Ангел-Урадзио

      Район у железнодорожного вокзала стал одним из моих любимых. Тут постоянно дует сильный ветер, и чуть отросшие волосы лезут мне в лицо, но я люблю стоять на виадуке и смотреть на выходящих из поезда людей. Большинство из них сразу перешагивают через рельсы и уходят в сторону города, неся свои большие чемоданы, но некоторые остаются на платформе и ждут, пока их кто-то встретит. Когда Леви выходил из поезда, он почему-то сразу посмотрел вверх и, увидев меня, помахал мне рукой. Сейчас на месте, где он стоял, расположилась пара хидзуру с двумя детьми и тяжёлыми сумками, набитыми ветошью и крупой.       Последний поезд заезжает под вокзальную арку, испуская чёрный дым. К ночи становится холодно, но перила подо мной ещё тёплые, нагретые скрывающимся солнцем. В безоблачные дни, как этот, отсюда можно наблюдать красивый мандариновый закат. Сейчас солнце уже опустилось и всё стало серо-синим, я ухожу к дороге, жалея, что не взяла с собой шарф.       Матросы Урадзио стоят вразнобой у вокзала, загораживая друг друга широкими плечами. В отличие от меня, им жарко, рядом с ними стоят ящики с контрабандой, один из матросов счищает об угол грязь с ботинка. Они раскуривают гашиш, передают друг другу замусоленный косяк и громко смеются. Кажется, они совсем меня не замечают.       Я жду последний трамвай на продуваемой улице. Кроме меня здесь стоят ещё двое мужчин-хидзуру в марлийской одежде, они придерживают шляпы от сильного ветра. Я слышу звон колокольчика и стук колёс, вагон медленно выглядывает из-за угла и со скрипом тормозит возле нас.       Мне нравится ездить на трамвае, особенно вверх по марлийскому кварталу. Здешние улицы почему-то напоминают мне наш дом в горах — так я могла бы бегать между холмами, взбираться на каждый и выглядывать отца, ушедшего на охоту. Я мечтала о таком доме и позже — дремать на крыльце, вдыхая свежий летний воздух, но вместо этого стою на подножке трамвая, а справа и слева скользят строгие марлийские здания, такие кичливо целые среди всех этих руин, которые попадались мне на пути сюда.       Я возвращаюсь в квартиру, когда Леви уже спит. На тумбочке у кровати две порванные упаковки снотворного. Он спит лицом к стене, под открытым окном, по тому, как двигаются его плечи, можно понять, снится ему кошмар или нет. Он оставил мне яичницу на столе — остывшая глазунья с тремя идеальными желтками. Чемодан так и стоит неразобранный в углу коридора. Я быстро съедаю яичницу и кладу тарелку в раковину. Я хочу помыть её, чтобы Леви не делал этого, когда проснётся, но на меня внезапно накатывает такая сонливость, что я машу на это рукой и, стянув рубашку со штанами, ложусь под влажное одеяло рядом с Леви, прижимаясь к его горячей спине.       Он приехал вчера. Неважно выглядел после двух ночей в поезде, но чувствовал себя неплохо и даже согласился прогуляться со мной вечером. В городе было так душно. Когда Леви поворачивался ко мне, я как будто видела след от его головы в воздухе. Мы быстро вернулись, потому что ему сложно переносить жару.       Утром мы выходим в город в поисках нормальной таверны. Леви хочет зайти в какую-то забегаловку в Миллионке, в которой он обедал вчера, но я не хочу туда идти и удивлена, что он вообще так легко зашёл в этот квартал. Возможно, местные бандиты приняли его за своего — он заплатил несколько сен и спокойно вернулся домой. Может, просто солнце нагрело голову подторможенному хозяину харчевни.       Мы бродим по одной из центральных улиц, на которой в такое время можно наткнуться только на боев и разносчиков воды. Леви садится под большой сиренью на скамейку, вытягивая больную ногу. Уже начинает припекать, я толкаю его в бок, потому что сильно хочу есть. Леви вытирает лицо платком и поднимается.       Людей в городе много, их оболочки, покрывающие крошащиеся скелеты, наполняют вечером грязные улицы. Они стоят в очереди, торгуются, а ночью спят во влажных холодных комнатах, и ждут, когда плесень в углу разъест им лёгкие. Мы выглядим не лучше — серые путешественники без цели, фланируем по городу в поисках пропитания. Что видят проходящие мимо люди? Девушку-хидзуру и хромающего мужчину лет сорока, который мог бы выглядеть моложе, если бы не всё это. Если бы я знала Леви раньше, может быть… Нет.       Мы сидим за столиком на улице, Леви пьёт какую-то марлийскую газировку, которая его бодрит. Мы ждём, когда принесут еду. Он замечает у меня что-то на лице и трёт мне щёку, я морщусь, он ласково гладит пальцами у меня за ухом. Его руки пахнут бензином. Иногда у него такое извиняющееся лицо, меня просто вымораживает.       Наконец приносят еду. Хидзуру едят рис на завтрак, обед и ужин. Я пытаюсь совладать с палочками, у меня не очень выходит, поэтому я просто тыкаю их в слипшуюся массу и подношу ко рту рис с рыбой. Леви ловко управляет ими левой рукой, перекладывая мне на тарелку то, что он не ест. В итоге в его миске остаётся один рис. Он медленно двигает челюстью, я спрашиваю, как ему еда.       Сейчас прожуёт, вздохнёт и скажет что-то вроде:       — Дерьмище.       Да, так и говорит.       Я смотрю, как он ест, и вспоминаю его впалые щёки в первые годы после болезни. Он не то чтобы сильно изменился, но аппетит к нему вернулся, и цвет лица у него почти не отличается от моего. Я привезла ему вкусный чай с острова — это одна из немногих вещей, которые он по-настоящему любит, хотя местный чай ему тоже нравится. Я слишком долго смотрю на него и он поднимает голову, глазами спрашивая, в чём дело. Я качаю головой и глажу его по руке.       Я столько раз думала порвать уже с ним и не могу. Он же и не скажет ничего, наверное, кивнёт просто и всё. Фалько напишет мне потом, что он перестал есть. Я даже не знаю, люблю ли его, хотя сейчас, когда на его лицо падает тень от сирени, на меня накатывает нежность. Мне нравится гладить его по лицу, когда он спит, в темноте его белый шрам виден особенно хорошо, пока не утопает в подушке. Леви часто при разговоре поворачивается правой стороной, и я не могу понять, смотрит он на меня или нет. Когда он спит, у него подрагивают веки — от бромида ему снятся яркие сны, Леви нечасто их пересказывает, зато часто просыпается весь в поту.       Леви допивает газировку и ждёт, когда я закончу с едой. Накиданные им в тарелку овощи мне тоже не нравятся, я с надменным видом возвращаю их обратно. Они покрыты какой-то жижей, от одного их вида у меня пропадает аппетит. Леви не нравится, что я ем сырую рыбу, потому что от неё можно отравиться, но я замечаю, что отравиться здесь можно от любой еды, и он соглашается.       Я расплачиваюсь марлийскими марками, и мы прощаемся с хозяином заведения. По дороге домой я прошу Леви сходить со мной на набережную. Вода, несмотря на жару, ещё холодная, и я хочу остудить в ней ноги. Он садится на камень и смотрит, как я по колено захожу в море, острые камни царапают мне ступни. Приятное пощипывание расслабляет меня и я даже думаю окунуться целиком. В итоге я захожу по пояс, мне начинает сводить ноги, и я выбегаю обратно. Леви смотрит, как я выжимаю юбку, и подаёт мне туфли.       В этот раз я попросила его фотографию. Он не забыл и, разбирая чемодан, протягивает мне небольшую карточку с пожелтевшими краями. Они с Оньянкопоном стоят на фоне самолёта, Леви опирается спиной о воздушный винт. Оньянкопон улыбается, облокотившись о фюзеляж, на фото почти не видно черт его лица, только белые зубы неестественно сияют на контрасте с кожей, ставшей особенно чёрной после падения затвора. Леви не улыбается, он усталый и бледный, в светлой рубашке с подкатанными до локтей рукавами, которая вспучилась на ветру, и серых широких брюках. Позади одна сплошная пустыня, чёрно-белая, как местное утро на набережной.       Я поняла, что капитан и Леви — это один и тот же и в то же время два совершенно разных человека. Оказывается, я плохо знала и того, и другого. Я вспоминаю, как отец иногда ходил в дырявых носках, мама смеялась и вечером их зашивала, как он делал вид, что не понимает, почему мясо пригорело к сковороде, и я думала, что нечто похожее ждёт меня. В конце концов, и мне приходилось что-то доделывать за Эреном, что-то, что казалось ему неважным, но что должно было быть сделанным, а хорошо заправлять постель он стал только после знакомства с капитаном. Я выбрала мужчину с такой же фамилией, как у моего отца, но совсем на него не похожего. Скорее, я превратилась в своего отца, и носки мне теперь зашивает Леви.       Он сидит в кресле, читает газету и курит. Ему всё ещё нужно курево, чтобы справиться с болью в ноге. Два года назад я заметила, что он наконец-то поправился, но после операции снова похудел, и из-под рубашки видны очертания его угловатых плечей. Я часто наблюдаю за ним, пока он не видит, или, может, делает вид, что не видит. У него редко когда меняется выражение лица, но по изгибу бровей я могу определить его настроение. Он еле заметно усмехается, прочитав что-то в газете. Леви редко улыбается, я никогда не видела, как он смеётся, хотя если бы вчерашний марлийский матрос поскользнулся на бензиновой луже, я уверена, что это бы его рассмешило.       Предыдущий город был совсем другим. Серые одноэтажные постройки и куча марлийцев. И такой холодный. Летом там шёл снег, всё такое белое и мёртвое, и мы вдвоём сидели в лесу на поваленном дереве и пили чай из термоса. Леви зачерпывал ножом кашу в консервной банке, красные от холода костяшки его пальцев сильно выделялись на белых руках. Может, он и не поправлялся, а просто казался мне больше в плотной зимней шинели. Когда мы возвращались в гостиницу, я засовывала ему руки за шиворот, чтобы согреться. Он цыкал, но ничего не делал. Грел ноги в тазике и потирал больное колено, а за окном свистел ветер.       В постели нам тоже было холодно. Приходилось переплетать ноги, чтобы стало хоть немного теплее, да и на узкой кровати по-другому особо не ляжешь. Я всегда мёрзла, но такого холода не помню даже в Анфаде зимой.       На следующий день у меня поднялась температура. Я заболела впервые за много лет, и уже успела забыть, что это бывает неприятно. Леви купил на рынке целую курицу и к обеду сварил бульон. В отличие от меня, у него получается вкусно готовить. Я вспоминаю суп, который он приготовил в Анфаде в мой первый приезд. Карточное мясо распадалось на волокна и таяло во рту.       Тогда на холодном балконе, на кухне, заполненной тишиной, в мучающемся судорогой лице я увидела Леви. Смотрела, как в его плечо, покрытое синяками, входит игла и впрыскивает морфин в напряжённые мышцы. Тогда, в комнате с камином, я захотела его, пыталась убедить себя, что просто ищу спасения. Никому из нас оно не было нужно. Это я толкнула его на диван.       Я и сейчас сделала бы то же самое, не сиди он в кресле.       Поэтому просто сажусь рядом с ним на полу и кладу голову ему на бедро. Он не отрывается от газеты, но сгибает её пополам и освободившейся рукой гладит мне волосы. Я чувствую напряжение под своей щекой — наверное, у него болит нога. После операции она плохо сгибается, уверена, не езди он постоянно в поезде для встречи со мной, он не стал бы её делать. Я попросила Киёми уговорить его. Леви после эфира был такой вялый, пытался что-то сказать мне, я даже близко не понимала что. Я пыталась узнать это, когда он пришёл в себя, но Леви утверждал, что ничего не помнит. Он ещё полгода ходил с костылями, мало ел и быстро уставал, я даже жалела поначалу, что уговорила его на это.       Мне вдруг так сильно хочется его член внутри. Я поднимаюсь и сажусь ему на колени. Он откладывает газету, и теперь всё его внимание обращено на меня. Он быстро заводится, хоть и не инициирует первым — всегда ждёт, когда я сама подойду. У него мягкие тонкие губы, верхняя всегда подрагивает, когда злится или возбуждён. Я чувствую мерзкий привкус сигарет на его языке. Он вздыхает, когда я сажусь на него, за окном слышны крики разносчиков воды. Я прикрываю глаза, медленно двигаясь на его члене, пока он не кладёт холодные ладони мне на бёдра, толкаясь быстрее. Я не расстегнула ему рубашку и он цыкает, когда замечает, что она испачкалась, но не то чтобы очень недовольно. Его сбившееся горячее дыхание обдаёт ключицы.       Пять лет прошло, с тех пор, как я впервые потрахалась с ним. Пять лет… должны же они что-то значить для него.       Он гладит мне щёки пальцами правой руки.       — Знаешь, этого поглаживания недостаточно, капитан.       Он хмыкает и опускает руку. Звуки за окном становятся то громче, то тише. Солнце ещё немного освещает его пока н-не… не заходит… совсем.       Какое-то время мы ещё сидим в темноте. Он хлопает меня по бедру, и я поднимаюсь. Леви раздевается и, прихрамывая, идёт на кухню за снотворным.       Хорошо, что в квартире есть граммофон. Рёко перед отъездом подарила мне пластинку, но сегодня я хочу послушать ту, что привёз Леви. Музыка вообще стала моей страстью. Если я и просила о чём-то ещё Киёми, то это были пластинки, и она привозила мне их — чёрные блестящие луны, разговаривающие со мной в пустой квартире. Я слушала Сумако Мацуи, когда возвращалась с рынка и не хотела перебирать купленные овощи, Джимми Роджерса — когда возвращалась с холма, его голос в “Женщине из Ребелио” напоминал мне голос Эрена. Леви к музыке равнодушен. Но в каждую нашу встречу он дарит мне пластинки, и все они мне очень нравятся, не знаю, как у него получается выбирать. Может, это его старая привычка замечать детали, от которых зависит твоя жизнь, но он всегда обращает внимание на мелочи. Тёплые носки, которые он привез в прошлую нашу встречу, согревали меня и на острове зимой.       Низкий голос Бесси Смит заполняет комнату. Игла скользит по дорожкам, пластинка волнится, старый граммофон усиливает хрипоту её контральта. Леви возвращается к газете — он ложится на кровать у прикроватной лампы, прикрыв тонким покрывалом голые ноги. Мы сузились до одной маленькой точки, которой этот город обозначен на карте, до иглы граммофона, он — без документов, я — без представления о будущем. Я стараюсь запомнить как можно больше, но когда вернусь на остров, всё это длинное путешествие будет казаться сном. Но сейчас я уверена, что не сплю.

***

      Ему кажется, он тонет в этом огромном и чёрном море. Он поправляет манжеты синхронно с заходом солнца. Там, вдалеке, виднеются зрачки кораблей, тонущие вместе с ним. На подходе к морскому вокзалу он встречает двух парней в костюмах зут, они пьют газировку и плюют на липкие камни возле виадука. Внезапно они подходят к нему, марлийские солдаты не обращают на них внимания, дай сигарету кэп, и он роется в карманах, но их почему нет на привычном месте, один — на левой брючине, второй — на подошве правого ботинка, поэтому он достаёт сигарету из-за уха, смотрит на их длинные пиджаки, их могут отпиздить прямо здесь, но погонные всё так же спокойно курят у пристани чёрным дымом, извивающимся крысиными хвостами, а позади них идут шеренгой люди, держа друг друга за тонкие пальцы, лица устремлены в землю, еле передвигают ногами, чайки сопровождают их на всём пути по суше и по воде, одинокие громкие чайки парят над безмолвными головами, образуя два горизонта, и чёрная бездомная тень следует за ними.       Они сидят за столом и ждут, когда принесут пресный рис. Все сидят за этим большим столом, весь сто четвёртый, переливаются в закате нашивки, девочки играют в бадминтон, воланчик гулко ударяется о ракетку, и время начинает идти обратно, беспощадное время на миг пожалело тебя. Каждый из нас кого-нибудь да убил. Она ведь тянется к тебе, и в этом виноват ты. Когда вы трахаетесь, вокруг вас ходят немые звёзды, одна из них принимает форму огромной акулы, она пожирает вас, и мягкие внутренности липнут к вашим спинам. У него повышается давление, и кровь из носа капает ей прямо на губы, на глаза и зрачки, сосредоточенные на нём, колеблющиеся вместе с ним. Горячая жидкая кровь капает на тарелку риса. Она шевелит губами, но ему ничего не слышно, только тонкий писк где-то за черепной коробкой.       Солнце встаёт и становится очень душно. Он поправляет ворот рубашки, под которую тонкими полосками стекает пот. А где же хвалебная хидзурская свежесть, а? А?       — Леви… Эй, Леви.       Он распахивает глаза. Из окна слышится трамвайный колокольчик. Микаса сидит на краю кровати, белая кожа открыта воздуху из окна. Она ковыряет корку у себя на локте, не замечает, что он проснулся.       Он тянет её на кровать, влажное одеяло снова окутывает плечи. Его грудь на её груди, он касается губами её шеи, вызывая мурашки. Они не видят лиц друг друга: у неё закрыты глаза, он уткнулся носом ей в плечо. С простыни плохо сходит сперма, он вытирает её сразу же, не успевает она скатиться с её живота, прежде, чем отлизать Микасе горячим языком, погрузив голову между влажных и напряжённых бёдер.       Они лежат, липко соприкасаясь плечами.       — У тебя кровь из носа идёт, — она проводит пальцем у него над губой.       — Кажется, меня подкашивает небольшой психоз…       Микаса садится на корточки у граммофона и ставит пластинку. Леви смотрит на её плоский живот, прижатый к коленям, он снова хочет её, хотя вряд ли сможет ещё раз. Когда она опускалась, у неё прохрустели коленки, Леви вспоминает, как они шли по снежному лесу с двумя холодными банками каши, она открывала их ножом и порезала палец. Когда они вернулись в дом, она прижалась к нему, объясняя это тем, что хочет согреться, а потом взяла его в рот, ему уже тогда казалось, что у неё температура. Они уснули на узкой и жёсткой кровати, а утром она проснулась вся горячая. Леви клал ей мокрую тряпку на лоб, пытался заставить её помыться, чтобы ей стало полегче, она отпиралась, валялась три дня, пока не проснулась утром и не сказала, что ужасно хочет есть.       Она кладёт голову на свои холодные ладони и прикрывает глаза. Леви рад, что ей нравится эта пластинка, он выбрал её случайно, на каком-то рынке у порта — прочитал имя певицы на старом конверте и подумал, что ей понравится. У него и граммофона-то в Марли нет, послушать пластинку удалось только в больнице у Фалько в кабинете. Ему кажется, он уже где-то слышал голос этой певицы.       Микаса накидывает на плечи его кимоно и уходит в кухню. Он слышит, как она ставит на плиту большую кастрюлю с водой. Леви выглядывает в окно и понимает, что утро наступило уже очень давно. Он поднимается с постели, натягивает вчерашние брюки, замечает на них пятна спермы и, вздыхая, стягивает их обратно. Думает, что в целом, может походить в белье, пока они сохнут, но вспоминает, что они планировали сегодня прогулку, и начинает лениво копаться в чемодане. Микаса несёт кастрюлю в ванную и ставит её возле ведра с холодной водой. Он видит в приоткрытую дверь, как она скидывает кимоно, садится в ванную и льёт на себя воду ковшом.       Леви приносит из кухни низкий табурет, садится рядом и поливает ей голову. Кожа после местного мыла скрипит, он смывает сладко пахнущую пену с её коротких волос. Леви не надел рубашку, чтобы не намокнуть, но брюки всё равно открыты для её водной атаки, каждый раз, когда он слишком сильно трёт ей голову.       — Пострижёшь меня завтра? — она стоит в проёме, вытирая волосы, крупные капли с чёлки падают на паркет.       — Почему завтра?       — Потому что сегодня мы договорились съездить на мыс.       — Я ещё не согласился.       — Не вредничай.       Он стоит у окна, сложив руки на груди.       — Послушай, ехать далеко, как мы вернёмся обратно? Ты собралась меня нести?       — Извозчик согласился подождать нас.       — Пощади его, — Леви протягивает руку, — дай мне рубашку.       — А ты забери, — Микаса снимает рубашку со стула и машет ей перед собой, изображая укротительницу быков.       Леви не прочь поиграть. Делает вид, что ему не интересно, а после резко поворачивается, пытаясь повалить её на пол. Микаса набрасывает ему рубашку на голову и наблюдает, как он нащупывает пуговицы. Она тоже надевает рубашку с брюками, Леви просит её снять, потому что она мятая. Он выходит из квартиры и долго пропадает где-то внизу, пока не возвращается с горячим духовым утюгом.       Извозчик довозит их до поворота и говорит, что если они не вернутся через два часа, он уедет. Микаса кивает и протягивает ему несколько марок. Она хочет помочь Леви слезть, но тот отказывается и по очереди опускает ноги с подножки. Дальше дорога лежит круто вверх через лес. Леви идёт медленно, опираясь на трость и держась за стволы деревьев, Микаса то убегает вперёд, то останавливается. Минут через пятнадцать они выходят к побережью и идут дальше вдоль мыса по самому ему краю. Сильный, но тёплый ветер дует со всех сторон. Внизу шумно бьётся изумрудное море, чистое и прозрачное. Леви переводит дыхание и достаёт из кармана пачку “Голдэн Бэт”. Он держит её над краем утёса — зелёные летучие мыши сочетаются с цветом волн — и закуривает. Микаса ушла далеко вперёд посмотреть на скопление камней на плато, которое она приметила ещё при подъёме.       Он, скорее всего, запомнит этот пейзаж. Может, они ещё вернутся сюда, пока он здесь, возьмут еды и останутся тут на весь день, а вечером как-нибудь доберутся до города, Микаса ведь не врала, когда говорила, что может его понести, хотя такая перспектива ему совсем не нравится. Её лицо постоянно меняется, каждую их встречу — оно другое, в отличие от его застывшей бледной гримасы. Он свешивает ноги с утёса, и огромная масса воды простирается под ним, тяжёлая и живая, такая, какой и должна быть вода. Чайки покачиваются на волнах и ловят жирную рыбу.       Он надеется, что всё это не бромидный сон, и Микаса действительно бегает по траве, накинув на голову платок.       Он думает, что может побежать за ней сейчас, несмотря на боль, почувствовать влажную траву на лодыжках. Возможно, он подцепил клеща где-то по пути сюда. Не существует ничего, кроме этого вечера, уже умирающего в спокойном море. Момент его умирания растянут как бесконечная бельевая верёвка между домами. Микаса стоит напротив солнца и улыбается. Время опять его пощадило.