гаснущий.

– Дюш, ты в последнее время какой-то поникший и выглядишь болезненно, всё хорошо? может к врачу сходим? – обеспокоенный Федя смотрел на блондина, сидевшего рядом. глаза Андрея были потухшими, губы неестественно бледными, а пальцы были постоянно холодными.  – Федь, ты накручиваешь себя, всё хорошо. я просто немного устал, неделя была трудная, сам понимаешь, – Федорович нежно поцеловал голубоглазого в нос, покрасневший от холода. – пошли посидим в нашей любимой пекарне? а то у тебя нос ледяной уже.  – пошли конечно, а то правда прохладно стало. парни просидели в обнимку на скамейке ещё минут 30, прежде чем пойти в их любимую кофейню.  любая посиделка в их любимом месте всегда заканчивалась хорошо. сегодняшний вечер закончился тем, что пара отправилась ночевать к Андрею домой. всю ночь они пересматривали их любимые фильмы, лёжа в обнимку.  под утро Андрей наконец уснул, уткнувшись носом в плечо Феди. тот бережно приобнимал его, боясь пошевелиться и спугнуть этот хрупкий момент покоя. но даже во сне блондин не выглядел отдохнувшим: он вертелся, трясся, бормотал что-то невнятное, а его дыхание было слишком тихим и прерывистым, иногда он всхлипывал. всё это время брюнет гладил Федоровича по голове, целовал в макушку и шептал что-то в роде «тише-тише, Дюшенька, я рядом, всё хорошо». когда первые лучи рассвета прокрались в комнату, Федя, так и не сомкнувший глаз, осторожно коснулся лба Андрея. тот был очень горячим, несмотря на то что в комнате было достаточно прохладно.  – температура.. посидели блять полчасика на скамейке, – выругался про себя Игнатьев, аккуратно встал и пошёл на кухню готовить любимому завтрак.   блондин проснулся от запаха панкейков. голова гудела, а каждое движение отзывалось тягучей болью в мышцах. Андрей с трудом разомкнул веки, щурясь от мягкого утреннего света. запах сладкого теста и карамели манил на кухню, но сил, чтобы просто сесть на кровати, катастрофически не хватало. – Федь.. – позвал он, но голос прозвучал так сипло и тихо, что сам Андрей его едва услышал. через минуту в дверном проеме показался Игнатьев. увидев, что Андрей проснулся, Федя быстро подошел к кровати, присаживаясь на край. – ты как себя чувствуешь, Дюш? кушать хочешь? я тебе завтрак приготовил, панкейки с карамелью и чай с малиной, температуру сбить.. – голова болит.. сильно.. извини, кот, испортил всё утро своими болячками. я не хотел тебя тревожить.  – с ума сошёл? зачем ты извиняешься? это же твоё здоровье, мне важно то, как ты себя чувствуешь, я же переживаю за тебя, поэтому забочусь. сейчас немножко покушаешь, выпьем жаропонижающее и будем отдыхать целый день, я с тобой останусь, если ты хочешь. – останься, пожалуйста, Федь, мне с тобой рядом намного легче. только отдыхать целый день не получится. родители же приехали, а приехали они всего на два дня, они позвали нас пройтись по магазинам и просто прогуляться. отказаться никак нельзя, сам понимаешь, мы давно с ними не виделись и, возможно, ещё столько же не увидимся. поэтому мы обязательно должны пойти сегодня. – блять точно, я забыл совсем, Дюш. не переживай, что-нибудь придумаем. пошли завтракать, а то остынет всё, – Игнатьев поцеловал блондина в горячие губы, помог ему встать и повёл на кухню.  вид заботливого Феди, который суетился вокруг него, вызывал в груди странную смесь вины и бесконечной нежности. когда Игнатьев вернулся с аптечкой, он помог Андрею сесть, подложив под спину вторую подушку, и аккуратно вставил градусник.  – 38,7. Дюш, зачем ты всегда до последнего тянешь то? так же нельзя делать, а вдруг это перерастёт во что-то серьёзное?  – Федь, ты преувеличиваешь, всё хорошо, обычная простуда, – блондин хотел добавить что-то ещё, но закашлялся.  – ну конечно, по тебе видно, что всё ОЧЕНЬ хорошо, – брюнет достал из аптечки жаропонижающее и дал его Андрею. – пей давай, здоровый ты мой.  Федорович послушно проглотил горькую таблетку, запивая её остывшим малиновым чаем. каждый глоток давался с трудом — горло словно кололо миллионом мелких иголок. он смотрел на Федю, который заботливо подкладывал ему лучший кусочек панкейка, и чувствовал, как сердце сжимается от невыносимой, жгучей вины. «обычная простуда», «просто устал» — повторял он про себя, словно пытаясь сам поверить в эту ложь.  на самом деле Андрей знал, что дело не в скамейке и не в холодном ветре. его организм медленно предавал его уже несколько месяцев. гематолог в областной больнице, тихие слезы матери на кухне, бесконечные рецепты на лекарства, которые он прятал в самой дальней коробке под кроватью — всё это было реальностью. лейкоз не спрашивал разрешения, он просто забирал его силы, оставляя взамен лишь бледность, синяки под глазами и вечный холод в пальцах.  все знали: родители, которые сейчас приехали «прогуляться по магазинам», на самом деле примчались, чтобы уговорить его на очередной курс химии. врачи знали. знакомые догадывались. не знал только Федя.  Андрей просто не мог. он видел, как Федя светится, когда строит планы на их общее лето, как он мечтает о поездке к морю, как он искренне верит, что у любимого Дюшеньки была «просто тяжёлая неделя». сказать правду = потушить этот свет. Андрей выбрал эгоистичный, но такой человеческий путь — подарить им обоим ещё немного времени в иллюзии нормальной жизни. — Федь, помоги мне найти тёплый свитер, пожалуйста, а то мне очень холодно, а я пока пойду умоюсь.  стоя перед зеркалом, пока Федя ушел в комнату искать вещи, Андрей посмотрел на своё отражение. из зеркала на него глядела тень прежнего Дюши. он достал из шкафчика капли для глаз, чтобы убрать красноту, и немного растер щеки, пытаясь вызвать хотя бы подобие румянца. *** прогулка по торговому центру давалась Андрею с колоссальным трудом. каждый шаг отдавался звоном в ушах, а яркие огни витрин расплывались перед глазами. Федя практически не выпускал его руку, чувствуя, как ладонь блондина становится то ледяной, то вновь лихорадочно горячей. Родители Андрея шли чуть впереди. они выглядели уставшими и печальными, и та фальшивая бодрость, с которой они приехали, постепенно сходила на нет, когда они видели, как тяжело сыну просто переставлять ноги. они решили присесть на скамейку возле фонтана. Федя отошел буквально на три минуты, чтобы купить Андрею бутылку воды. — Андрюш, — тихо прошептала мать, поправляя на сыне воротник свитера, — ты совсем прозрачный. мы говорили с лечащим врачом утром... результаты плохие, Андрей. показатели падают. нам нужно немедленно ехать в стационар. если начнётся внутреннее кровотечение, мы просто не успеем. — мам, тише, — прохрипел Андрей, затравленно оглядываясь. — Федя не знает. пожалуйста, не сейчас... — как не знает? — отец Андрея, резко обернулся, его голос дрогнул от недоумения. — Андрей, это же рак крови! четвертая стадия! как ты можешь скрывать это от человека, который с тобой 24 на 7? он должен знать, что тебе осталось всего три месяца, если терапия не поможет! — три месяца? — едва слышно переспросил Федя, который именно в этот момент оказался у них за спиной.  — рак?.. — Федь... — Андрей попытался встать, но сил не было настолько, что он бы запросто мог упасть, если бы Игнатьев не подхватил его.  родители, поняв, что совершили страшную ошибку, в слезах отошли в сторону, давая им пространство. весь мир вокруг — шумные покупатели, музыка, суета — перестал существовать. остались только они двое. – почему ты ничего мне не сказал, Андрей? почему ты сказал, что это просто простуда? зачем ты заставлял меня верить, что всё хорошо? – голос сорвался на крик, в котором было больше отчаяния, чем злости.  на этом закончилась семейная прогулка.  *** в квартире стояла удушающая тишина. родители уехали в гостиницу, сказав о том, что утром заберут блондина, чтобы отвезти его в клинику.  Игнатьев сидел на краю кровати, закрыв лицо ладонями, и дрожал. Андрей сидел рядом с ним и гладил его по спине.  – прости меня, Федь, – трясущимся голосом прошептал Федорович. – я просто не хотел, чтобы ты смотрел на меня как на покойника. я хотел, чтобы мы счастливо проводили последние дни вместе, а не считали дни до моей смерти.  Федя поднял голову, его глаза были красными и опухшими от слёз.  – три месяца, Дюш? врач правда сказал «три месяца»?  Андрей тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле стоит ком.  – без пересадки – да. а доноров нет, Федь. мне становится хуже и хуже, врачи просто не успевают хотя бы как-то помочь. апрель, май и, может быть, июнь. врач сказал, что это край.  Игнатьев снова расплакался, уткнувшись в грудь блондина. он не мог принять тот факт, что тот весёлый, нежный и самый любимый Дюшенька, медленно умирает внутри.  – Дюш, я не смогу.. я не смогу без тебя. я не хочу тебя терять. мы найдём врачей, доноров, я сам готов стать твоим донором, Дюш, я отдам тебе всю свою кровь до последней капли. мне главное, чтобы ты был жив, я не смогу жить если тебя не будет со мной.  – Федь, посмотри на меня, пожалуйста, – Андрей поднял голову брюнета, взяв его за щёки. – давай не будем тратить оставшееся время на борьбу с неизбежным, давай проживём этот остаток счастливо. я не боюсь смерти, я боюсь, что ты запомнишь меня больным и обессиленным.  Федя обнял Андрея так крепко, будто боялся, что тот вот-вот исчезнет. Оба плакали сильно и долго, навзрыд, до икоты, до момента пока они просто не уснули от бессилия.  ***  через месяц Андрей умер.  врачи говорили, что он идёт на поправку, его состояние улучшалось, болезнь уходила в ремиссию, но одна ночь изменила всё.  той ночью блондин разбудил Федю громким бормотанием. он говорил что-то невнятное и время от времени дёргался. брюнет потрогал пылающий лоб Дюши, разбудил его и вызвал скорую.  врачи не успели. он умер прямо на руках своего любимого брюнета. остановка сердца.  Федя пытался пережить смерть любимого. ходил к психологам, психиатрам — никто не помог. единственным утешением стал алкоголь. только будучи пьяным, он забывал о смерти близкого человека.  ему часто снился тот вечер, где они сидели и плакали, строили планы на ближайшие три месяца, а потом его внезапная смерть. он часто ловил себя на мысли, что хочет тоже исчезнуть, раствориться, лишь бы больше не чувствовать этой мучительной тоски. но где-то глубоко внутри, за слоями боли и алкоголя, тлела искра, которая когда-то освещала его жизнь. и, возможно, однажды, эта искра сможет разгореться вновь, осветив дорогу из темноты. пока же Федя продолжал тонуть, держась за спасительный, но разрушительный якорь забвения…