторону — резкий разворот корпуса, и уже почти вытягивает руку к оконной раме, как вдруг его запястье перехватывают. Пальцы Кими смыкаются на его руке мёртвой хваткой. Так, что кости ноют под давлением, а кровь на секунду перестаёт течь ниже локтя. Хватка омеги, который проводит в спортзале больше времени, чем на трассе, который жмёт лёжа больше сотни, который шире в плечах, чем многие альфы в Формуле-2, и который в обычной жизни такой мягкий и ленивый, что Олли забывает об этой силе. Забывает до первого раза, когда Кими без напряга подхватывает его за талию и перекидывает через бедро в шутливой борьбе. Сейчас он не шутит. Сила, с которой Кими дёргает его на себя, не оставляет выбора. Оливер летит на постель и не успевает он сориентироваться, как его бёдра накрывает тяжесть чужого тела. Кими садится сверху, въезжая коленями в матрас по обе стороны от талии Олли. Горячий, до дрожи горячий, как будто у него внутри разожгли печь. Руки омеги придавливают его запястья над головой и теперь Оливер распят, беспомощный под этим пожирающим взглядом. И взгляд этот — чёрный, с расширенными зрачками почти до края радужки, влажный, безумный — обрубает последние якоря разума. Потому что в этом взгляде нет Кими. Нет того мальчишки, который смеётся, надувает губы от обиды, засыпает у него на плече во время долгого перелёта. Там — что-то первобытное, слепое, ведомое ритмом собственного тела, которое горит и требует. Феромоны ударяют в нос с новой силой. Оливер чувствует, как его собственный запах взрывается в ответ и это уже не просто отклик. Это диалог. Симфония, которую писали миллионы лет эволюции, и Олли — всего лишь инструмент в этих руках. Чёрт. Чёрт. Чёрт. «Кими, — выдавливает он из себя. Голос звучит чужим: низким, хриплым, срывающимся на рык в конце. — Остановись». Мольба? Приказ? Он сам не знает. Внутри всё рвётся пополам: одна половина хочет оттолкнуть, увести, спасти Кими от того, что он сейчас не контролирует, а вторая — вторая хочет перехватить инициативу, перевернуть, вжать в матрас и зарычать прямо в губы, чтобы омега понял: ты мой и никто тебя не спасёт, потому что я не отпущу. Кими его не слышит. Или слышит, но слова доходят до него в перевёрнутом виде, растворяясь в тумане жара и желания. Его бёдра начинают двигаться — медленно, неловко, но с каждым толчком всё увереннее. Он трётся о пах Олли через ткань джинсов, и даже сквозь два слоя одежды Оливер чувствует влажность. Смазка пропитывает штанины, становится теплее от трения, и это ощущение — скользкое, мокрое до неприличия — бьёт по мозгам с такой силой, что Олли на секунду теряет зрение. Перед глазами плывут белые круги, пока Кими стонет. Этот звук — высокий, прерывистый, отчаянный — врезается в память раскалённым клеймом. Антонелли никогда так не звучал. Олли слышал его смех, его ругань, его сонное мычание по утрам, когда Кими отказывается вставать с постели, но этот стон — смазанный, влажный, бесстыжий — это нечто за гранью. Голос итальянца вибрирует где-то в грудной клетке альфы, и собственная эрекция становится болезненной, невыносимой, вжимается в штаны, пока Кими продолжает двигаться. «Олли, — выдыхает итальянец, и язык заплетается так сильно, что слова превращаются в карамельную тянучку. — Orsacchiotto...» Он называет его медвежонком даже сейчас, когда его глаза застелены мутной пеленой, а тело работает на чистом инстинкте. И от этого прозвища, такого привычного, сердце Олли делает сальто. «Ты же поможешь мне?», — Кими склоняет голову набок, и линия его шеи — открытая, с бьющимся пульсом, покрывшаяся испариной — выглядит как приглашение, капитуляция. Как разрешение на всё, что Олли даже думать себе не позволял. Итальянский смешивается с английским, вытесняя его почти полностью и Оливер понимает каждое слово, потому что выучил этот язык ради него. Ради того, чтобы понимать, когда Кими разговаривает во сне. Ради того, чтобы знать, что значит взгляд, который мелькает в его глазах, когда они сидят слишком близко. Ради того, чтобы слышать сейчас это. «Давай, Ollie, per favore aiutami...» Карие глаза Кими совсем затуманились, в них только слепая, животная потребность. И Оливер понимает, что утро будет взрывным по многим причинам. Что сейчас он делает шаг, после которого не будет пути назад. Что он не сможет смотреть на Кими на следующей гонке, не вспоминая, как тот елозил на его бёдрах, мокрый, стонущий, просящий. Но он сдаётся. Олли подаёт бёдрами навстречу — один короткий, резкий толчок снизу, и Кими издаёт такой звук, что у Оливера сводит низ живота. Протяжное, сытое, утробное мычание — омега выгибается дугой, запрокидывая голову, и его горло — широкое, золотистое — кажется Олли самым красивым, что он когда-либо видел. «Кими, — Олли сглатывает, язык шевелится с трудом. — Освободи мои руки». Слова выходят мурлыкающими, сладкими, и Олли сам себя не узнаёт. Он никогда не позволял себе эту интонацию — вкрадчивую, успокаивающую, альфа-властную, но упакованную в мягкость. И Кими слушается мгновенно. Пальцы разжимаются, и Олли чувствует, как кровь с болью возвращается в кисти, как отзываются ушибленные запястья покалыванием. Руки омеги складываются на груди Оливера — маленькие, тёплые ладони, прижатые к сердцу, которое колотится как бешеное. Оливер не медлит. Он перехватывает инициативу — резко, но не грубо, перекатывая их тела так, что мир переворачивается. Кими оказывается на спине, тёмные волосы веером разлетаются по покрывалу. Олли нависает сверху, опираясь на локти, держа свой вес, чтобы не придавить — хотя Кими сильнее, но сейчас, в этом состоянии, он кажется хрупким. Ноги омеги обвивают его талию мгновенно, без команды, без мысли — чистое инстинктивное движение, чтобы не отпустить. Ступни скрещиваются на пояснице и Кими тянет его вниз, ближе, пока между ними не остаётся воздуха. Джинсы трутся о штаны, влажные пятна холодят сквозь ткань, и в этом ощущении есть что-то грязное, неправильное и одновременно самое правильное на свете. Лицо Кими в двух дюймах от его лица. Олли видит каждую веснушку на переносице, каждый завиток ресниц, трещинку на губе, которую итальянец вечно облизывает. Видит, как зрачки пульсируют — расширяются и сужаются, не находя фокуса. Кими мокрый. Зад омеги течёт так сильно, что смазка сочится сквозь ткань, собираясь на бёдрах, на джинсах, и Олли чувствует этот запах — сладкий, сводящий с ума. Он никогда не думал, что запах чужого возбуждения может быть таким. Может вызывать голод, настоящий, животный голод, от которого сводит челюсти и хочется кусать. Стон вырывается у Кими раньше, чем Олли успевает осознать, что наклоняется. Губы встречаются жёстко, почти агрессивно, потому что ни один из них уже не контролирует себя. Оливер целует жадно, хрипло. Язык Кими скользит ему в рот без сопротивления, и он чувствует вкус — сладкий, приторный, с нотками кофе, который итальянец пил час назад. Языки сплетаются в грязном, мокром танце, и мир сжимается до границ этой комнаты, до этого матраса, до этой точки, где два тела пытаются стать одним. Мозг Олли выключается окончательно. Больше нет мыслей о последствиях. Есть только он и Кими. Только жар. Только скользкие, влажные звуки поцелуя, только дрожащие пальцы, которые гладят его спину под футболкой, только бёдра, которые уже не толкаются, а вжимаются — ритмично, уверенно, призывая, умоляя. Войди в меня. Прямо сейчас, сделай что-нибудь, потому что я умираю. Кими отстраняется на миллиметр, чтобы вдохнуть, и его губы — распухшие, красные, блестящие от слюны — шевелятся в беззвучной молитве. Он что-то шепчет на итальянском, слишком быстро, слишком сбивчиво, и Олли не разбирает слов — только умоляющий надлом в конце каждой фразы. Руки Олли скользят вниз, к поясу джинсов Кими, и пальцы дрожат, путаются, не слушаются. Итальянец помогает — дёргает ткань, нетерпеливо, почти агрессивно, и треск расстёгивающейся молнии кажется оглушительным в тишине, нарушаемой только их прерывистым дыханием и всё той же музыкой, которая играет где-то на фоне. Берман замирает на секунду, глядя сверху вниз. Кими под ним — растрёпанный, влажный, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом — выглядит как запретный плод. Как то, чего он боялся хотеть. Как то, что никогда не должен был получить. И он всё равно наклоняется — ниже, касаясь губами. Это уже не тот неуклюжий, отчаянный поцелуй из предыдущего раза. Теперь в нём есть уверенность, есть голод, отточенный ожиданием, есть власть альфы, который наконец перестал бороться с собой и позволил себе брать. Губы Кими податливые, горячие. Итальянец стонет ему прямо в рот — высокий, срывающийся звук, который вибрирует на языке и спускается ниже, в живот, разжигая там новый костёр. Руки Олли скользят под толстовку младшего — ткань мягкая, тянется, и пальцы находят голую кожу, влажную от испарины. Олли ведёт ладонями выше, оглаживая каждый миллиметр, чувствуя, как мышцы живота подрагивают от каждого прикосновения. Под рёбрами — впадина, такая чувствительная, что Кими выгибается дугой, когда Олли проводит по ней костяшками. Потом — выше, и пальцы находят маленькие, твёрдые соски. Олли сжимает их — сначала осторожно, пробуя, а потом, когда Кими издаёт стон, более осознанно. Твёрже. Он катает их между подушечками пальцев, сжимает, чуть оттягивает, и итальянец под ним плавится, запрокидывая голову, разрывая поцелуй. «Dio...». Тихий стон срывается с губ Кими, тонкий и почти жалобный, и для Оливера это как стартовый пистолет. Он спускается губами к шее младшего — туда, где запах становится почти невыносимым, концентрированным, его. Пометить. Мысль возникает как импульс, как удар тока в основание черепа. Оливер вжимается носом в изгиб шеи Антонелли, вдыхая, и зубы сами собой обнажаются, оголяя клыки. Он кусает — не сильно, сначала почти нежно, просто обозначая границы. Кими вздрагивает и тихо мычит, и этот звук — разрешение, поощрение, приглашение. Олли кусает снова. Сильнее. Оставляет первый засос — багровый, влажный, наливающийся кровью прямо под ухом. Кими выгибается, подставляя шею, и Берман покрывает её всю: от челюсти до ключицы, оставляя дорожку из следов, тёмных и мокрых, каждый из которых кричит «мой». «Orsacchiotto...», — шепчет Кими, и голос у него ломается, потому что Олли в этот момент прикусывает место у самой яремной вены, и от смеси боли и удовольствия у омеги подкашивается разум. Британец спускается ниже. Он проводит по ключицам языком, целует впадину между ними, потом переходит на плечо. Там он задерживается дольше — прикусывает, зализывает, оставляет чёткий отпечаток зубов. Грудь Кими — идеальной формы, с твёрдыми сосками, которые уже ноют от прикосновений — тоже не остаётся без внимания. Олли берёт один в рот, обводит языком, посасывает, и итальянец хватает его за волосы, не то отталкивая, не то притягивая ближе. Под пальцами, сжимающими затылок Оливера, — напряжение, с которым Кими борется, проигрывает, сдаётся. «Олли... — выдыхает он, и в этом имени — вся вселенная. — Ti prego...». Оливер не может задерживаться надолго, потому что Кими вжимается своим задом в его пах, через джинсы, через ткань, и даже так Олли чувствует, как сильно омега хочет. Олли отрывается от груди нехотя, с влажным звуком, и спускается ниже. Вниз по животу — по дорожке тёмных волос, которая ведёт туда, где скрывается самое сокровенное. Он целует впадины тазовых костей, проводит языком над боксерами, и Кими дрожит, всхлипывая, сжимая простыню в кулаках. Олли оказывается между его бёдер. Разводит их шире — колени Кими разъезжаются на простыне, открывая всё, что Оливер хочет увидеть. Боксеры итальянца — тёмные, дорогие, облегающие — спереди ещё более-менее сухие, но сзади... сзади огромное пятно, пропитавшее ткань насквозь. Смазка сочится насквозь, капает на покрывало, оставляя тёмные, неприличные разводы. В комнате пахнет так, будто они уже всё сделали, хотя ещё даже не начали. Оливер сглатывает. Руки дрожат, когда он цепляется пальцами за резинку. «Можно?», — шепчет он, глядя снизу вверх, и в этом вопросе — последний оплот здравого смысла, который всё ещё теплится где-то на задворках сознания. Вместо ответа Кими сам приподнимает бёдра, помогая стянуть последний барьер. Ткань скользит вниз и Олли видит его полностью. Открытого, блестящего от собственной смазки, которая уже собралась на внутренней стороне бёдер и потекла дальше, на простыню. В полумраке комнаты его кожа кажется перламутровой. Взгляд Олли пожирает итальянца. Он не может насмотреться. Не может надышаться. Он замечает каждую деталь: как дрожат бёдра, как позорно и красиво течёт смазка, собираясь каплями внизу. В штанах его член дёргается так сильно, что становится больно, предэякулят уже пропитал бельё, но Олли не торопится. Он хочет попробовать. Он должен попробовать. Берман переворачивает Кими. Итальянец оказывается на животе — резко, неожиданно для себя самого, — и Олли ставит его на колени, не спрашивая разрешения. Бёдра широко расставлены, ягодицы приподняты, спина прогибается естественной, идеальной дугой — поза полного подчинения. Кими утыкается лицом в подушку, которая всё ещё пахнет Олли, и от этого запаха у него кружится голова. Оливер смотрит на него сверху вниз и замирает. Этот вид — Кими на коленях, раскрытый, мокрый, сжимающий в пальцах простынь — стоит всех гоночных побед, подиумов, контрактов в мире. Член в штанах пульсирует в такт сердцу, и Олли чувствует, как предэякулят пропитывает бельё окончательно, но он всё ещё не трогает себя. Сначала — Кими. Он опускается на колени сзади, устроившись между разведённых ног итальянца. Пальцы берутся за ягодицы — оттягивают их в стороны, открывая то, что раньше было спрятано. Сфинктер Кими блестит, сочится и приглашает, умоляя. Олли наклоняется. Первый контакт языка — лёгкий, пробующий — заставляет Кими вздрогнуть и выдохнуть что-то нечленораздельное. Смазка на вкус — сладкая, с горьковатым послевкусием, и Олли чувствует, как у него текут слюни. Он никогда не пробовал ничего подобного. Никогда не думал, что это может быть настолько вкусным. Яблоки и мёд, и что-то неуловимо-Кими, что хочется пить, впитывать, делать частью себя. Он проходится языком ещё раз — уже увереннее, шире, собирая влагу. Кими стонет в подушку, глухо, приглушённо, и его зад толкается назад, навстречу. Олли не выдерживает и язык проникает внутрь — плавно, потому что смазки так много, что сопротивления нет совсем. Стенки раздвигаются, принимая его, и они горячие, такие горячие. Он двигается вылизывая, пробуя на вкус изнутри, где ещё слаще, ещё гуще. Кими стонет громче, уже не скрываясь, его голос поднимается, срывается в хрип, когда Олли находит особенно чувствительное место и давит на него кончиком языка. Итальянец превращается в стонущее месиво. Бёдра двигаются сами — толкающиеся назад, насаживаются на язык, как на член. Руки не держат вес, локти подкашиваются, и Кими падает грудью на кровать, оставаясь на коленях, полностью отдаваясь этому бесстыдному, самому правильному ощущению быть вылизанным. В голове — пустота. И не просто пустота, а звонкая, чистая, благословенная тишина, в которой остаётся только одна мысль. Она пульсирует в такт движениям языка, повторяясь снова и снова, как мантра. Трахни меня. Трахни меня уже. Пожалуйста. Пожалуйста, я умоляю, хватит меня мучать. И часть из этого прорывается наружу — между стонами, между всхлипами, на ломаном английском, на родном итальянском, вперемешку, неразборчиво. «Per favore... Олли, пожалуйста... Ты нужен мне внутри... non posso più...». Олли отрывается со влажным, хлюпающим, неприличным в своей откровенности звуком. Он облизывает губы, собирая остатки смазки, и смотрит на то, что осталось от Кими — текущего, раскрытого, пульсирующего. «Ты такой вкусный, Кими, — говорит он, и голос его — низкий, хриплый, чужой. — Я мог бы вылизывать тебя часами». Итальянец поворачивает голову набок, щекой прижимаясь к подушке, и смотрит на Олли через плечо. Его глаза — карие, влажные, с расширенными зрачками, в которых отражается всё. В этом взгляде нет стыда, нет вопроса, нет сомнения. Только ожидание. Олли усмехается. «Мне кажется, — медленно, почти лениво, проводя пальцем по влажному входу, отчего Кими выгибается и всхлипывает, — тебя даже не нужно растягивать». И прежде чем Кими успевает ответить, Олли погружает в него три пальца. Резко и без предупреждения, на всю длину. Младший вскрикивает — высоко, тонко — и это не крик боли. Это крик облегчения, наконец-то, наконец-то что-то внутри, что-то большее, чем язык, что-то, что можно сжимать и чувствовать. Тело принимает пальцы мгновенно — без сопротивления, без спазма — и насаживается на них, двигаясь навстречу. Стенки обхватывают жадно, влажно, и Олли чувствует, как легко пальцы скользят внутри, как много смазки, как готов Кими. «Вот так, — шепчет Олли, двигая пальцами — раздвигая, растягивая, проверяя, как глубоко может зайти. — Видишь? Ты создан для этого». Кими не видит. Он слышит только биение собственной крови в ушах и грязный, влажный звук, с которым пальцы входят и выходят. «Ещё, — выдыхает он, не понимая, что говорит. — Олли, ещё...» Пальцы выходят. Тишина длится секунду — и по правой ягодице прилетает шлепок. Звонкий, резкий, оставляющий после себя пульсирующее тепло. Кими выгибается дугой — спина прогибается, ягодицы сжимаются, голова запрокидывается, — и из глаз брызжут слёзы от переизбытка. От того, что нервная система не справляется с таким количеством ощущений: жар, влажность, удар, стыд, желание, всё сразу, на пределе, за пределом. Оливер смотрит, как зад Кими призывно сжимается вокруг пустоты. Вход пульсирует, сокращается — словно умоляя, требуя наполнить. Кто он такой, чтобы отказывать своей омеге? Резкое движение — Олли стягивает толстовку через голову, ткань трещит статическим электричеством. Следом летят штаны, бельё, всё вместе, одним движением, потому что времени нет, потому что каждая секунда без него внутри — вечность. Член наконец высвобождается, ударяясь об живот, влажный от предэякулята, твёрдый до боли, пульсирующий в такт сердцу. Кими поворачивает голову и смотрит, сглатывая. Вид Оливера в этом состоянии — голого, раскрасневшегося, с разметавшимися светлыми волосами, с мышцами, напряжёнными как струны, с членом, направленным прямо на него — выжигает что-то внутри. Горло пересыхает, и Кими облизывает губы, не замечая этого движения, автоматически. Олли переворачивает его. Кими оказывается на боку, левая нога вытянута, а правую Олли подхватывает под колено и закидывает себе на плечо. Поза открывает его полностью — без стеснения, без возможности спрятаться. В этом положении он уязвим как никогда, и это будоражит. Головка члена касается входа. Кими чувствует тепло — пульсирующее, живое — и сам подаётся бёдрами навстречу, но не успевает, потому что Олли уже толкается. Медленно. Британец закусывает губу, глядя вниз, туда, где его член расталкивает влажные, податливые стенки, где они раскрываются перед ним, приветствуют его, обожают его. Кими стонет — низко, протяжно, в такт движению. На половине пути Олли срывается. Рык вырывается из его груди, и он толкается до конца одним резким, жёстким движением. Член входит полностью, упираясь куда-то глубоко, туда, где Кими даже не знал, что у него есть чувствительные точки. Итальянец вскрикивает. Перед глазами всё плывёт — комната расплывается в мокрых пятнах, свет дробится на миллион осколков, и Кими чувствует только наполненность. Как альфа заполняет его изнутри, как расширяет, как вжимается бёдрами в его зад, не оставляя зазора. Как правильно. Будто всю жизнь он ждал именно этого момента, именно этого тела, именно этого человека. Оливер наклоняется и целует его на удивление нежно — учитывая дикий, голодный блеск в глазах секунду назад. Губы касаются губ Кими мягко, почти благоговейно, языком проводят по нижней губе, даря передышку. Олли выходит — и толкается снова. Быстро. Жёстко. Ритмично. Он берёт темп сразу, без раскачки, вбиваясь в Кими так, что кровать скрипит и бьётся об стену. Каждый толчок — глубокий, до основания, заставляющий Кими подскакивать на кровати. Олли попеременно целует его — то нежно, то почти агрессивно, покусывая губы, — то кусает всё, до чего может дотянуться: шею, плечо, ключицу, место за ухом, оставляя новые следы поверх старых. Гормоны бурлят в крови, как лава. Пометить. Всюду. Чтобы каждый, кто посмотрит на него, знал. Чтобы никто не смел приближаться. Мой. Только мой навсегда. Олли припадает губами к уху Кими. «Моя омега, — рычит он, и голос его вибрирует, раскатывается по позвоночнику итальянца, спускается ниже, сжимает внутренние органы горячей волной. — Только мой». И у Кими внутри что-то щёлкает. Странное, покалывающее чувство в животе, что-то первородное, что-то на уровне генетической памяти. Он мой. Я хочу быть его. Полностью помеченный. Завязанный изнутри. Оргазм приближается — Кими чувствует его, как чувствуют приближение грозы: по тяжести в воздухе, по звону в ушах, по тому, как сжимается низ живота в ожидании разрядки. Но Олли выходит. «Что... — выдыхает Кими, и голос его срывается на жалобное мычание, потому что пустота после наполненности — это пытка. — Нет, не... зачем...» Одним движением Оливер садится на кровать, прислоняется спиной к изголовью, и Кими оказывается у него на бёдрах — лицом к лицу. Поза, в которой Кими чувствует себя обнажённым не только телом, но и душой. «Ну же, — Олли смотрит прямо в глаза, и в его взгляде — вызов, и желание, и что-то тёплое, почти нежное, тонущее в тяжести расширенных зрачков. — Покажи мне, насколько ты хочешь мой член». Руки ложатся на талию Кими — придерживают, но не направляют, не делают за него. Только ждут. Кими сглатывает. Опускает взгляд на член британца, твёрдый, влажный, пульсирующий. Он приподнимается на коленях — мышцы ног трясутся, потому что течка высосала все силы, — и медленно, очень медленно, насаживается. Головка входит легко — смазки столько, что Кими слышит влажный звук, — и он опускается дальше, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как член растягивает его изнутри, заполняет, как напоминает, насколько он пустой без этого. Когда Олли оказывается внутри до конца, Кими выдыхает — долго, со свистом. Олли под ним — божественно красивый. Растрёпанный, с прикушенной губой, с румянцем на скулах, с глазами, которые не отрываются от его лица. Кими наклоняется и целует его — тягуче, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не может сказать. Бёдра начинают двигаться. Сначала медленно в поиске ритма. Потом — быстрее, потому что Олли помогает, толкаясь бёдрами снизу, синхронизируясь, находя тот самый угол, ту самую глубину, от которой у Кими темнеет в глазах. В этой позе член входит ещё глубже. Каждый толчок — удар по простате, прямой, безжалостный, заставляющий Кими вскрикивать и хвататься за плечи Олли, чтобы не упасть. Ритм становится бешеным — они двигаются вместе, как единый механизм, как две половинки одного целого, которые наконец-то совпали. Кими чувствует, как оргазм подкатывает снова — на этот раз неумолимо, как цунами. «Олли... — выдыхает он сквозь стоны, и голос его — мокрый, срывающийся, умоляющий. — Дай мне свой узел. Пожалуйста». Он выпрямляется, прерывая поцелуй, и кладёт руку на живот. Там, где Олли внутри него. Там, где узел разбухнет и свяжет их вместе. Там, где, если повезёт, может зародиться новая жизнь. «Он так нужен мне внутри», — шепчет Кими, и в его глазах — не безумие течки. Там что-то другое, осознанное и желанное. Олли рычит так, что Кими чувствует вибрацию в грудной клетке, и его бёдра начинают двигаться с жёсткостью, которой не было раньше. Каждый толчок — грубый, глубокий, собственнический. Олли вбивается в него снизу, не давая передышки, и Кими знает — это то, о чём он просил. Это узел. Он чувствует, как у основания члена Олли начинает набухать, расширяться, застревать внутри, с каждым толчком всё сильнее, всё необратимее. Олли притягивает его к себе в поцелуй — не нежный, а почти жестокий, кусающий, — и одновременно рука скользит между ними, пальцы сжимают член Кими, поглаживают головку. Кими кончает первым. Вскрик разбивается о губы Олли, тело выгибается дугой, сжимается — всё сжимается, и он чувствует, как стенки его собственного тела обхватывают узел, ещё не сформированный до конца, но уже огромный, уже запирающий его, уже делающий своё дело. Оргазм накрывает и Кими теряет счёт времени, теряет себя, теряет всё, кроме ощущения наполненности. Олли замирает глубоко внутри. Узел набухает окончательно — в последний толчок, когда Кими уже кончил, но его тело всё ещё сжимается в судорогах. Берман кончает с тихим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в плечо Кими, и итальянец чувствует, как тепло разливается внутри — горячее, обильное, его. Они падают без сил. Кими сверху, всё ещё насаженный на узел, который не даёт им разъединиться. Его тело дрожит мелкими конвульсиями, по спине течёт пот, и он чувствует, как из глаз по каплям скатываются слёзы от того, что слишком хорошо. Слишком правильно. Разум Оливера возвращается медленно, как после нырка на глубину. Сначала — звуки: собственное дыхание, хриплое и рваное, сердцебиение Кими под ухом, которое постепенно замедляется. Потом — запахи: сперма, смазка, пот, смесь их феромонов, которая теперь пахнет не как два отдельных аромата, а как что-то третье, общее, их. Потом — ощущения: тяжесть Кими на груди, жар там, где они соединены, пульсация узла, который будет держать их вместе ещё несколько часов. Осознание приходит не сразу. И когда приходит — Олли чувствует, как кровь отливает от лица. Что я наделал. «Твою же мать, — вырывается из него вслух, глухо, обречённо. — Какой я мудак». Кими шевелится — медленно, с трудом, потому что тело ещё не вернулось ему в подчинение. Он поднимает голову с груди Олли и смотрит на него мутными, ещё затуманенными глазами. Брови сдвинуты — не понимает, не может собрать мысли в кучу после того, что произошло. «Кими, — Берман тараторит, и паника заливает его голос, делает его высоким, почти детским. — Прости, прости, я сейчас же побегу за таблетками экстренной контрацепции, я дурак, я... — Он сжимает лицо итальянца в ладонях, пальцы дрожат, прикасаются к горячей, влажной щеке. — Я не должен был, прости...» Кими смотрит на него долгую секунду. Потом его глаза проясняются — ровно настолько, чтобы в них мелькнуло понимание. И умиротворение. Какое-то странное, тёплое, почти сонное спокойствие. «Сомневаюсь, — говорит он, и голос его — сиплый, севший от криков, но спокойный. — Потому что мы всё ещё завязаны». Его бёдра чуть заметно двигаются, и узел отвечает тупой, ноющей болью, напоминая, что они — одно целое как минимум до середины ночи. Кими выдыхает и снова опускает голову на грудь Олли, туда, где сердце колотится как бешеное. Он кладёт ладонь на этот стук — чувствует, как рёбра поднимаются и опускаются, как под пальцами напрягаются мышцы от пережитого стресса. «Придумаем что-нибудь, — шепчет он, закрывая глаза. Усталость наваливается неимоверная, тяжёлая, как одеяло, в которое хочется закутаться с головой. — Не сейчас». Он прижимается ближе — носом в шею Олли, вдыхая его запах, который теперь смешан с его собственным. Кожа к коже, сердце к сердцу, тело в теле. Оливер обнимает его — осторожно, боясь причинить боль, — и утыкается носом в макушку. Тёмные волосы пахнут чем-то детским, шампунем с игрушечным клубничным ароматом, и это такое нелепое, обыденное, живое в этом хаосе. В комнате остаётся только тишина и они. Связанные. Уставшие. Напуганные. И одновременно — впервые за долгое время — целые.