•••
24 мая 2026 г., 15:16
— И что ты сказал на этот раз? — Ледибаг вновь взмахнула йо-йо и оказалась на другой крыше. Ноги наконец-то почувствовали опору и девушка расслабилась.
— Сказал, что ты отравилась и тебя дико полощет, — он приземлился рядом и обворожительно улыбнулся, слегка обнажая клыки. — А я типа провожаю тебя до дома.
— Чего? — она замерла, в недоумении глядя на него.
— Безобидные отмазки закончились, теперь тяжелая артиллерия. — Кот пожал плечами.
Девушка закатила глаза, но ничего не ответила. Если весь класс будет думать, что она блюет — так и быть, она как-нибудь это переживет. Главное, чтоб никто не прознал о том, что она — Ледибаг. Потому что этот факт пережить будет невозможно.
— Я мог бы сказать, что у тебя начались месячные, а я упал в обморок от вида крови на твоих брюках, — он облокотился на трубу. Они бегали туда-сюда несколько часов, и теперь просто стояли и старались отдышаться.
— И что ж не сказал?
— Вдруг через две недели эта отмазка перестанет быть отмазкой и такое случится на самом деле.
Ледибаг закатила глаза.
— У нас еще куча домашки, поэтому давай шустрее.
Йо-йо вновь взвило в воздух, подростки в супергеройских костюмах исчезли с крыши.
•••
На маленький балкон приземлились двое. Герои исчезли в цветной дымке и на их месте остались лишь двое подростков. Двое очень уставших подростков. Они торопливо, но тихо спустились в комнату Маринетт. Дел было по горло, но вдвоем они обычно справлялись с ними быстро. — Что нам нужно сделать? — Адриан привычным движением уселся на кресло хозяйки комнаты. — Поднять свой зад с моего кресла и сделать кофе на кухне, пока я готовлю нам рабочее место, — она обвела рукой стол, заваленный выкройками, тканями, шпульками. Где-то в изголовье компьютерного кресла торчали несколько портновских булавок. Молодой человек встал с кресла и понуро потопал на кухню. Довольно привычный маршрут. И, в отличии от Маринетт, по лестнице он спускался без приключений и падений отбитым копчиком в бельевую корзину. По привычке он залез в холодильник, похозяйничал на плите и столь же привычным ловким движением достал из шкафчика две кружки. Кстати, эти кружки он подарил ей сам, на прошлый день рождения. Долго выбирал, чтоб они точно понравились имениннице. Правда, спустя пару недель после ее дня рождения Адриан понял, что кроме него эти самые кружки никто не трогает и они достаются из закромов только когда юноша приходит в гости. В остальное же время эти чайные пары красиво стоят на отдельной полочке, в окружении столь же красивой посуды. Видимо, тоже подарочной. Как-то раз, когда он в очередной раз обедал у семейства Дюпен-Чэн, мальчик вызвался помыть посуду и вложил в одну из кружек небольшую записку. Как и ожидалось, в следующий раз записка была там же. — Не заметил, как вы пришли, — в дверях возник грузный мужчина. — Вам принести что-нибудь к обеду? — Здравствуйте, дядя Том, — он улыбнулся. — Да мы аккуратно прошли, пока толпились покупатели. Не хотелось отвлекать. — Адриан удивительно легко солгал. — Мы спустимся, если вдруг проголодаемся. У нас много домашнего задания, к сожалению. — Открой, пожалуйста, люк, у меня руки заняты! — громко говорит Адриан, балансируя с подносом на лестнице. Голова упирается в люк, но поднять его почему-то не получается. Цокнув языком, Мари впускает парня в комнату. Она уже расчистила рабочий стол: ткани и выкройки аккуратными стопками перекочевали на кровать. На столе теперь только учебники, ручки и громадный коврик для мыши. Поднос встает на край стола, откуда с легкостью может навернуться, но другого места попросту нет. У двух изящных чашек кофе с молоком красуется тарелка с горячими бутербродами и маленькое блюдце с ломтиками яблока. Подросткам хотелось чего-нибудь перекусить после тяжелой «прогулки», и Адриан добавил яблоки. Сам. Совсем недавно он заметил, что Маринетт часто тянется к фруктам, когда задумывается. — Твой отец — отличный человек, — между делом замечает мальчишка. — Но он ужасно невнимательный. — Он просто привык доверять людям, — отзывается Маринетт, пряча в ящик игольницу. — В отличие от некоторых, мой папа не видит в каждом незнакомце злодея. Она тут же возвращается к столу, нервно раскладывает черновики. Она постоянно в них путается, особенно если чрезвычайно устала и в голове только ветер. Адриан же садится рядом и вытаскивает из сумки свою канцелярию. Некоторое время они работают в тишине. Мари грызёт кончик ручки и иногда хмурится, глядя в учебник или черновую тетрадь. Адриан подчёркивает даты в конспекте по истории. Каждый занят своим делом — вполне привычно. — Шестая задача никак не получается, — бормочет она наконец. — Что-то я делаю не так… — Дай посмотрю. Она перекидывает ему тетрадь через руку, та шлепается на кипу бумаг конспекта с характерным звуком. Адриан быстро находит ошибку. — Смотри, здесь перевести единицы измерения забыла, — он тянется указать пальцем в записи и случайно задевает её руку. Маринет чувствует его лёгкий запах — кофе и что-то привычное, что присуще только Адриану, — и на секунду замирает. В следующую секунду она уже одергивает себя, напустив серьезное лицо. — А… поняла, — говорит она слишком быстро и отодвигает стул чуть дальше от него. Мари не дёргается, не краснеет. Она даже не моргает. Лишь тянет тетрадь обратно и исправляет ошибку. Через десять минут они вновь меняются. Маринетт пробегает глазами конспект напарника, быстро находит какие-то недочеты и небрежно обводит их красной ручкой. — Исправь здесь, — спокойно говорит она, указывая на свои поправки. — И здесь не забудь вписать даты. — Слушаюсь, миледи, — улыбается Адриан. И пока девушка отмечает куда и что вписать — он невольно засматривается на то, как она сосредоточенно кусает колпачок ручки. Волосы выбились из хвоста, на щеках появился легкий румянец, глаза бегают от края до края листа. Его улыбка случайным образом расплылась еще шире, и эта улыбка слишком тёплая, открытая и нежная для… друга. Мари — естественно — её замечает, но тут же утыкается обратно в конспект, молниеносно все отмечает и они вновь меняются. Мари утыкается в свои записи и нарочито внимательно изучает исписанную страницу, а одноклассник уверенно двигает к ней тарелку с бутербродами. — Бери, пока тёплые, — он улыбается уголками губ, — ты же ничего не ела. — Да-да. Сейчас, — кивает девушка, но пока не берёт. Она сосредоточенно переписывает что-то в тетрадь, не поднимая головы. Адриан наблюдает за ней. Как она нервно покусывает губы, как водит пальцем по строчкам. — Ты сегодня очень красивая, — едва слышно говорит он, глядя ей в лицо. Мари поднимает глаза. Неловкая тишина. — А у тебя ресницы слиплись. Иди умойся. Она отвечает без тени смущения, словно ежедневно выдает напарнику такого рода советы. Говорит с такой ровной, дружеской заботой, будто речь о погоде, но у самой в голове творится что-то невероятное. — И ешь свой бутерброд, а то остынет, — добавляет она, возвращаясь к черновику. Адриан откидывается на спинку стула и смотрит на неё. Он не понимает ее реакции, но и что чувствует сам — тоже не вполне осознает. А вот девушка ощущает на себе его взгляд, но не поднимает головы. Тепло приятной волной разливается по телу. — Яблоко будешь? — спрашивает она через минуту, протягивая ему блюдце. В этом жесте нет ничего особенного, Мари просто делится. И Адриан берёт дольку. Их пальцы снова соприкасаются. Девушка делает вид, что этого не замечает. А он отмечает для себя, что она его жеста не заметила. И это, кажется, бьёт сильнее любого отказа. — Мне пора. Натали написала, что отец вот-вот вернется с какой-то там очередной встречи, — он беззастенчиво врет и начинает собирать свои вещи. — Напиши ребятам, что все нормально, а то я забыл. Он перевоплощается и стремительно уходит из комнаты через балконный люк. Он делает так часто, но Маринетт все равно замечает его расстроенное лицо и прекрасно всё понимает. Уроки уже сделаны, поэтому можно расслабиться и снова приняться за свои хобби, но Мари не может. Под столом лежит наполовину сшитая сумка, иголки воткнуты в подушечку, но работа сегодня не начнется. Шов разошелся. Придется полностью распарывать и переделывать с самого начала. Все должно быть идеально. Но в голове сейчас лишь одноклассник. И напарник. Вернее, одноклассник-напарник. Черт. Раньше всё было как-то попроще. Адриан — идеальный, недосягаемый мальчик с обложки. Она цветными ручками писала в тетрадках его имя, непременно вырисовывая рядом сердечки, замирала от одного взгляда и придумывала тысячи причин, почему он никогда больше на неё не посмотрит. А Кот Нуар — напарник. Тот самый клоун, который сыплет каламбурами и падает с крыш ради смеха. Шут, веселящий толпу. Два разных человека. Два мира. Теперь они слились в один. И мир неожиданно разошелся по швам, как та самая сумочка. На самом деле Маринетт уже давно все замечает. Не только то, что он делает намеренно, но и то, что выходит само собой. Абсолютно все. То, как он смотрит на неё. Не при патрулировании города, не в маске. Он смотрит в классе, в столовой. Смотрит когда никто не видит. И этот взгляд — долгий, тёплый, какой-то… домашний. Раньше она бы упала в обморок от счастья, но теперь… теперь она понимает, что так Кот Нуар смотрит на Ледибаг. Только теперь они оба без маски. А при людях он вдруг стал её прикрывать, заботиться о ней. Пододвигать стул, поправлять шарф, доставать из рюкзака забытую у него дома тетрадь. Все думают, что он просто вежлив и учтив, однако Маринет знает: он просчитывает каждый её шаг и делает это как напарник. Они понимают друг друга с полуслова. Но наедине — в лифте, в пустом классе, когда они случайно остаются вдвоём — он вдруг становится… другим. Голос тише, улыбка мягче, касания аккуратнее. Он может нежно поправить прядь у неё за ухом, глядя прямо в глаза, и произнести: «Тебе бы отдохнуть». Не романтично — заботливо. Как Кот Нуар, который прикроет её любой ценой. И от этого её корежит. Не потому что ей неприятно его внимание, нет. И не потому что она остыла. Потому что у нее возникает чёртов диссонанс. Кот Нуар — клоун, который орёт о своей крутости после каждой победы, а Адриан — пай-мальчик, который никогда не повышает голос и не позволяет себе не то что лишнего слова, а даже лишнего взгляда. И они — один человек. Тот самый человек, тот самый белокурый мальчишка, который смиренно терпит все удары судьбы и отрывается за них, воюя под маской. Теперь, глядя на Адриана — такого серьёзного, сосредоточенного, с идеальной осанкой, — она вдруг слышит в своей голове его дурацкое мурчание или недавний каламбур. Воображение живо рисует то, как через два часа он будет скакать по крышам в черном костюме и паясничать. И наоборот: когда Кот в маске начинает отчебучивать что-то в своем духе — она вдруг вспоминает, как этот же человек совсем недавно прилежно вел себя в школе или интеллигентно обедал в столовой. Она больше не может относиться к Адриану как раньше. Раньше она его обожала, причем слепо, восторженно и с замиранием сердца. Путаясь в словах, путаясь в собственных ногах. Теперь обожание прошло. Осталась… нежность? Тревога? Ответственность? Она знает все его стороны, о которых вряд ли кто-то подозревает. Знает, как он одинок. Знает, что его клоунский нос — не больше, чем простейшая и банальнейшая маска. Мари больше не верит в его идеальность. Потому что идеальные мальчики не прыгают с крыш и не смеются слишком громко, чтобы никто не спросил, как у них дела.
