Эльфийский сонет, или Ненавижу эльфов. Книга 2

Утренний тёплый ветерок проникает сквозь ставни открытых окон. Он дарит свежесть весеннего утра и обещает хорошую погоду на весь день. В небольшой комнате общежития Горьковского государственного института межрасовых отношений. На одной из кроватей мирно спала темноволосая девушка, а над ней мирно висел в воздухе кувшин с водой. Он наклонился, и тонкая струйка воды полилась ей на лицо. Она тут же вскочила и разразилась гневной тирадой: — Ларка, ты совсем озверела, садюга! У тебя вообще совесть где? — Если мы опоздаем на урок к Савелию Санычу, он нас с потрохами сожрет. Тебя-то уж точно, — усмехнулась Лариса. Её слова заставили окончательно проснуться. Стоило опоздать к Санычу на урок, и всё, тебе конец, он будет все пары смотреть на тебя как на врага народа, то и дело повторяя, что для дипломата пунктуальность важнее всего, что опоздание могут принять за неуважение.

* * *

Вероника открыла глаза и обвела взглядом комнату. Свежий ветерок доносил запахи цветов и трав сквозь открытые настежь окна. Легкие шторы голубого цвета колыхались в такт его дуновению. Она лежала на широком ложе, устеленном зелёным постельным бельём, и была в комнате совершенно одна. Нет, это не была комната в её любимом общежитии. Она закрыла лицо тонким одеялом: «Нет, только не это. Может, само рассосется», – тщетно надеялась она. Снова откинула одеяло, и комната была всё та же, со стенами, выкрашенными голубой краской, в той же квартире в общежитии для преподавателей Ласшилского университета магических технологий и экономики. Она нехотя встала с постели и подошла к раскрытому окну. На подоконнике лежала тетрадь в твердом крафтовом переплете, обвязанная розовой лентой с надписью на эльфийском. Она сразу подумала об светлом эльфе с серебристыми волосами и темным, словно бездна, взглядом, который час назад заканчивал писать витиеватым почерком последние строки, а после оценивающе взглянул на неё, удовлетворившись результатом, повязал на тетради ту самую ленту и покинул свою комнату в общежитии ЛУМИТЭ для светлых рас. Раннее утро встретило легкой прохладой. Небо только начинало светлеть, окрашиваясь в нежные оттенки розового и сиреневого. Воздух был свежим, напоенным ароматом росы и еще не прогретой земли. Безлюдный в это время парк пробуждался неторопливо. Ровные, утоптанные тропинки, казалось, вели куда-то вглубь зелени, приглашая к неспешной прогулке. Аккуратно подстриженные кусты обрамляли аллеи, их причесанные кроны создавали ощущение порядка и ухоженности. Вдоль дорожек раскинулись цветочные клумбы, где уже распускались яркие бутоны, обещая скорое пышное цветение. Высокие стройные деревья стояли ровными рядами, их густая листва наполненная летней зеленью. Под ними, на некотором расстоянии друг от друга, располагались простые, но удобные скамейки, ожидая своих посетителей. В центре одной из площадей мерно журчал фонтан, его струи, взлетая и падая, создавали завораживающий водный танец. Отголоски прохлады от его брызг приятно освежали. Проходя по тихому парку, Селериан немного волновался, хотя не понимал, откуда взялась эта тревога, ведь он всего лишь выполнял обещание, данное какой-то безухой. Да, он собирался подарить ей сборник своих сонет, но потом решил, что дарить стихи, частично написанные на эльфийском, не совсем прилично, и занялся переводом, и сегодня, встав, когда еще не забрезжил рассвет. И сейчас, медленно шагая по парку и восхищаясь его красотой, он всё гадал, как она отреагирует на его действие. Но почему его это так волновало, он всегда смотрел на безухих с пренебрежительной снисходительностью. Они были во всем неидеальны, от внешности до манер. И вдруг появилась она, словно ураган, сметая всё на своем пути. Её пыл, даже в какой-то мере агрессия, неподчинение устоявшимся правилам, которые устраивали всех, сначала возмутили эльфа, но потом всё чаще стали притягивать своей непохожестью на других, тем, что в любой ситуации не теряла самообладания, что готова была прийти на помощь любому, кто в этом нуждался, независимо от пола, возраста и расы. И тот проклятый спор с дроу — уложить её в постель. Да он и прикоснуться к ней не посмеет, хотя и очень бы этого хотел. Чем чаще он думал о ней, тем все чаще она становилась частью его сновидений, которые были в большинстве своем отнюдь не платоническими. И вот, сойдя с аллеи и миновав озеро, он вышел к общежитию для преподавателей. Он безошибочно узнал открытые настежь окна её спальни, направился к ним. Заглянув в комнату, он увидел её мирно спящую в своей постели. Селериан некоторое время полюбовался этим невинным зрелищем, затем положил тетрадь на подоконник с мыслями, что так даже будет лучше, тихо исчез.

***

Он сидел в мастерской, где пахло калёным железом. На нем был фартук из толстой кожи и рукавицы. Монотонное вращение точильного камня и сабля, от которой исходил сноп искр. Он жмурился, так как свет резал чувствительные к нему глаза. Эльф поднял оружие на вытянутой руке и посмотрел на него, проверяя его ровность и остроту. Удовлетворившись, он взял другой клинок и повторил процедуру. По мере работы он стал ощущать на себе чей-то внимательный взгляд. В конце концов это чувство стало доставлять неудобство, и он обернулся. В дверях кузни стоял малыш-дроу. Его янтарные глаза светились во мраке, как две полные луны. Короткие густые белые непослушные волосы. Холодок пробежал по его спине. У него были её глаза, глаза его матери, и в чертах лица угадывалось что-то знакомое. — Что ты делаешь? — спросил он. — Затачиваю оружие, — ответил Язолин, не сразу обретя дар речи. Он подошёл ближе, с любопытством глядя на сверкающий клинок. — Можно подержать? — спросил эльфёныш с горящим от восторга взглядом. Дроу развернул оружие к нему рукоятью и подал. Маленький дроу вцепился в нее двумя руками, но как только Язолин отпустил оружие, оно со звоном упало на пол, и как ни силился малыш поднять его, сил у него не хватало. Он зажмурился от натуги, его руки дрожали, но сабля не поднялась и на миллиметр. Рилинвар улыбнулся, приблизился к нему и аккуратно взял оружие из его рук. — Он слишком тяжёл для тебя и слишком велик, — сказал Язолин. Эльфёныш посмотрел на него, и в его янтарном взгляде мелькнула обида. — Вот когда немного подрастешь, лет через десять... двадцать, — говорил дроу, подняв его на руки, пытаясь успокоить. — Так долго, — печально вздохнул эльфёныш. — Не волнуйся. Время пролетит очень быстро, — говорил Язолин. Маленький эльфёныш посмотрел на него и тепло улыбнулся. — И тогда у меня тоже будет такой меч, как у тебя, и ты научишь меня им махать, — произнёс он. — Конечно. Ты будешь величайшим воином в Йорнультринане, когда вырастешь, — пообещал Язолин. Янтарные глаза эльфийского ребёнка восхищённо расширились. — Правда, правда, — взбудоражено залепетал он. — Правда, — ответил взрослый дроу. — Это будет завтра, — уточнил малыш-дроу. — Э-э-э... нет. Ты еще не вырастешь и не окрепнешь за такое короткое время, — попытался отвертеться Язолин, понимая, что каждое его слово загоняет его в ловушку невыполненных обещаний. — А если я буду много кушать, то завтра вырасту? — спросил, заглядывая ему в глаза. — Ну если и вырастешь, то только чуть-чуть, — сдался Язолин. Эльфёныш улыбнулся и обнял его за шею, прошептав ему на ухо: — Я очень люблю тебя. — И я тебя очень, — ответил ему дроу. Малыш не видел, как по щекам Язолина текли горькие слезы. Он вскочил с постели. На его обнажённом теле была испарина, как при высокой температуре. Дроу провёл по лицу рукой, вытирая влагу, так внезапно появившуюся на его белых густых ресницах. «Перестань же мучить меня. Я не забыл о тебе и никогда не забуду. Но в том нет моей вины, что я остался жить, а ты канул в небытие. Прости меня, мой мальчик, прости, если сможешь», – тяжело дыша, думал он. Язолин встал с кровати и подошёл к окну, отдернул тяжёлые шторы, что создавали полумрак в небольшой комнате общежития ЛУМИТЭ для темных рас, распахнул окно, впуская свежий воздух и просыпающиеся лучи солнца. Он отошёл в середину комнаты, начал разминать затекшие во время сна мышцы. Эльф сцепил руки в замок и поднял их над головой, прогнулся назад, потом наклонился вниз, прикоснувшись лицом к коленям, затем медленно сел на идеальный шпагат и склонился вперёд как можно ниже к ноге, затем прогнулся назад, демонстрируя гибкость своего тела. Внезапно он услышал возню на верхнем ярусе кровати, и из-под одеяла показалось сонное лицо Солтрана. Он некоторое время наблюдал за своим одногруппником, потом проворчал: – На тебя больно смотреть. Язолин закончил с разминкой, поднялся с коврика, лежавшего на полу, и, вскочив на свою лежанку, рывком сдёрнул с Солтрана одеяло. – Давай со мной на пробежку, – предложил Рилинвар. – Нет уж. В выходной предпочитаю оставаться как можно дольше в постели и предаваться ничегонеделанию, – ответил Мит'тар. – Как будто в другое время ты этим не занимаешься. Смотри, заплывешь жиром, и дамы и не посмотрят в твою сторону, – усмехнулся Язолин. – Вздор. Я за свою жизнь ни разу не видел тучного дроу, – возразил Солтран. – Ну так ты же станешь первым, – продолжал дразнить его Язолин. – Да ну тебя, – отмахнулся Солтран и, отвернувшись, снова залез под одеяло. – Ну как знаешь, – улыбнулся Язолин, надевая спортивный костюм. И вот через несколько минут он уже бежал в среднем темпе по пустой аллее парка. На его лице то и дело появлялась задумчивость, которая периодически возвращала его к его сну, который в разных вариациях повторялся в последнее время слишком часто. Может, это Ллос подает ему знак, может, его ждёт очередное нелёгкое испытание. Пробегая мимо озера, он заметил неясное движение. Это колыхались шторы знакомого ему окна. Тут к нему подошла темноволосая девушка и взяла что-то с подоконника. Он улыбнулся и, не раздумывая, направился к зданию. Вероника стояла у раскрытого настежь окна и собиралась уже развязать розовую ленту на тетради, как на подоконник, усевшись на него, запрыгнул дроу. Девушка отшатнулась от неожиданности и выронила тетрадь, которую тёмный эльф ловко подхватил. — Доброе утро. Знакомый почерк, — заметил Язолин, увидав надпись на обложке. – А тебе не кажется, что к тебе это не имеет никакого отношения? – раздражённо заявила она, выхватив у него из рук свой подарок. – Если Селериан таким образом хочет приударить за вами, то очень даже имеет, – произнёс он, не сводя с неё пытливого взгляда. – С чего это, позволь спросить, – начинала злиться Вероника. – С того, что я тоже хочу за вами приударить и конкуренции я не потерплю, – решил не скрывать своих намерений дроу. Он видел, как потемнел от негодования её взгляд. «Да он что, издевается?!» — закипала от негодования она. — Да ты... И вообще, почему ты не готовишься к занятиям? — нашла девушка законную причину возмутиться. — Помилосердствуйте, леди Вероника, сегодня же выходной, и к отстающим ученикам, в отличие от Солтрана, я не отношусь. Так что даже на дополнительные занятия мне идти не нужно, — ответил он, и его полунасмешливый взгляд очень ей не понравился. «Хочешь сказать, что от тебя так просто не отделаешься», — подумала Вероника, бросая на дроу неодобрительный взгляд. — Замечательно, тогда можешь продолжить то, чем ты там занимался... до этого, — скомкано подбирая слова, ответила она. — Вы меня выпроваживаете. Жаль, я бы мог составить вам компанию, — печально вздыхая, предложил Язолин. — Только не в такую рань, — отказалась Вероника, отвернувшись от него, пройдя вглубь комнаты, увеличивая между ними расстояние, будто находиться возле него было опасно, и он почувствовал её напряжение. — Usstan, tlu'th telhar' l'il alu'e, q'uen, — тихо произнёс Язолин. — Я не поняла, что ты сказал, — в замешательстве она обернулась к нему, но дроу уже след простыл. Через несколько минут он уже был в своей комнате в общежитии и толкал безмятежно спящего одногруппника. — Вставай, лодырь, а то на занятия опоздаешь! — говорил он, улыбаясь. Встреча с девушкой определенно подняла ему настроение. Он заметил, что, когда говорил о том, что имеет на неё виды, за её возмущением таился румянец смущения, а это означало, что если надавить на нужные рычаги, то у него всё получится. Она будет принадлежать ему, только ему. «Если бы она позволила к себе прикоснуться, я бы смог разбудить её тело, и тогда...» — затаив дыхание, думал Язолин, на мгновение погружаясь в сладостные мысли. Тем временем Солтран с недовольным заспанным лицом выполз из-под одеяла и посмотрел на Рилинвара как на злейшего врага. — И почему судьба так жестока. И почему я один должен страдать, — начал причитать он, пытаясь вызвать жалость и чтобы его наконец оставили в покое. — Потому что ты бездарь. Сколько раз я тебе объяснял принцип составления пентаграмм, но ты даже не стараешься понять, что я тебе говорю, — с укором говорил Язолин, а в его золотистом взгляде плясали весёлые искры. — Не моё это, — обиженно буркнул себе под нос Солтран, вылезая из кровати и спрыгивая с верхнего яруса на пол. — Хочешь, чтобы тебя отчислили и вернули домой? — поинтересовался Язолин, серьёзно глядя на него. Мит'тар вздрогнул и поёжился. Видимо, наказание за отчисление было не только моральным, но и физическим, после которого не каждый выживал. Язолин понял его без слов, так как хорошо помнил, что было с теми, кто проваливал задание. Пытки были прилюдными. Их ещё подростками сгоняли на небольшой площади, где к столбам приковывали тех, кто провинился. Их крики были слышны далеко за пределами дома Танца. И не каждый после наказания выживал. Провалившим задание лучше было не возвращаться, но за ними посылали бойцов дома Боли, и в таком случае итог чаще всего был один — смерть. — Ладно, если захочешь, потом ещё позанимаемся, — сказал Язолин, выводя Солтрана из тяжелой задумчивости. Тот согласно кивнул. Они взяли полотенца и прочие принадлежности и направились в душевой зал. После ухода Язолина Вероника прошла к кровати, села на неё, развязывая розовую ленту и снимая её с тетради. Было в этом что-то загадочное и притягательное, будто Селериан хотел посвятить её в какую-то тайну, которая будет известна только им двоим. Она медленно открыла тетрадь. На первой странице снова были надписи на эльфийском. «Видимо, это посвящение. Какая же красивая у эльдар письменность», — невольно подумала она. Открыв следующую страницу, она увидела ровные стихотворные строчки на межпланетном: Пройдёт хоть сотня лет, хоть двести. Такой, как ты, увы, не сыщешь. Твой образ в памяти навечно, Душа пылает, словно свечка. Пусть время мчится не спеша, Меняя всё вокруг, как прежде. Моя любовь, моя душа Навек с тобой, что в сердце нежно. Ты уникальна и прекрасна, Таких больше не будет, знаю. Ты в моем сердце вечно властна, Тебя безудержно желаю. Но вот прошла, и даже не заметишь. Пройдут века. Такой, как ты, не встретишь. «Ох, и за что мне это всё?» — раздосадованно размышляет Максимова, закрывая тетрадь, чувствуя, что это добром не кончится, а день только начинался. Начинался приветливо, с веселым гомоном птиц и шелестом травы, кланяющейся ветерку, благоуханием цветов и сиянием восходящего солнца.