Вы протянули руку, но я положил сердце

Странное прозрение нашло на обитателей Маяка, не дававшее им покоя с неделю, как профессор Эммрих въехал в появившуюся из пустоты комнату со всеми своими черепами и скелетами. С каких пор некроманты стали такими… безобидными. Белларе, что состояла с профессором в переписке и имела некоторое время заочное знакомство, померещилось в первый день, что череп, венчавший навершие посоха, ожил и чуть не откусил нос ей, выбежавшей из-за угла. Высокий, солидный по внешности и возрасту некромант перепугался тогда побольше бледной эльфийской девушки и задвинул совершенно обычный и неживой посох за спину. С галантным поклоном он прижался к стене и пропустил нервно смеющуюся девушку, а после — лично принес пакетик успокаивающего чая собственной сборки. Беллара была согласна и на Манфреда-посыльного. Приняв профессора на пороге своей комнаты, она металась между страхом обременить его и благодарностью за чуткое отношение. Много позже ей померещилось знание из детства, что некроманты — страшные маги, слоняющиеся среди могил и нарушающие покой мертвых. Сплетни об этом тихо проникали в уши Нэв, освобождавшиеся для Беллары куда охотнее, чем для иного обитателя Маяка. Детектив и сама пока терялась в догадках. Чаепития с суетной эльфийкой были для нее не полезнее изучения драконов по детским сказкам. Однако и отказать она сил в себе не находила. Вот сидели они как обычно в углу столовой, делились слухами о некромантах — отчего-то шепотом и с оглядкой через плечо — и дружно вздрагивали, когда полено лопалось в камине. Нэв считала преступлением перед логикой принимать на веру слухи и газетные статьи. Себя же осекала, ведь пользовалась ими с охотой, проверяя, но местами и просто доверяя. К такой дотошной подозрительности присоединился и Даврин. Оставив Асана за дверью и прикрыв ее ужасно плотно, он подкрался к девушкам, притихшим и напрягшимся в полумраке столовой, и совсем тихо зашептал: некроманты ведь не абы какие черепа и кости коллекционируют. Глаза Нэв расширились, а Беллара взвизгнула, зажимая рот руками. Появившийся из кладовой Луканис сострил, что череп стража заинтересует некроманта своей пустотой и объемом куда больше маленького, с огромными прорезями для глаз, грифоньего. Даврин храбрился, как перед Мором, отбился смазанной шуткой, замечая, что Луканис вышел бледный и зуб на зуб точно не попадал от холода, хотя кладовая и камин делили одну стену. И тут! Как это обычно бывает в хороших историях ужасов: двери ударились в стены, петли заскрипели, как кости восставшего, и огромная рогатая тень пожрала скудный свет от камина и покрыла собой столовую — и всех сжавшихся в ней. Драматичная пауза. — Тааш! — воскликнул кто с радостью, кто с ненавистью. — Ага, — отозвались они, вальяжно вваливаясь в столовую и с вызовом выспрашивая: — Чего уставились? — Мьерда, стучитесь в следующий раз, — выдохнул Луканис, медленно убирая руку с кинжала на бедре. — Это не твоя личная комната, — Тааш скрестили руки на груди, хмурясь. — У него в руках мог быть кипяток, — вступилась Беллара, вытирая мокрые ладони о бедра. — А мне откуда об этом знать? И сейчас — его нет. Какое-то время Тааш буравили глазами каждого присутствующего. Странное творилось с ними: глаза прятали, за сердце хватались, одежду оправляли. Не зная стыда и смущения, Тааш сказали: — Вы тут трахаться собирались? В этот раз кипяток в руках Луканиса был и тонкой струйкой лился мимо кружки на ногу. Нэв пыталась предупредить ожог третьей степени, но от удивления промахнулась, и ледяной луч заморозил Луканиса вместо струйки воды. Даврин закипел от смущения и метался глазами по товарищам, явно желая от них: но оправданий или подтверждений? И только Беллара смотрела в чашку чая и отрешенно думала, что некроманты — отличные убийцы растений. Тааш еще раз обвели всех пристальным взглядом и, пожав плечами, обогнули замороженного Луканиса, воруя пирог, оставшийся с завтрака. — Весело у вас тут, как на похоронах. Демон взорвал лед, Нэв подобрала челюсть, Даврин скомандовал Асану в небо, Беллара гадала на чаинках, Тааш жевали. Но все вспомнили, что и Рук — некромант. Недавно они перемывали косточки одному, и вот — двое на пороге. Как помяни солнышко, вот и накаркалось. — Мы чему-то помешали? — неуверенно спросил Эммрих, спотыкаясь о порожек. — Они трахаться собирались. — Тааш! — хором. — А что вы такие нервные? Все переглянулись, уставились на некромантов. Рук инстинктивно поймал Эммриха под локоть, и пара застыла друг против друга, со всей чуткостью и смущением решая, кому извиняться первым. Почувствовав кожей всеобщую тишину и пристальный интерес, Рук и Эммрих быстро расцепили руки и отвернулись. Неловкость вязкой волной заполняла столовую. Каждый смотрел на каждого. Рты беспомощно хлопали, обмениваясь только прерывистым дыханием. — Так что? Чем вы здесь занимались, если не… — Тааш! — Да что?! — Некромантов мы обсуждали! — Что? В этот раз хор превратился в дуэт. Молодой и старый некромант переглянулись, отчаянно краснея и уже готовые оправдаться, как Беллара взялась объясниться: — Мы просто вспоминали, как мало мы о вас знаем! Не вас, как вас конкретно, а как магов некромантов! Только слухи и страшилки, и как-то неловко просить вас объяснить. Тем более вы так помогли с элювианом, и моим личным проектом, и, эм. — Ага, неловко общаться с подкроватным монстром, — вставил Даврин, на пристальные взгляды остальных пожимая плечами. Зато честно. И оба некроманта оценили это, не признаваясь вслух. Отвернувшись друг от друга, они старались не придавать чужому румянцу и смущению слишком соблазнительного значения и с одинаково приветливыми улыбками обратились: — В этом нет ничего… — Чего только не расскажут… Вновь переглянулись. Сделали паузу и, не выдерживая теплого, приглашающего взгляда напротив, сказали: — Вы первый… — Прошу вперед… Поджали губы и отвели глаза в стороны. Потянулись обратиться и неизбежно столкнулись: взглядами, словами, еще шаг — и дыханием. — И что? Кто первый? — Тааш! — хором. — Да я знаю свое имя! — возмущались Тааш, исподлобья, без малейшего чувства атмосферы стреляя глазами по каждому в комнате. Ладно некроманты сошлись в узком проходе, как два гуся, и машут крыльями, но остальные-то чего переглядываются беспокойно — где же не собирались, если по стульям ерзают и глаза отводят. Зарычав разгневанным буйволом, Тааш пинком отодвинули стул, с грохотом на него повалились и, оградив себя столом, уставились на некромантов. Непонимание и смущение от этого, раздражение, нетерпение искрили из-под крупных, вперед выставленных рогов. Голос Тааш бросал вызов каждым словом: — Ну так что? Вы правда трупы едите? — Что? — некроманты хором. Тааш, ткнув пальцем в Эммриха, изумленного и застывшего от такой грубости: — Ты первый. Ешь? — Да будет вам известно, что я вегетариане- — Ну так труп уже мертв. — Что вы этим пытаетесь… — И редис уже мертв, когда вы его едите. — Интересная дискуссия: был ли он когда-нибудь жив, — вставил Рук. — Коллега, непременно, но позже, — с теплотой, но и явным несогласием обратился Эммрих. — Нет, Тааш, некроманты не питаются плотью разумных, которых мы хоро- — Ну а спите? — Что за вопросы, разумеется, нет! — А мы слышали, что — да. Эммрих едва шевелил бледными губами. Перебить его — как саван с мертвого сдернуть. Находясь ближе всех и все еще пребывая в сдержанной радости от недавнего касания, Рук прикрыл профессора плечом и взял Тааш на себя: — О кунари также ходит много слухов. Например, что все вы — варвары Антаам. — Неправда, — отрезали Тааш, скалясь так, что нос наморщился, как у бешеной собаки. Рук примирительно поднял руки и медленно провел по себе, обращаясь с теплым дружелюбием: — Тогда и про некромантов что-то может быть неправдой. — Откуда тебе знать? — вскинулись Тааш, дернулись под взглядами, что как один сошлись на них. — Чего пялитесь! Я не буду давать разрешение трогать свой труп! — Поверьте, оно нам и не нужно, — пытался успокоить Эммрих, не сразу понимая, сколь неверен был выбор слов. — Только попробуй! С того света вернусь, обнаружив себя в вашем гробу! И вообще я женщин предпочитаю: живых, горячих и ниже меня ростом, и… — Тааш, — выступил вперед Рук. Но разошедшиеся кунари вскочили, отбрасывая стул к камину, и бросились к боковому выходу. Рога толкнули дверь, оставляя две глубокие вмятины с паутиной трещин. Нескоро в столовой треснуло полено в камине, заставив всех вновь посмотреть на боковую дверь, жалобно покачивающуюся. Так бы Рук и стоял с пустой головой и тяжелым сердцем, если бы за его плечом не послышался долгий выдох, сдерживаемый плотно сжатыми губами. С желанием и неуверенностью он обернулся на профессора, тут же поймавшего его взгляд и подарившего косую усталую улыбку. Наблюдая опущенный, старающийся не выдать обиды взгляд, Рук чувствовал себя преступником, бездействуя: — Им нужно остыть. Кому как не некромантам знать, что с душами нужно разговаривать в минуты покоя, — Рук потянулся подбодрить, но не решился коснуться без разрешения. Навещая профессора в кабинете или случайно сталкиваясь на Маяке, он не мог не заметить, сколь привычна была для профессора поза: прямая спина и заложенные за спину руки. Как тихий, считываемый подсознательно намек. Рук не мог не заметить, как совесть повышает голос, становится настойчивее, когда он балует себя близостью профессора. И тот факт, что он сам для себя называет это «баловством», «подарком», «наслаждением», — наводит на мысли, которые останавливаются жестким оправданием. Он просто скучал по некромантам, землякам, Неварре. А профессор под личную ответственность был согласен провести его в Некрополь, в Сады Памяти. Когда все неясно и шатко. Может ли Рук уже вернуться, будет ли когда-то родная земля вновь рада ему? — Вы правы, Рук. Простите мне мою сентиментальность, и вы, должно быть, сталкиваетесь с таким приемом впервые. Моя чуткость к вашим чувствам была совершенно недостаточной, так трусливо прятаться за вашей благородной спиной просто непозволительно для кого-то моего солидного возраста. Пережив или спрятав собственное расстройство за маской вежливости, Эммрих присмотрелся к собеседнику и постарался вложить в улыбку больше тепла. И Рук не мог не укорить себя: вновь вываливает все эмоции на лицо. — Прошу, не смотрите свысока на мой возраст. Вы сделаете мне честь, признав, что короткая жизнь за пределами Неварры имеет неприятность сталкивать некроманта с большей численностью неодобрительно настроенных людей, чем в нашей пограничной родине. — Не смею вам противоречить, коллега. Надеюсь, скорый визит в Некрополь станет для вас заслуженной отдушиной. — Каждый некромант обретает покой среди могил. И стоит добавить — в компании понимающих коллег, где бы судьба их ни столкнула. Рук заметил, как искренняя признательность тронула его собеседника, удивив и впервые вдохнув в его улыбку чувство, поднявшееся из самого сердца. Точно непрямой поцелуй, подумал Рук и вздрогнул. Но Эммрих не успел этого заметить, привлеченный вдохом со стороны. Беллара повторила: — Вау, — смутилась под скрестившимися взглядами. — Ну просто Рук вдруг стал таким… поэтичным. Дебри фантазий слишком крепко опутывали Рука, чтобы он мог уловить смысл или возразить. Взгляд его отличался непостоянством, подвижностью и пустотой осознанности. Чувствуя, что наконец можно говорить свободно, поддержала беседу Нэв: — Профессору также лучше палец в рот не класть. Для начала стоит получить разрешение. Этому некромантов тоже учат, сладкой словесности? Памятуя об ошибках, Эммрих взял секунду, чтобы привести себя в спокойное состояние и встать чуть впереди Рука, обращаясь ко всем, точно они были по крайней мере хорошими знакомыми или даже друзьями: — Для меня будет удовольствием ответить на этот и многие другие вопросы, которые неизбежно могли у вас возникнуть из-за совершенно возмутительных слухов, распускаемых людьми, что некромантов в жизни не видели. Если вы не против? Взглядом Эммрих намекнул на стул и после безмолвного общего согласия подошел к продолговатому общему столу и взял два. Один был поставлен против первоначальной группы сплетников — не хватало только Хардинг и Тааш, — второй был поставлен и не к группе, но не возле Эммриха. На чёткой середине между двумя полями сил. Рук быстро подошел к нему после галантного приглашения профессора и практически упал, стараясь не забивать себе голову побочными мыслями. Больше его волновали предрассудки команды. И та не разочаровала: набрасывала такие небылицы, что у некромантов волосы дыбом вставали, а глаза… Ни Рук, ни Эммрих не могли их сдержать, в моменты особенно вопиющей лжи оборачиваясь друг к другу и пропадая. Извиняться было глупо — не было в том их вины. Утешать — начни и уже не остановишься. А понять могли только друг друга: удивление и ужас, но никак не людей, зачем-то выдумывающих подобную чушь. О чем Рук не мог не возмутиться, заметив, как по прошествии часа рука Эммриха все чаще сжимается на посохе: — Заняться людям нечем! Это же надо, главное — выдумали от начала до конца всё, а потом рассказывают друг другу и сами себя пугают. Ставлю свою выпускную работу на то, что какой-то писака намеренно написал это в одной из газет Минратоса и смеется над нами! Ну призрак, ну бывает, чего из этого сразу катастрофу делать? — Легко тебе так рассуждать. Ты же некромант, — ответил Луканис, явно расслабившийся еще на третьем несостоятельном мифе о сне в гробу и теперь допивающий третью чашку кофе. — Вот столкнусь я с призраком — как мне резать что-то нематериальное, облако, кинжалом? — У тебя есть преимущество в виде демона, — поправила Нэв, сидевшая напротив убийцы и совершенно явно предпочитавшая это место более близкому, по соседству. — Я бы больше беспокоилась о Тааш или Хардинг. — Я так-то тоже не маг, и Асан не магический подручный, — изобразил обиду Даврин, впервые признав за собой положение более невыгодное, чем у Луканиса. — У тебя в крови скверна, может, призрак примет тебя за мертвеца и сжалится, — сострил Луканис. — А такое возможно, профессор? — вклинилась Беллара, со стулом вскакивая между убийцей и стражем. — Боюсь, этот вопрос для меня не более освещен, чем для вас, — ответил Эммрих. — Скверна и раньше казалась малоизученной, из-за чего и были созданы стражи. От отчаяния людей накачивали чем-то буквально вытекающим, еще и самым неприятным образом, из главных врагов. И теперь к этому примешались боги, — дополнил Рук, давая профессору отдохнуть и отпить давно остывший чай. Эммрих, казалось, заметил эту заботу и бросил поверх чашки благодарный взгляд и почему-то не спешил его отводить. Отчего Рук почувствовал легкое потепление и покалывание воздуха вокруг себя. Вместе с эгоистичной мыслью, что принадлежит этот жар только ему, вспомнилось, что стул подвинут Эммрихом и оставлен в отдалении от остальных слушающих. Задумываясь слишком явно не о том, Рук вернулся к обсуждению, делая вид, что румянец на нем загорелся от праведного гнева: — Ладно бы, если история стоящая, или поучительная, или хотя бы хорошо написанная. Но ведь ни в одной истории о призраках нет ничего из этого! Ну вот как, Беллара, ты себе объяснишь, зачем призраку тебя преследовать? И почему именно после того, как ты прочитала историю о нем? А чем он до этого занимался? Почему уходит, когда ты о нем забываешь, переключившись на историю об ожившей посуде? Нэв усмехнулась, гордо приосанившись. Словно это она научила Рука детективной уловке, позволившей ему целостно описать картину страха Беллары, которая не могла теперь вызвать у группы ничего, кроме смеха. — Ну оно так реалистично было написано! И читала я уже глубокой ночью, атмосфера — самая подходящая, — оправдывалась Беллара, с каждым словом понимая, что закапывает саму себя. Ведь последний час только и потрачен на разоблачение «реальных» фактов о некромантах. Среди нестройного хора смешков и подколов прорезался голос профессора. Ненастойчиво он вплелся в общий гул и мягко призвал всех к спокойствию. Беллара подняла блестящие глаза, не веря, что человек, имевший больше прочих прав посмеяться над ее наивностью, оправдывал ее. — Такое вполне можно допустить. Позвольте мне увильнуть от рецензии и не возводить напраслину на создателя страшилки, все же с оригиналом меня судьба не свела, а пересказ бывает неточен. Однако эта история напомнила мне одну, местами даже казалось, что рассказчик был свидетелем тех событий. — Профессор, хотите побаловать нас сказкой на ночь? — воодушевилась Нэв, подаваясь вперед. — Разве сказки не должны быть с хорошим концом? — Беллара, наоборот, чуть не заплакала, заползая глубже в кресло. — Ха, нам не сегодня-завтра архидемонов убивать, и богов, и армию порождений тьмы. Призраки — отличная тренировка перед сном, — страж вызывающе улыбнулся, одним взглядом насмехаясь над Луканисом, зевающим и засыпающим буквально стоя. — Даврин, ты что, забыл, что у тебя нет магического помощника? — поддел тот без энтузиазма, вновь зевая и крупно дрожа. — А кто сказал, что я буду с ним драться. Убегу и запрусь с тобой в кладовой. — Ты забыл, что призраки бестелесные и ходят сквозь стены. — А ты во сне. Сойдешь за родственника или любовника. Группа тихонько разбилась на пары. Беллара дергала за локоть Нэв, пытаясь то ли убедить, что она готова хоть с десяток страшных историй послушать, то ли подбивая сбежать и зачитаться до утра каким-нибудь любовным романом. Луканис и Даврин фехтовали словами, перейдя с завуалированных оскорблений друг друга к своим подопечным и их недостаткам. Во всей этой заряженной, но не враждебной атмосфере Рук чувствовал, как расслабляется, пока не перевел взгляд на профессора. Тот сидел как прежде, но только на первый взгляд. Такую прямую спину Рук видел довольно часто, только не у профессора. Все-таки знакомы они были от силы неделю и то большую часть проводили по отдельности. Нет, такую спину держат на похоронах. Родители, вдовы и вдовцы, дети, когда родных людей погружают под землю. Взгляд у несчастных свидетелей жизни опускается к краю ямы, к горке рыхлой земли. И традиция требует зачерпнуть, бросить на заколоченный деревянный ящик. Спина слишком прямая, чтобы согнуться, и приходится садиться, а чаще — падать на колени. И там уже не до традиций. Не до свидетелей, и мир не останавливается. Живет, не замечая потерь. Рук сам не замечает, как сдвигает стул ближе, тянется к плечу профессора, но не может поймать его взгляд, без слов попросить вторгнуться за чужие границы. Потому зовет, а голос прыгает между хрипом и шепотом: — Профессор, может, вы хотите закончить на сегодня? — Что? А как же история? — включается Даврин, сидевший ближе всего к некромантам. — Смотрю, так и хочешь прибежать ко мне ночью с подушкой под мышкой и мокрыми… — Луканис улыбается одними глазами, поблескивающими фиолетовым. — Я вот точно прибегу, точно-точно! — не выдерживает Беллара, зажмуриваясь и закрывая уши. — Ты же знаешь, что можешь просто уйти? — улыбается Нэв, отмечая, что закрытые уши эльфийке не помеха. — Но тогда я не узнаю, чем все закончилось! Я умру от любопытства. — От любопытства, не от страха. — Если умирать, то со знанием! Но лучше не умирать, конечно. Раздумывая, как бы незаметно сместить внимание остальных на другую тему, Рук упустил из виду момент, когда Эммрих подался вперед, постучал пальцами по древку посоха, напряженно сжимая его и обращаясь уверенно: — Если вам так хочется, почему бы не засидеться еще немного. Тем более мною было обещано развенчание мифов. С чего бы лучше повести историю?.. Рассевшиеся полукругом слушатели как по команде смолкли и обратились в слух. Кто трясся внутри от страха, накручивая самого себя, кто храбрился и старался выделиться безразличным лицом. Рук не отрывал взгляда от профессора, гадая, не взял ли он на себя слишком много, воображая знатоком чужой души. — Тогда так, — профессор сделал последний глоток холодного чая и начал: — Был то призрак одного генерала, уволенного из армии. — Это же кто мог уволить самого генерала? — прошептала Беллара, которой быстро ответил Даврин: — Главнокомандующий, военная ставка, король. Только в романах и сказках генерал — военное лицо высшего порядка. Тш! — Точно! — прикрыв руками рот, Беллара кивнула профессору, то ли извиняясь, то ли призывая продолжить. — Даврин совершенно правильно пояснил, — ничуть не разозлившись и никого не упрекнув, Эммрих продолжил: — Я бы мог назвать даже имя генерала и где сохранилась его могила, однако некроманты — хранители не только покоя мертвых, но и множества их тайн, которые большинство, возможно, и не хотело раскрывать. Вот только смерть всегда внезапна, и дела зачастую остаются неоконченными. И что же делать? С кем-то договориться удается — некроманту или приглашенным по этому случаю родственникам. Случается и иначе: душа, особенно обладавшая сильной волей при жизни и, как показывает моя длительная практика, обременившая себя клятвами и подчиняющими узами, редко позволяет оказать себе помощь. И истории о них будоражат не только умы читателей последних страниц газет, но, поверьте мне, и многих некромантов. — Нелепица какая, умер — и взятки гладки. Сколько должников так сбегало от Воронов, — отозвался Луканис, когда профессору нужно было перевести дыхание. — Это, должно быть, была клятва любви! — предложила Беллара, с которой тут же не согласился Даврин. — Скорее клятва монарху или братьям по оружию. Командиры и лидеры редко обзаводятся семьями и еще реже — любовью. Сам не зная зачем, Рук при этих словах обернулся на Эммриха. Глубокий вдох уже расправил его плечи и чуть натянул рубашку на груди. И тут то ли случайно, то ли заметив тишину сбоку, Эммрих обернулся и застыл. Рук также не нашел в себе смелости отвернуться. Опять — столько совпадений, что даже оскорбительно для этого слова быть упомянутым так часто. Забыв о себе, Рук изучал взгляд напротив: пристальный, старающийся не дрожать и точно успокаивать собственной показной уверенностью. И под ней что-то тихо дребезжало, как тонкая пластина, как тихо плачущая струна. Рук чувствовал, как в нем поднимается желание остановить профессора прямо сейчас, бросить историю, сохранив сердце. Только было в этом намерении и понимание — острое, четкое, с воскресшими и пронесшимися перед глазами воспоминаниями, — что он ошибается. Как тогда, предотвращая восстание благородной нежити. Вина покрыла глаза Эммриха прежде, чем он тяжело моргнул и обернулся к аудитории, вдоволь наспорившейся и готовой слушать дальше. — Клятва, — начал профессор, откашливая хрипотцу. — Уж простите мне мой пафос прежде. Назвав себя сказителем, невольно я поддался соблазну придать драматический эффект истории. Уж на реальных событиях обычно рождается что-то скомканное, со случайностями, в которые никто не поверит, не пережив. Возвращаясь же к той клятве, что выгнала генерала из паутинного склепа. Висел на его душе долг неоконченной войны. Долг страшный, страшнее для генерала только признать, что последнее его сражение — пропащее. Для него и его солдат. Слушатели переглянулись, и скепсис тронул брови каждого, стягивая к переносице. Беллара наблюдала за Нэв, все больше уверяясь в собственных сомнениях. Уж если детектив погружалась в раздумья, то и она право имела. Держа в одной руке черт знает какую чашку кофе, Луканис второй тренировал быстрый и короткий разрез, справедливо воображая, что лиши такого генерала-фанатика нежизни — жизнь многих его солдат станет лучше. Даже Даврин, одобрительно кивая в начале, задумался: — Насколько давно случились эти реальные события, профессор? — Разве это имеет отношение к истории? Если вы хотите получить имя, то я не могу сказать вам больше, как всякий некромант, давший клятву оберегать тайны мертвых. — Ага. Рук, когда в Неварре была последняя война? — Позвольте, дорогой мой Даврин, — вмешался Эммрих, прикрывая молодого некроманта рукой, — Рук приносил такую же клятву. Извините, если надумываю лишнего, но вы точно стремитесь воспользоваться вашими дружескими отношениями… — В Неварре особенно не повоюешь. С чего обычно начинаются войны? Неподеленное наследство? Сомнительные права наследника? Родовая тайна, унесенная мертвецом в могилу? — задумался Рук, не припоминая больших идеологических войн и не замечая попыток Эммриха придержать его. — А если кто хочет оспорить что-то прижизненное, то огромный, видный с любого конца Неварры Некрополь, как правило, остужает пыл горячих голов, ну и некроманты свое слово несут, всякий раз ненавязчиво напоминая, что жизнь лучше, чем нагружать нас работой, отрабатывая посмертно. Хм? Рук поднял на профессора полный вопросов взгляд. Впрочем, не только он. Все — и даже почти не трясущаяся от страха Беллара — смотрели на профессора и безмолвно подозревали его. Как оказалось, не зря. Удрученно вздохнув и прикрывшись рукой, Эммрих покаянно сознался: — Возможно, то была не отчаянная попытка переиграть последнее сражение. — Возможно, то был даже генерал без армии, раз его уволили, — напомнил Даврин, скрещивая на груди руки. — Возможно, — неуверенно продолжал Эммрих, словно боролся с собой за каждое слово, — у него даже осталась армия. — Бесчестных ублюдков, как и он сам, — закончил Луканис, судя по реакции, попадая в яблочко. Рук поймал на себе быстрый, нечитаемый взгляд профессора, продолжающего рассказывать со всё большей неохотой. — То был не самый честный генерал. Не самый храбрый. Любитель выпить, сделать ставку, прихвастнуть. Уволенный — да, но то был аристократ, а у них есть собственная небольшая армия, подчиняющаяся напрямую тому, на чьей земле рекруты и вассалы родились и обучились, а не монарху. А что для такого человека свободного нрава смерть? Разве что повод пить и не страдать от похмелья. И пошел сей генерал во все тяжкие, простившись с миром, когда… В общем, позвольте мне опять избежать личных деталей. Обращусь сразу к концу истории, который юная Беллара уже пересказывала и, я был поражен, — точностью. Взяла над ним власть гордыня. «Дай, — говорит генерал, — миру о себе напомню! И ать как!» Свистнул своих воинов, не то чтобы совсем своих, скорее его дома прошлых поколений. Себя снарядил, как на еще одни похороны вырядился, из склепа все повытаскивал, что при жизни любил. И…! — Погнал по просторам Неварры! — подхватила Беллара. — И ветер засвистел! И из могил мертвые повылезали, вслед махали и приветствовали славного, ну то есть такого себе, генерала. А еще все звери разом завыли, и живые по домам попрятались, а еще слышно было во всех концах Неварры, как кони его кавалерии скачут, и все, кто подходил к окнам, утаскивались за шиворот в армию и слышали стук лошадиных зубов! — Чего кричишь! — подскочил Даврин от неожиданности. — А вдруг он придет?! — сжалась Беллара в кресле, трясясь и раскачиваясь. — Мы в Тени, даже не в Неварре, — возразил Луканис и резко присел, схватив с бедра кинжал. Полагаясь на чуткость убийцы, все задержали дыхание, слыша какой-то дробный стук, стремительно приближающийся. Как все побелели в первый миг, так вскочили, готовя кто магию, кто оружие. Голодно стуча зубами и добежав из последних сил до столовой, Хардинг ворвалась в нее стремительно и так же резко упала на попу, уклоняясь от свистящих, дрожащих, трещащих атак. Некромантская магия окрасила сединой прядь ее челки, ледяная — заморозила рот, похищая голос, фиолетовый кинжал поцарапал ей шею, так что в отражении щита перед самым своим носом она могла видеть каплю крови, медленно ползущую в ложбинку между ключицами. На толпу будущих убийц древних эльфийских богов она посмотрела с ужасом и возмущением. А после испугалась их испуганных навыкате глаз и резко перехотела ужинать. Когда перед ней попытались извиниться и вкратце пересказать сказку на ночь, она зажала уши и, напевая с замороженным ртом, побежала в свою комнату, переосмыслив саму концепцию еды и ее необходимости. Оставшаяся группа переглянулась и разошлась, вздрагивая от каждого шороха. Может, признайся они друг другу, что поняли смысл выражения «сами себя накрутили», им бы легче спалось. Но кто же в таком признается, тем более когда все вспомнили, зачем вообще все это начиналось. Узнать о некромантах — неотъемлемых членах команды по убийству двух древних эльфийских богов. Даврин успокаивал себя, что у них не будет даже родовой небольшой кавалерии, только пара архидемонов и порождения тьмы. Луканис — что, по крайней мере, боги не бестелесные облака. Нэв прибегла к логике и шептала до утра особенно действенные методы упокоения нежити, которые им час рассказывали некроманты, а боги древние — считай что мертвые. Беллара была с собой откровенна и пялилась, готовая стрелять по всему призрачному, проходящему сквозь стены. Огоньки были откровенны — им нравилось, когда на них обращают внимание и даже издают писклявые резкие звуки, приветствуя. Последняя пара, комнаты которой располагались дальше прочих от столовой, идти предпочитала с легким шепотом и юмором. Истории о призраках затрагивали скорее умы некромантов, нежели бередили души: профдеформация и чисто научный интерес. Однако, когда двери тихо притворились за их спинами и круглая комната обдала приглушенным сумеречным светом, показалось, будто некая завеса опустилась между мыслями и чувствами. Но не всеми, а только самыми ограничивающими, привитыми окружением дневным. Правила, поклоны, сдержанность — были его кредом. В сумерках, под покровом таинственности, пробуждалось иное общество: маскарадное, таинственное, с тайными свиданиями под балконом и росой и листьями в растрепанных волосах и сбитой одежде. Рук притормозил, оглядывая ровную прямую спину перед собой, как маяк в кромешной тьме. Профессор манил и словно тоже замедлялся, разрешая. — Хочу спросить: насчет того генерала вы вновь… позволили себе вольную интерпретацию. — В самом деле, — послышалось после долгой паузы. Рук уловил смысл слов, но носили ли они признание или вопрос — не был уверен. — Что генерал пронесся сквозь всю Неварру, всё, что уже рассказывала Беллара. Всё было не так. И вы не остановили ее… почему? Ответа долго не было, и Рук почувствовал себя глупцом. — Забудьте. Это слишком… мой призрак будет очень эгоистичным. Кто же с ним будет мучиться? — Как со всеми некромантами Неварры. Вы можете указать доверенного в своем завещании, можете поддаться гордости и организовать свои похороны, начертать усмиряющие печати самостоятельно, можете и вовсе остаться призраком, потусторонним профессором. Ученики в последнее время охотнее стали посещать их лекции. — Профессором? Я даже не уверен в возможности вернуться. Обучение мое не завершено и… Рук не заметил, когда Эммрих оказался перед ним, волнующе близко. Все еще в рамках приличий, в двух небольших шагах, чтобы каждая из сторон по согласию сделала шаг и… О чем он только думал? Сам же признавался, что путь в Неварру для него закрыт. А тут и напоминание — что он остановил? Горделивый променад аристократа, который, если бы и устроил войну, то смехотворную, показную, под собственное пьяное улюлюканье. Наигранно пьяное, ведь призраки неизменны в своей «физической» эктоплазматической форме. Поплатился за собственное необдуманное решение. Какой из него некромант? Они обучаются в первую очередь терпению, ведь у смерти, у мертвых нет времени — и в то же время есть время всего мира. — Прошу простить. Мне следовало удержать юную Беллару от подробностей, — Рук прозревал реальность сквозь помутившийся взор. — Столько раз упомянув о потребности хранить секреты, я так и не смог соврать достойно, чтобы не потревожить вас гнетущим прошлым. — Профессор, вы не должны, — с ужасом шептал Рук, сознавая. — Нет, — голос был тверд, но силуэт профессора, всего в двух шагах впереди, размывался в сумерках, нашептывающих об откровенности. — Это была моя обязанность. Уберечь вас, сохранить ваши границы… И не только сейчас я бесцеремонно нарушил их. Когда в первую нашу встречу вы открылись, ваша фамилия, вскользь упомянутое прошлое — я подумал, что во избежание проблем в будущем стоит навести справки о том случае. И по итогу так… Мне нет прощения, но позвольте немного эгоизма в признание хотя бы раскаяния. — Профессор, прошу, — вдохнул Рук, чувствуя, как воздух буквально разрезает сжавшееся, скрученное, как кожа мертвеца, горло. — Это только моя вина. Моя ошибка, и все последующее наказание было… — Справедливым? Неужто вы и правда так считаете? Рук отчаянно кивнул, вздрагивая от слишком громкого, слишком полного эмоциями вздоха напротив. — Вы так благородны, понимающи… Неварра не заслуживает слушающего душ, подобного вам, — в голосе профессора слышался нарастающий тревожный звон. — И все-таки я надеюсь, заклинаю вас поверить, что не только я — вся Неварра — не желает, чтобы вы оставили этот путь. Хотя бы чтобы мне было позволено называть вас коллегой. Вы… Я чувствую себя обязанным признаться вам, с каким нетерпением я ждал, и жду, нашу прогулку по Садам Памяти. Это ведь будет ваш первый визит туда после возвращения. С вашего признания в этом я… не мог мыслить здраво о прочих вещах. Коллега, это невероятная ответственность, перед которой, казалось, мое тело спасует и откажет вам, когда душа будет требовать обратного. Рук, — Эммрих переключился на имя, сделал шаг вперед. Перед затененным, мутным взором Рук увидел красноватый, перетянутый кругляшами золота продолговатый силуэт. Тут же память вспыхнула, подсовывая его собственное отражение, с рукой в черных, синих, белых, красных, зеленых и других перчатках, но с неизменным погребальным золотом поверх. Он зацепился за голос, за силуэт, высокий от неба до потолка, до его личного Маяка: — Рук, обязуясь впредь тщательнее следить за захоронениями буйных аристократов и прикладывать все доступные силы, прибегать ко всем связям и ресурсам, чтобы ответственность разделялась между всеми дозорными. Как же иначе? Не вы один следили в ту ночь за кладбищем. Не за одну ночь восстает армия. Позволите, как некромант Неварры, как ваш земляк и, особенно надеюсь, коллега, могу я попросить вас не лишать наше сообщество вашего неоценимого присутствия? Рук никогда не мог понять, как это — одного некроманта достаточно. Пока остается хотя бы один, в день, когда слухи берут верх и вдруг всё рушится и поддается забвению, если уцелеет хотя бы один. Вот оно. Ничто из прежнего, даже момент, когда Рук понял, о каком генерале и благородной нежити идет речь, не сравнится с моментом этого острого осознания. Как луч маяка, разрезавший опасную, полную рифов и отмелей тень. Рук шагнул вперед, вкладывая свою руку и четко видя, как золотые кольца и браслеты на обеих ладонях сначала сталкиваются, а потом вздрагивают и не унимаются, наполняя уши звоном обещания. Дом при жизни, усыпальница после смерти и что важнее…