Падающий снег

27.02.1962 ок. г. Омск, Сибирская Чёрная Лига Дмитрий Михайлович Карбышев шёл мимо одного поста охраны за другим, чувствуя себя невидимым на собственной вотчине. Все планы старого маршала провалились: когда-то он считал себя капитаном большого корабля, которым и была его любимая Лига. Возможно, однажды это даже было правдой, но в последние годы Карбышев стал не больше чем деревянной фигурой на носу России. Документы, которые Главковерх составлял, теперь были разбросаны по столу и напоминали бабочек, которым неумело оборвал крылья любопытный ребёнок. Может быть, прогулка помогла бы привести его ум в порядок. Вряд ли он мог сделать что-то, кроме этого.

***

20.10.1961 г. Омск, Сибирская Чёрная Лига В последние месяцы Дмитрий Михайлович всё чаще думал о днях, когда зарождалась Чёрная Лига. Он знал, что дело идёт к концу, для него-то уж точно: старость медленно брала своё. «Пойду пройдусь. Возможно, вернусь не скоро». Мысли о ранних днях, когда видение образа будущего было ясным, а путь к национальному искуплению после Первого Суда был очевидным, грели душу старого маршала. Карбышев был вне себя от радости, когда множество бывших офицеров Красной Армии, его боевых товарищей в войне против кайзеровцев вступали в Лигу один за другим. Если бы только они остались верны своей клятве… Может быть, они никогда и не были верны ей, а пошли за Карбышевым ради своих амбиций и личного усиления? Главковерх молился, чтобы это было не так: он не хотел признавать, что его друзья всегда были коррумпированными и властолюбивыми, но было ли лучше, если такими их сделала Лига? Днём ранее Карбышев говорил с Александром Хархардиным, руководителем Директората государственного развития Лиги, о растущей коррупции в Омске. Как всегда, Дмитрию Михайловичу мягко намекали на то, что он раздувал из мухи слона, и что в стране есть проблемы поважнее, другие задачи, на которых стоит сосредоточиться. Он не набрался достаточной храбрости, чтобы сказать Александру о том, что он знает, как Хархардин ворует деньги из бюджета ради своих частных амбиций. Но даже если бы Главковерх это и сказал, ничего не изменилось: как и все прочие старые друзья Карбышева, Хархардин теперь думал о своём начальнике больше как о марионетке и подпорке для Лиги, нежели как о союзнике. Маршал вставил лист бумаги в печатную машинку и начал печатать очередной меморандум, в котором излагал план по искоренению коррупции в рядах Чёрной Лиги. Он знал, что его проигнорируют, но не мог сдаться — Родина нуждалась в нём, и Карбышев не был готов бросить её, даже если все остальные уже это сделали.

***

27.02.1962 ок. г. Омск, Сибирская Чёрная Лига Холодный ветер дул в спину Главковерха. Ночное звёздное небо освещало лес, снежинки падали на шинель маршала, а тишину вокруг нарушало лишь уханье сов и редкие завывания собирающейся вьюги. Когда Карбышев выходил с территории штаба Чёрной Лиги, он старался изобразить улыбку на уставшем лице, чтобы удивлённо смотрящие ему вслед охранники не заподозрили неладного. Дмитрий Михайлович закашлялся, покидая охраняемый участок медленно разваливающегося осколка Западносибирской народной республики. А ведь когда-то все они пошли против Лазаря Кагановича, ведомые идеалом мести тевтонцам за устроенную мировую войну, но, что важнее, за все те унижения и ужас, которые пришлось испытать советскому народу. За каждую оборванную жизнь, за каждого угнанного на «земли развития» в качестве раба ребёнка и женщину, за каждого расстрелянного партизана. Сейчас же Карбышеву казалось, что за идеалами никто не шёл. Офицеры, которых он считал своими союзниками, преследовали какие угодно цели, кроме отмщения кайзеровцам за превращение половины мира в собственную колонию.

***

26.10.1961 г. Омск, Сибирская Чёрная Лига На дне рождения Карбышева собралось не так много людей. По одну сторону стола, покрытого свисающей и смятой белой столовой скатертью, собрался зверинец мелких чиновников во главе с Карбышевым, чьё лицо напоминало монолитную статую. С другой стороны стояла старая гвардия, невозмутимая, непреклонная и бесстыдная. — Главковерх, — начал Виктор Абакумов, руководитель Директората внешней политики — мне жаль прерывать ужин этим шумом, но был раскрыт заговор против руководства нашей Лиги. Он сделал эффектную паузу, посмотрев на людей, сидевших по его сторону, и коротко бросил: — С ним покончено. Карбышев слишком хорошо знал, что произошло на самом деле, и его сердце сжалось. Всё было кончено, и его план потерпел неудачу. Нет, он сам потерпел неудачу. Но он не сдастся без борьбы. Абакумов или один из его прихвостней начал ликовать, и его остановил пламенный взгляд Карбышева, от которого чиновник запнулся на полуслове. — Вот уже десять лет, — почти прошептал Главковерх, после чего десятикратно повысил тон — вот уже десять лет вы, люди, которых я когда-то звал друзьями, обманывали моё доверие и с тех пор я только ваша ширма, которой вы прикрываете свои преступления против нашего народа. Я видел, как вы посылали женщин и детей, вооружённых музейными экспонатами, на войну. Он сделал паузу, встал из-за стола и позволил своему стулу упасть на пол. — Я знаю, кто вы. Вы крысы, такие же предатели, как Власов и его черви, — Карбышев, охваченный ужасным гневом, плевался чистым ядом. — Я потерял в концлагерях многое из-за дряни, которой нас кормили — мускулы, жир, зубы. Но не мои убеждения. Вы же, скоты, никогда их и не имели. Шаркающие шаги Главковерха эхом звучали по коридору, нарушая тишину, оставшуюся после его выступления.

***

28.10.1961 г. Омск, Сибирская Чёрная Лига — Какие-нибудь новости от Абакумова приходили? — спросил Карбышев, заранее зная, что ответ будет отрицательным. — Никак нет, — ответил Хасан Магомедов, молодой лейтенант-татарин, который служил адъютантом старого генерала. — Вероятно, всё ещё оправляется от взбучки, что вы ему задали. Карбышев усмехнулся. Молодой офицер технически был его земляком, ведь Карбышев сам был татарского происхождения, хотя он был родом из сибирских православных татар, а Магомедов родился в самом Татарстане. Но в прошлое десятилетие Главковерх смотрел не на национальность этого человека, служившего ему. — Видел доклад доктора? — спросил Карбышев. Магомедов покачал головой. Главковерх налил два стакана водки и передал один из них адъютанту, жестом пригласив сесть на стул напротив генерала. Когда Магомедов сел, Карбышев продолжил: — Ничего такого, о чём бы ты, вероятно, не знал или не слышал слухи. Доктор сказал, что мне осталось недолго. Почки отказывают и ещё полдюжины других болячек. Главковерх отпил большой глоток, его глаза стали почти тоскливыми. Лицо Магомедова побелело, не столько от того, что он не знал об этом факте, сколько как реакция на такое, вовсе не лёгкое, заявление. Карбышев это почувствовал немедля и прервал паузу: — Я знаю, это не самое радостное известие. — Можно и так сказать, полагаю, — ответил Магомедов, собираясь с мыслями. — Вы уже подготовили… ну, вы знаете, последние распоряжения и всё такое? — В процессе. Но я заверяю тебя, что когда я умру, ты сможешь забрать из моего кабинета и спальни всё, что пожелаешь. Оба мужчины засмеялись и на мгновение приближающийся призрак смерти показался не таким уж и неминуемым. — Тогда выпьем за оставшееся нам время, — сказал адъютант, поднимая гранёный стакан.

***

09.12.1961 г. Омск, Сибирская Чёрная Лига — Товарищ Дмитрий Тимофеевич, у вас никогда не возникало ощущения, что за вами следят? — неожиданный вопрос наставника застал Язова врасплох, слова Карбышева повисли в тёплом, затхлом воздухе бункера. — Вы хотите сказать, что Директорат внутренней безопасности… — начал было глава правительства и правая рука Главковерха. — Не в этом смысле, — добавил Карбышев, вежливо обрывая ученика. Старик некоторое время пытался подобрать нужные слова. — Я имею в виду, что ваши действия в каком-то смысле имеют значение. Что на нас смотрят те, кто будет в будущем. — Вы имеете в виду ощущение судьбы? — ответил Язов. — Я очень на это надеюсь, ведь мы — судьба России. Протеже Главковерха, казалось, был готов начать новый раунд отработанных лозунгов, но остановился. — Нет, совсем наоборот, — ответил Карбышев, и глаза его стали далёкими и неподвижными. — Вы когда-нибудь чувствовали, что вы не более чем насекомое, на которое смотрят через увеличительное стекло? Что люди в будущем, по ту сторону зеркала времени, оглядываются на ваш выбор как на роковую точку, где всё пошло не так? Язов слегка наклонился вперёд, как бы собираясь заговорить, но Карбышев просто продолжал, по-видимому, ничего не подозревая: — Прошлой ночью, Дмитрий, мне приснился сон. Сон о далёком будущем, где люди далёкого будущего смотрели сверху вниз на разорённую и опустошённую Россию и осуждали нас, Лигу, как тех, кто привёл её к гибели. Я не суеверный человек. Я не боюсь, что сну суждено сбыться, — он сделал паузу. — Я боюсь, потому что он был правдоподобен. Язов пытался придумать, что сказать в ответ, подавляя волну бесцельного сомнения в своей голове. У него была цель. Это было справедливое дело. Не было другого пути, кроме как вперёд. Через мгновение Карбышев наверняка отвлёчется от этой темы на что-то, где Язов мог бы просто свернуться калачиком и снова стать шестернёй в машине. Но Карбышев не сделал этого. Он помолчал и посмотрел Язову прямо в глаза: — Я хочу сказать, вы когда-нибудь задумывались, не ошибаемся ли мы?

***

27.02.1962 ок. г. Омск, Сибирская Чёрная Лига Под ногами Главковерха хрустел снег. Весна постепенно добиралась даже до Сибири, и местами лёд начал таять так, что сапоги порой проваливались под толщу сугробов. Шаги давались трудно. Сначала Карбышев считал их, как когда-то считал пролёты моста: один, второй, третий, остановка, вдох. Потом он перестал — это больше не имело смысла. Дмитрий Михайлович всегда думал, что в последнюю минуту в человеке должна подняться буря эмоций: воспоминания о прожитой жизни, сожаления о принятых решениях, лица надзирателей в концлагере и боевых товарищей, которые причинили куда больше боли, чем кнуты кайзеровских псов, молитвы, обращённые к Господу во время бегства с оккупированных немцами территорий, ненависть к Священной Германской Империи, страх перед будущим. Ничего такого не приходило — мысли старого маршала были совсем о другом. Он вспоминал свою дочь.

***

05.01.1962 г. Омск, Сибирская Чёрная Лига Карбышев пригласил Магомедова за свой стол в кабинете и несколько раз глянул по сторонам перед тем, как заговорить. Но не на русском, а на другом родном ему языке, татарском. — Послушай, Хасан, — сказал старый генерал с мрачной решимостью в голосе. — Когда я умру… знаешь, я верю в Язова. Но если дела пойдут плохо, беги на север и скажи там, что тебя прислала Елена. Магомедов ответил слегка скептичным взглядом. — Да, к моей дочке, — ответил Карбышев. — По правде сказать, она умнее меня. Бежала, когда ещё была возможность. Его взгляд стал отстранённым, словно он представлял себе иные времена и что могло быть тогда: — Но, полагаю, я пристрастился к тому, чтобы поддерживать проигравших. Я остался и вокруг меня было выстроено это чудовище. На мне выстроено. — Дмитрий, я… — Магомедов замялся, не находя слов. — Я действительно не могу словами выразить свою благодарность. Но. Дмитрий, почему я? — Ты знаешь, ты единственный из всех этих людей, которые зовут меня просто «Дмитрий», — тихо произнёс Карбышев. — Потому что вы меня об этом попросили, господин. Главковерх тяжело вздохнул и встал из-за стола. — Я прошу об этом всех. Но они этого не делают. Даже Язов не может заставить себя сделать это. И это одна из причин, почему мне есть дело до того, что случится с тобой после моей смерти, — начал он, медленно обходя стол и держа руку рядом со столешницей, словно боясь упасть. — Понимаешь, когда Елена бежала, я знал, что ей так будет лучше. Но я лишился одного из последних людей, с которым я мог просто сесть и поговорить как с человеком, как с другом, а не как с тем, кто поклоняется мне или пытается выцыганить услугу для себя. Ты практически единственный, кто сейчас остался. Старик медленно сел на стул вновь, откидываясь на спинку. — Я здесь словно на небесах и вижу, как люди внизу идут в церковь и выказывают своё уважение. И как только они завершают свою маленькую церемонию, они снова начинают игнорировать меня и всё, ради чего я жил. Для них я больше не человек, а просто изображение, миф, сказка. Вот почему я забочусь о тебе, Хасан. Потому что пьедестал — самое безлюдное место на свете.

***

27.02.1962 ок. г. Омск, Сибирская Чёрная Лига Карбышев подошёл ближе к журчащей под ледяной шапкой речке. Лёд у берега был тёмный, неровный, местами тонкий. Главковерх стоял перед ручьём и вдруг понял, что не чувствует торжества, не чувствует правоты, не чувствует даже достойной трагедии. Остались только усталость и стыд за всё, что произошло. Он ступил на лёд, сделав неуверенный шаг, потом ещё один. Холод сразу прошёл через подошвы и поднялся по ногам, вцепляясь в кости. Старое и больное тело всё ещё хотело жить: оно требовало отдыха и текла. Но сил на очередные споры у Дмитрия Михайловича не оставалось, и последнее, что он мог сделать сам в своей жизни, — сам решить свою судьбу. Лёд тихо треснул, и вода приняла Главковерха мгновенно: шинель потяжелела, дыхание резко сбилось, руки на миг попытались найти опору, но он заставил их остановиться. Не сопротивляться. Это было последнее, что он ещё мог сделать сам. Река сомкнулась вокруг Карбышева, и где-то далеко, за льдом и стенами Омска, всё ещё горела лампа на его столе. Люди скажут, что Дмитрий Михайлович был великим, настоящим офицером. Они скажут, что Главковерх указал путь Омску и всей будущей единой и неделимой России. Может быть, кто-то даже поверит в эту чушь. Но на самом деле Дмитрий Михайлович был просто старым человеком, который наконец сошёл со своего пьедестала и позволил природе забрать его туда, где больше не нужно быть марионеткой во всём, кроме имени. И это было именно его выбором и решением. Магомедов был единственным, кто вообще окликнул Карбышева, пока тот выходил с территории штаба: — Куда вы, товарищ главковерх? Следующим утром люди из Директората внутренней безопасности много раз спрашивали Магомедова о том, что сказал ему Карбышев перед тем, как уйти. И отвечал охранник лишь одно: «Пойду пройдусь. Возможно, вернусь не скоро».