Критикуешь – предлагай

Вот тот же текст с исправленными орфографическими и пунктуационными ошибками (сохранены стилистические особенности речи персонажей): — Вы критикуете меня, я – вас. И выходит всё честно. — Улыбнулся молодой человек, шагая по ступенькам заведения. — А вам так нравится критиковать других? — Скорее находить объяснение вашей сущности. Вы ведь не верующий. — С чего вы это взяли? Вы же даже не знаете, где я бываю по воскресеньям! — О, об этом не сложно догадаться. Журналисты – люди не верующие, а я знаю вашу профессию. — Почему же это не верующие? — Я же сказал, что знаю журналистов. Лицо мальчика было бледное, ещё не тронутое грубым загаром и щетиной. Черты мягкие, но с намёком на мужскую угловатость — чуть выступающий кадык, ломаная линия светлых бровок. Рядом же шёл совершенно другой человек. Это был мужчина лет тридцати, чья одежда давно пропахла дымом сигарет. Он любил надевать всё белое, чистое, хотя это быстро пачкалось. — Вы бываете везде и... Не брезгуете этим. А я стараюсь даже закусочных. — Мальчик на всякий случай, несмотря на лёгкую жару, накинул на голову чёрный капюшон от плаща. — Но я с вами провожу время, и вы мне нужны. Знаете почему? — Почему же? — Вы знаете как никто другой самые ужасные, самые отвратительные места, где обитают самые последние негодяи. Мне нужно отправиться туда. — Зачем же? — Я хочу размышлять о Боге. — Но вас не станут слушать! — Заржал мужчина. — А я буду говорить достаточно громко. И мальчик, Фрэнсис, прошёл вперёд. --- Бойд вернулся домой поздно вечером. Как раз пошёл дождь. Мужчина сел за стол в своей комнате в отеле, где на первом этаже играла неслышная музыка. Ему хотелось туда. Ему хотелось, потому что на вечеринках или подобных вечерних заседаниях можно встретить какую-нибудь хотя бы ссору... Ну, например, между дочерью главного редактора и её красавчиком. Но Бойда ждала его очередная работа. Он скрыл своё имя под прозвищем и принялся печатать: «Спаситель без воли? Опыт критического взгляда на Назаретскую кротость». Наш специальный корреспондент, человек, привыкший судить о делах земных без оглядки на небеса, решился на смелый шаг. Он рассматривает фигуру Галилейского проповедника не как Бога, а как человека — и находит в нём тревожную слабость, которая в нашу эпоху стала бы губительной. Автор – независимый обозреватель начала века, с долей честного цинизма. Господа, давайте отбросим восторги. Я изучил этого Иисуса, которого нынче модно называть «учителем любви», и испытываю скорее раздражение, чем трепет. В начале нашего века, когда человек строит небоскрёбы и подводные лодки, когда империи грохочут пушками, этот бородатый странник проповедует… подставить щёку? Уверяю вас, в любом рабочем квартале Лондона или Берлина его бы просто растоптали. Посмотрите правде в глаза: перед нами слабак, который не выдержал давления системы. Он бежал от насилия? Нет, он шёл на него с пустыми руками. Его главный принцип — «не противься злому» — это философия жертвы, а не борца. Сильный человек даёт сдачи. Сильный идёт в политику, берёт власть, строит порядок. А Иисус? Он позволил себя схватить, судить и уничтожить как последнего бродягу. Его заповеди — это капкан для воли. «Блаженны нищие духом»? Господи, это же приговор! Он освящает серость, примиренчество, отсутствие амбиций. Вместо того чтобы сказать: «Бери от жизни всё, борись, доказывай свою силу», — он шепчет: «Смирись, возлюби врага». Но врага нельзя любить, врага нужно побеждать. Иначе рухнет всё — от семьи до государства. Более того, он разрушает инстинкты. Природа дала нам зубы и кулаки, а он предлагает… всепрощение. Представьте, если бы каждый владелец фабрики последовал этому принципу: «отдай и рубашку». Через месяц заводы встали бы, а на улицах воцарился бы хаос более ужасный, чем любая война. Его этика — это этика овцы, которую ведут на бойню. Волк желаннее. Иисус делает всё неправильно ещё и потому, что он — асоциален в своей святости. Он не строит династий, не оставляет после себя железных законов, только туманное «верьте и любите». Но кто выигрывает от такой расплывчатости? Те, кто хотят управлять толпой через её эмоции. А сам Иисус… он просто не сумел адаптироваться. Будь он умнее, он бы объединил зилотов, взялся за меч, очистил Иерусалим не от менял (что мелочно), а от слабых правителей. Но нет — крест и терновый венец. Закончив первую статью, он, довольный, отложил свою работу. Прочитав её утром и убедившись в свежести, Бойд нашёл момент за день, чтобы напечатать её. И уже на следующий день статья мелькала в свеженькой, не особо популярной газете. Но статья разлетелась быстро, и неизвестный автор подвергся как одобрению, так и критике. — Это всего лишь фельетонисты! Неугомонные люди, которым нужно объяснять каждое своё действие, и они не могут докопаться до простой истины самостоятельно... И он, разгорячившись, сел печатать этим вечером следующую статью. Тут в дверь к нему постучался его дорогой друг Фрэнсис, и Бойд тут же открыл дверь, помог снять мальчику плащ. — Кофе? — Спасибо, сэр, я не пью кофе по вечерам. — Странно. Я пью. — Вы много работаете. — А вы? — Я только думаю. — И о чём же вы думали сегодня? — Об одной статье, которая меня заинтересовала... — И Фрэнсис достал газету и показал на статью, которую совсем недавно напечатал Бойд. Мужчина с трудом сдержал улыбку. — Какой негодяй это написал! — Я не считаю, что этот человек – негодяй. Меня скорее удивляет то, почему он заговорил именно на эту тему... Неужели он не понимает того, что Иисус говорил о свободе человека, и что эта свобода проявляется в любви к другим? — Свобода – это когда можно сказать «нет» кому угодно. — Я считаю, что автор статьи прав. Тут глаза Бойда расширились, и он покачал головой. — Но я вас не понимаю... — Автора бесит не Иисус. Автора бесит, что он мог выбрать другой путь — меч, власть, победу — и отказался. Сознательно. Свободно. А автор не можете этого вынести. Потому что если свобода воли существует — то его аргумент «он просто слаб» рассыпается. А если её нет — то и автор, и он всего лишь механизмы. И тогда зачем этот неизвестный автор пишет статьи? Кого он критикует? — Вы хотите сказать, что вся его критика — бессмысленна? — Нет. — Твёрдо ответил Фрэнсис. — Я хочу сказать, что она бьёт мимо цели, пока он не ответил на один вопрос. А ведь он на него не ответил. Ни разу. — И какой же? — Был ли у того же самого Иисуса — с его генами, средой, воспитанием, давлением толпы — хотя бы один реальный шанс поступить иначе? Если нет — он не заслуживает ни злости автора, ни моей любви. Он просто явление природы. Как дождь. Вы же не злитесь на дождь? Бойд нахмурился. — Я не понимаю, что вы хотите мне сказать. — Что же непонятного? Впрочем... Неважно. — Его взгляд стал ласковым. — Спасибо, что выслушивали меня. Меня переполняли эмоции, и мне было это просто необходимо. Доброй ночи, сэр. Фрэнсис ушёл, и Бойд через пару минут уже оказался у печатной машинки и начал писать в чувствах: Философы спорят об этом две тысячи лет. Психологи — последние пятьдесят. Но журналист, привыкший опираться на наблюдаемые факты, имеет право задать простой вопрос: а где, собственно, доказательства? Мы любим говорить «я выбираю». Мы строим суды, тюрьмы, системы поощрений — всё на вере в то, что человек мог поступить иначе. Но давайте посмотрим правде в глаза. Ребёнок рождается с определённым темпераментом. Его родители, школа, улица, голод, удача — всё это кирпичи, из которых кладётся каждый его будущий поступок. Нейрофизиолог сегодня может увидеть на мониторе, какое решение примет испытуемый, за несколько секунд до того, как сам испытуемый осознает это «своё» решение. Эксперимент Либета не отменили. Его просто перестали цитировать — слишком неудобно. Что остаётся от свободы воли? Ощущение. Приятный шум в голове, который мы называем «я так решил». С юридической точки зрения это абсурд. Мы наказываем человека за преступление, хотя за секунду до удара его руку привело в движение столкновение миллиона причин — от уровня сахара в крови до слов матери, сказанных тридцать лет назад. Но обществу нужен ритуал. Нужен тот, кого можно назвать «виновным». Иначе рухнет вся мораль, а за ней и полиция, и суды, и рынок. С биологической — ещё проще. Организм стремится к удовольствию и избегает боли. Выбор между двумя вариантами всегда определяется тем, какой из них сулит больше пользы или меньше вреда в данный момент, с учётом прошлого опыта. Это калькулятор, а не монарх. «Я» здесь — просто диктор, озвучивающий итог вычислений. С богословской — почти трагикомедия. Если Бог всеведущ, он знает, какой выбор вы сделаете. Значит, вы не можете сделать иной. Если же он не всеведущ — он не Бог. Классическая вилка, из которой нет выхода. Но верующие предпочитают не замечать остроту углов. Мне, как репортёру, интересно другое: зачем людям так упорно держаться за эту фикцию? Ответ, кажется, лежит на поверхности. Без веры в свободу воли рушится чувство собственного величия. «Я сам построил свою жизнь» звучит гордо. «Моя жизнь сложилась из того, что мне дали гены и среда» — звучит как поражение. Но правда не обязана звучать красиво. Я не предлагаю отменять суды или системы морали. Они полезны как социальные механизмы — точно так же, как полезно считать землю плоской, когда вы кладёте фундамент. Но называть это истиной? Наша свобода — ровно настолько, насколько раб, довольный своим кормом. И первый шаг к настоящей честности — признать это. Без гнева. Без отчаяния. Просто как факт, который давно пора занести в протокол. Утром он перечитал свою статью и задумался, не стоит ли сесть и переписать её на свежую голову. — В конце концов. — Подумал вслух мужчина, закурив. — Я ничего не теряю. Только потраченный вечер на этакое письмо... Но это лучше, чем вываливать гнев на моего невинного друга. Может, читая, он хоть немного прозреет? И выложил. С Фрэнсисом он встретился два дня спустя. Бойд позвонил ему и сообщил, что знает место, где можно изливать свою веру и проповедовать. Этим местом являлся портовый салун. Бойд довёз парня туда на машине и вышел из неё вместе с ним. Закурил. — Но имейте в виду, сэр, что вас ждёт разочарование. — Почему же? — Это место не подходящее. Там люди пьют, кричат, там воняет дымом, и вас, возможно, затошнит. — То есть вы критикуете мой выбор? — Критикую. — Подтвердил Бойд. — Тогда предложите мне другой вариант. Бойд открыл рот, но не нашёлся что ответить, и выпустил в воздух дым... ...Сквозь пыльные окна едва пробивался дневной свет, а основное освещение давали масляные лампы, от которых на стенах плясали уродливые тени. На стойке бара мерцали блики от тусклого зеркала, покрытого пятнами и царапинами. В углу несколько женщин с вызывающим макияжем (белила на лице, ярко накрашенные губы) смеялись неестественно громко, стараясь привлечь внимание посетителей. Их платья были слишком открытыми для того времени, с обилием кружев и блёсток, местами поношенные, но старательно украшенные. — Это те, кто спят с мужчинами? — Спросил Фрэнсис, кивнув в их сторону. — Не обязательно. — Вы можете снять мне женщину на час? Бойд удивлённо поднял брови. — Вы думаете, что женщина обомлеет от вашей красоты, выйдет за вас замуж и станет честной семьянинкой? Может, на её месте я бы и поступил бы так... — Я повторю вам свою просьбу. — Серьёзно ответил мальчик. И Бойд подчинился. Они втроём отправились в приготовленную комнату, и девушка прижималась больше к Фрэнсису. В комнате она отыскала тарелку с виноградом и упорно стала пытаться накормить им Фрэнсиса, но мальчик плотно сжимал губы, и ей это надоело. — Как вас зовут? — Спросил Фрэнсис. — Мэй. — Она недовольно скрестила руки на пышной груди. — Вы ведь не для того меня сюда привели, чтобы просто смотреть на меня, верно? — спросила она, приподняв бровь. — Так что вам нужно? — Мне нужно поговорить с вами о душе и о её спасении. Я понимаю, что вы находитесь не там, где должны. — «Не там, где должна быть»? Да вы, я вижу, из тех, кто любит красивые слова. А вы знаете, где я «должна» быть? Может, вы знаете мою жизнь лучше меня? — Я не знаю вашей жизни. — он опустил глаза, потом снова посмотрел на неё прямо. — Но я знаю, что в каждом человеке есть искра Божия. И она не может погаснуть окончательно. Вы можете начать всё заново. Достоинство... — Достоинство! Много ли вы о нём знаете? Мне никогда не была дана свобода, я всю жизнь работала, и работаю до сих пор. Собственно, я привыкла. А теперь попрошу, уважаемый молодой человек, не отвлекайте меня от работы. Я, пожалуй, пойду. Фрэнсис растерялся, а Бойд сидел в кресле, сдерживая улыбку. — Строгая попалась. Обычная бы рассмеялась над тобой и попыталась всунуть тебе этот виноград. К слову, стоит его попробовать... Он встал с кресла и подошёл к столу, взяв немного винограда и отправив его в рот, хрустя косточками. — И правда – редкостная гадость. И о каком спасении души здесь может идти речь? — Я огорчён. — сообщил Фрэнсис. — Меня даже не захотели слушать... Пожалуйста, отвезите меня домой. До дома было добираться достаточно долго. Ехали первые минуты они молча. Затем Бойд, не выдержав, заговорил: — Это я написал ту статью. Про Иисуса. — И свободу? — Не удивился юноша. — Да. А вас сложно поразить чем-то? — Нет, сэр. Просто я предполагал. — Можно узнать почему? И что вы предполагали? Тут Фрэнсис улыбнулся. — Вы неплохой редактор. Но у вас есть одна большая проблема, которую вы не могли никак заметить. — Слушаю. — Вы критиковали, но никогда не предлагали план действий. Альтернативу. Меня это всегда смущало, и я всегда знал, что это, скорее всего, ваша статья. — Ах, вот как... Вы тоже критикуете мои статьи! Так предлагайте! Вы считаете мои слова богохульством? Но я не богохульствую, а просто не вру. Хотите услышать настоящее богохульство — останьтесь ещё на час. Бойд легко веселел так же, как и легко становился злым и хмурым. Не справляясь с эмоциями, он немного отъехал на то место, которое могло сойти за парковку, и остановил машину. — Предложите мне. Если вы не согласны с проповедями Иисуса, то как я должен поступить с вами? — Вы должны быть злы! Дики! У вас должен быть стержень, если вы человек! — Тогда я сейчас порву ваш пиджак. — Но вы не зверь! — Тогда что? Фрэнсис наклонился, Бойда обдало жаром, и он отодвинулся, убрав руки с руля. — Вы меня боитесь. — Сказал Фрэнсис, как фейт, и Бойд поспешил успокоиться. — Нет. Как вас можно бояться? Вы всего лишь мальчик. — Пожалуйста, давайте продолжим дорогу. И Бойд взялся за руль. --- Бойд вернулся в отель за полночь. Дождь уже кончился, но воздух остался тяжёлым, липким, пропитанным гарью от портовых складов. Он скинул пиджак на спинку стула, достал из тумбочки початую бутылку красного, налил в стакан не глядя — почти до краёв. Вино оказалось кислым, дешёвым, но именно таким, каким хотелось. Он пил медленно, без удовольствия, скорее по привычке заполнять пустоту. Разговор в машине всё ещё сидел под рёбрами. Не столько слова Фрэнсиса — сколько его взгляд, когда он наклонился. Без злости. Без вызова. С чем-то таким, от чего у Бойда сжались пальцы на руле. «Вы меня боитесь». Чушь. Как можно бояться этого бледного юнца с кадыком, который ещё не омужествился как следует? Бойд допил, налил ещё. Стук в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда он закурил новую сигарету. Он открыл. На пороге стоял Фрэнсис. Без плаща. Волосы мокрые — значит, шёл под дождём долго, капюшон не помог. Лицо всё такое же бледное, но глаза… глаза были другие. Не спокойные, как всегда. Горячечные. С расширенными зрачками. — Вы мокрый, чёрт возьми. — Бойд отступил на шаг. — Заходите, ради бога. — Ради бога? — Фрэнсис усмехнулся чему-то своему. — Смешно. Он вошёл, но плащ снимать не стал — его не было. Остановился посреди комнаты, оставляя на полу тёмные капли. Посмотрел на бутылку, потом на Бойда. — Вы правы. Бойд замер с сигаретой в пальцах. — Простите? — Про свободу воли. Вы правы. — Голос Фрэнсиса звучал ровно, почти спокойно, но в нём проступала какая-то странная, непривычная хрипотца. — Её нет. И никогда не было. Ни у меня, ни у той девушки Мэй, ни у Иисуса. Все мы — механизмы. Бойд медленно выдохнул дым. — Вы пили? — спросил он, хотя понимал: нет. От Фрэнсиса пахло дождём и чем-то холодным, но не спиртным. — Я думал. Часа три. Под дождём. — Мальчик — нет, не мальчик, сейчас он казался старше — сделал шаг вперёд. — Вы спросите, почему я передумал? Не спрашивайте. Ответа у меня нет. И это… это самое честное, что я могу сейчас сказать. — Я всё равно спрошу. — А я не отвечу. — Фрэнсис подошёл почти вплотную. Бойд чувствовал исходящую от него влагу и странный жар — будто под мокрой кожей горело что-то, чему не следовало гореть. — Не потому, что скрываю. Потому что ответа правда нет. Произошло. Как дождь. Как вы и говорили. Бойд вдруг понял, что сигарета догорела до фильтра, а он так и не затянулся. Потушил её о край пепельницы. — Зачем вы пришли? В три часа ночи? Чтобы признать мою правоту? Фрэнсис молчал несколько секунд. Потом поднял руку и коснулся пальцами ворота рубашки Бойда — там, где расстёгнута верхняя пуговица. Прикосновение было холодным, но под пальцами билась жилка. — Затем, — тихо сказал он, — что если свободы нет, то нет ни греха, ни стыда. Нет «правильно» и «неправильно». Есть только то, что происходит. И я хочу, чтобы сейчас произошло это. Бойд должен был засмеяться. Или отшатнуться. Или сказать что-то едкое — как умел всегда. Вместо этого он положил ладонь на затылок Фрэнсиса. Волосы были ледяными и спутанными. — Ты промок до нитки. — сказал он другим голосом. Нижним. Хриплым. — Мне всё равно. Поцелуй вышел некрасивым. Слишком быстрым, слишком мокрым, слишком жадным — Фрэнсис вцепился пальцами в плечи Бойда, будто боялся, что тот исчезнет. Бойд толкнул его назад, к кровати, и они упали вместе, путаясь в мокрой одежде. Фрэнсис оказался пугающе лёгким. И холодным — до дрожи. Но когда Бойд стянул с него рубашку, прижался губами к ключице, тот выгнулся и стал горячим, как печь. От него пахло дождём, железом и чем-то сладким — может быть, тем самым виноградом из салуна. Бойд не спрашивал больше ни о чём. Руки Фрэнсиса скользнули под его свитер, царапнули ногтями спину — не больно, но чувствительно. Бойд опрокинул его на подушку. Он вошёл в него резко, без подготовки — Фрэнсис вскрикнул, но не от боли, скорее от неожиданности, тут же обхватил ногами за поясницу, притягивая ближе. И Бойд двинулся — сначала медленно, потом быстрее, сбиваясь с ритма, теряя себя в этом теле, которое оказалось вовсе не мальчишеским: острые бёдра, твёрдые мышцы под влажной кожей, податливость и упругость одновременно. Фрэнсис дышал ртом, запрокинув голову. Его светлые брови сошлись на переносице — не от боли, от чего-то другого, чему Бойд не умел давать названий. Светлые волосы разметались по подушке. Он вцепился в простыни, потом — в спину Бойда, оставляя красные полосы. Потом они лежали в темноте. Дождь за окном снова пошёл — или не переставал. Фрэнсис первым сел на кровати, свесил ноги на пол. Начал одеваться молча, с каким-то механическим спокойствием. — Фрэнсис. — позвал Бойд. Голос сел. — Не надо, сэр. — Не надо чего? — Не спрашивайте, что это было. Не зовите меня остаться. Не говорите, что всё будет по-другому. — Он застегнул пуговицу на штанах, повернулся — лицо в полумраке казалось невозможным: всё таким же юным, но с какой-то новой, чужой складкой у губ. — Это случилось. Как дождь. Как я пришёл к вам сегодня. Как вы написали ту статью. Ни у кого из нас не было выбора. — Чушь. — Бойд сел, натянул простыню на бёдра. — Ты мог не приходить. — Мог? — Фрэнсис усмехнулся. — Вы сами всё объяснили. Причина и следствие. Гены, среда, прошлое. Пришёл ровно потому, что не мог не прийти. Как вы открыли дверь. Как вы меня не выгнали. Как… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Прощайте, сэр. Он направился к двери, босиком — ботинки остались у кровати. Вернулся, надел их не глядя. Взялся за ручку. — Фрэнсис. Мальчик замер, не оборачиваясь. — Вы будете хотя бы писать следующие опровержения? — спросил Бойд. — Или вы теперь согласны со мной во всём? — Пожалуй, что во всём. — Голос Фрэнсиса прозвучал глухо, с дверью. Дверь открылась, пропустила сырой воздух коридора, закрылась. Бойд остался сидеть на кровати в темноте. Вино на столе давно выдохлось. Сигареты кончились. Он посмотрел на мокрое пятно на подушке — там, где лежала голова Фрэнсиса. Потом лёг на спину и уставился в потолок. — Механизмы, — повторил он вслух. — Чёртовы механизмы. Спать он так и не лёг. Он сел на постели. Снова закурил. — И ведь по крайней мере я ни за что не отступился от своих принципов. А некоторых людей, оказывается, так легко сломить...