Тёмные воды

      Внутренний дворик Пристани Лотоса. Поздняя ночь.       Хэ Сюань тяжело вздохнул, окинув взглядом пьяного юношу, тот что-то лепетал себе под нос, так, что и слов было не разобрать. Слёзы текли по его бледному лицу, не останавливаясь. Удивительно, как он ещё не выплакал всё.       Цзян Чэн склонился над озером и каждая капля, что стекала вниз по лицу, в конечном итоге не доходила до шеи и падала в воду. В отражении воды Ваньинь увидел бледного юношу, совершенно не похожего на себя. Цзян Чэн не знал, сколько времени он провёл так, сидя на коленях у моста, согнувшись в три погибели, продолжая беззвучно рыдать.       Водная гладь, словно насмехаясь над ним, была глянцево чиста, словно говорила ему «Ну, что ты хочешь услышать? Я ничего не ведаю».       Цзян Чэну, возможно, совсем чуть-чуть тоже захотелось стать частью этой прозрачной красоты. Деться куда-то в небытие, хотя бы на какое-то время, забыться, перестать слышать в голове бесконечные прошения людей, стенания и крики погибших и вместо этого услышать другой голос. Его голос.       Но сколько бы он не звал, сколько бы не просил, он не слышал. В какой-то момент он взмолился богам, в надежде, что те знают побольше, но и они были глухи к его мольбам.       Хэ Сюань, устав скрываться в чёрных водах вышел на поверхность. Он ожидал испуга, а, быть может, и подлинного страха, но ничего из этого не отразилось на лице Цзян Чэна. Он по прежнему был глух к внешнему миру.       Глина кувшина для вина треснула оттого, что его сжали слишком сильно.       — …он всегда так делал… — Цзян Чэн уставился в одну точку на почерневшей половице. Всегда. Уйдет — и хоть бы что.       Пустота была нема к его мольбам, но не Хэ Сюань. Он оказался подле молодого юноши, сев на край. Более он не шевелился. Лишь повернул голову в сторону, приметив небрежную причёску и смятое ханьфу. Главе Цзян было не до внешнего вида.       Спустя полшичэня, устав слушать безмолвный шёпот, бесконечные мольбы вернуться, бесконечные просьбы намекнуть, где же искать, как же увидеть, Хэ Сюань заговорил:       — Ты плачешь, глава Ордена Цзян, — его голос был едва ли громче шёпота, но Ваньинь вздрогнул.       — Знаю, — Цзян Чэн проводит рукавом по лицу, но следы остаются. Снова пьёт.       Холодный блик луны отражался в озёрных водах.       — Он меня бросил, да? — вдруг тихо, почти по-детски говорит Цзян Чэн. Кажется, сейчас, убрав пелену слёз с глаз, он может рассмотреть лицо сидящего подле мужчины. Тот кажется ему смутно знакомым. — Он не сдержал слова. Он мне обещал, это были его слова! — и голос до того был пропитан горечью, что демон скривился, не в силах не почувствовать отвращение к обращённому. Даже ему захотелось задаться тем же вопросом, что и молодому Цзян Ваньиню.       «Вэй Усянь, почему ты его бросил? В твоих силах помочь ему, особенно сейчас, но вместо этого ты живёшь припеваючи, распивая дорогие вина.»       — Тебе стоит отпустить его, — наконец, произнёс он.       И Цзян Чэн, наконец, вспомнил этот лик. Ну конечно, они ведь сами, давным-давно, в каком-то сказочном прошлом, призывали его, потому что глупому Вэй Усяню захотелось, а он не мог позволить, чтобы тот подвергся опасности. И маленький Цзян Чэн пошёл с ним. Он даже припоминает, как они перепугались, когда их «шалость» удалась.       И слова эти в миг отрезвляют главу Цзян.       — Ты что-то знаешь? — хрипло, надломлено, спрашивает он.       Не в правилах Хэ Сюаня юлить, всяка горечь лучше:       — Он вознёсся, у него всё нормально.       Тянущая тишина длилась несколько мяо, прежде чем Цзян Чэн, сопоставив цепочку событий в голове, кивнул и неожиданно для себя спросил:       — Он меня ненавидит? — слёзы, что, казалось, прекратили литься, покатились вниз вновь. Он не дал демону ответить на свой же вопрос. — Но раньше… раньше ведь нет, да? Когда мы были детьми. Он звал меня «Цзян Чэн», просто так, беззлобно. А теперь я… Я зажигаю благовония, и никто не приходит.       Он замолкает. Слышно, как внизу, у воды, плещется рыба.       — Его теперь не заставишь явиться силой желания, как неприкаянного духа. Твоя тоска для него — просто тонкий зов. Он его слышит. И не отвечает.       Цзян Чэн поднимает голову.       Глаза красные, опухшие, но в них мгновенно вспыхивает злость, старая, знакомая:       — Ты хочешь сказать, он не хочет возвращаться?       — Я хочу сказать, отпусти. — Хэ Сюань не повышает голоса, вновь повторяет свои слова. — Ты держишь в груди колючку, которая давно сгнила. Ты просишь мёртвого бога вернуться и потрогать твои шрамы. Он их видел, Цзян Ваньинь. Он всё видел. И всё равно ушёл.       Ему очень жаль, что к молодому юноше нет уважения, поэтому он намеренно зовёт его вежливым именем, хоть он и много старше. Вовсе не чтобы показать пропасть, лишь из помыслов поддержать.       Цзян Чэн молчит. Его пальцы, сжимающие горлышко разбитого кувшина, мелко дрожат.       — Я не могу, — выдыхает он наконец, и голос ломается. — Я не могу, слышишь? Я пробовал. Каждый день. Я приказываю себе забыть, а утром просыпаюсь, и первая мысль: а где его обувь валяется, опять не на месте. И… нигде нет. Ни обуви. Ни его. У меня в голове стучат его обещания, он ведь обещал! Обещал, гуль вас побери!       Губы его кривятся. Он не сдерживается больше — плачет, бесстыдно, как мальчишка, громко-громко, что становится больно от чужой тоски.       Хэ Сюань молчит, он плох в словах, его удел, пожалуй, выслушать. Но в какой-то момент мёртвая рука касается макушки, притягивая к себе чуть ближе, и голова опирается на чужое плечо. Слёзы потоком льются вниз, стекая по шее, а сухие губы продолжают шептать родное имя.       «Вэй Усянь…»       Никто не отвечает. Вэй Усянь не хочет откликаться на его зов.