Цветы сакуры на снегу

Ветер здесь всегда был холодным, но сегодня он казался ледяным, пронзающим одежду и кожу, проникая прямо в кости. Вэнь Шаньяо стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из горя и отчаяния. Перед ним, на ветвях старого, иссохшего дерева, покачивался тот самый кулон. Простой, невзрачный на вид, он хранил в себе то, что было дороже всей Поднебесной — частичку души его шифу. Рука Вэнь Шаньяо поднялась, пальцы дрожали так сильно, что казалось, вот-вот сломаются. Он хотел коснуться холода металла, хотел почувствовать хоть какое-то тепло, оставшееся от того, кто был ему всем: учителем, защитником, единственной причиной дышать. Но рука замерла в воздухе, не смея нарушить хрупкую границу между миром живых и тем покоем, который обрел Лу Чуньду. Вэнь Шаньяо боялся. Боялся, что одно неосторожное прикосновение разрушит последние нити, связывающие их. Боялся, что боль от соприкосновения с пустотой окажется невыносимой. Его тело сотрясала крупная дрожь. Это был не озноб. Это была агония души, разрывающейся на части. Гнев? Да, он кипел внутри, черный и густой, направленный на судьбу, на небо, на себя самого за то, что оказался слишком слаб, чтобы удержать его. Боль? Она была острее любого клинка, выжигая внутренности дотла. Он не мог разобрать, где заканчивается ярость и начинается страдание, потому что они слились в единый, удушающий ком в горле. А ещё Северный пес… Сделка с тетушкой Фагуань была заключена кровью и клятвами. «Больше северный волк не сможет переродиться». Эти слова эхом отдавались в голове, каждый раз ударяя сильнее предыдущего. Последняя жизнь Лэн Шуана угасла. Навсегда. Не будет нового рассвета, не будет новой встречи в следующем воплощении. Не будет шанса исправить ошибки, сказать недосказанное, просто обнять. Колени Вэнь Шаньяо подкосились. Он опустился на землю, грязь и сухие листья впивались в кожу, но он этого не чувствовал. Мир сузился до размеров этого маленького кулона, качающегося на ветру. Из его груди вырвался беззвучный крик. Горло спазмировало, воздух закончился, а слезы… слезы хлынули потоком, горячим и обжигающим. Он рыдал. Не как мужчина, не как воин, а как потерянный ребенок, у которого отобрали единственный свет во тьме. Кулон тихо позвякивал, ударяясь о ветку. «Динь… динь…» Этот звук был похож на ласку. Казалось, будто сам учитель, даже находясь за гранью бытия, пытается успокоить своего ученика, гладит его по голове, шепчет: «Тише, Шаньяо. Все хорошо». Но это не помогало. Вэнь Шаньяо плакал, захлебываясь рыданиями, сжимая кулаки до крови. Он плакал по той улыбке, которую больше никогда не увидит. По тому взгляду, который больше никогда не встретит. По той жизни, которую они не успели прожить вместе. Он плакал, потому что любовь оказалась сильнее смерти, но смерть оказалась сильнее надежды. И в этой тишине, под шелест листвы и тихий звон кулона, сердце Вэнь Шаньяо разбивалось на миллионы осколков, каждый из которых носил имя Лу Чуньду. Тишина, повисшая над поляной, была тяжелой, как свинец. Цзинь Хуэй подошел тихо, его шаги не нарушили хруст сухих веток под ногами Вэнь Шаньяо. Он остановился позади склоненной фигуры и медленно, почти бережно, опустил ладонь на дрожащее плечо парня. Вэнь Шаньяо даже не вздрогнул. Он словно окаменел, превратившись в часть этого мертвого пейзажа. Его взгляд был прикован к кулону, а душа — где-то далеко, в пустоте, куда ушел Лэн Шуань. — Мне жаль, — голос Цзинь Хуэя прозвучал глухо, без привычной насмешки или холода. В нем звучала странная, чуждая ему усталость. — Что все закончилось так. Парень медленно поднял голову. Его глаза были красными, опухшими от слез, но в глубине зрачков полыхал огонь безумия. — Почему я должен это проживать? — его голос сорвался на хрип. — Скажи мне, почему? Почему именно я? Цзинь Хуэй молчал секунду, глядя на профиль бывшего ученика Северного Волка. — Такова твоя судьба и суть, Шаньяо. Это будет повторяться раз за разом, и этого не избежать. Ты — сосуд для боли, которую другие не в силах вынести. — Лучше бы я умер ещё тогда… — Вэнь Шаньяо низко опустил голову, волосы закрыли лицо. Его пальцы впилась в землю, ногти ломались, кожа на ладонях рвалась до крови, смешиваясь с грязью. — Лучше бы меня убил настоящий король Бездны. Тогда бы всё кончилось. — А как же твой шифу? И тот волк? — Цзинь Хуэй слегка надавил на его плечо, заставляя посмотреть на себя. — Разве они не горевали бы по тебе? Вэнь Шаньяо резко вскинул голову, и в этом движении было столько ненависти к самому себе, что мужчина едва заметно отшатнулся. — По крайней мере, они бы смогли это пережить! — выкрикнул парень, и слезы снова потекли по щекам, оставляя грязные полосы. — В отличие от меня, они бы умерли и забыли меня. Смерть дарует забвение, Хуэй! А я… Я проклят помнить. Я не могу даже этого сделать. Не могу умереть, чтобы забыть их лица. Цзинь Хуэй медленно убрал руку. Его выражение лица стало непроницаемым, словно маска. — Смирись, Шаньяо. Он обошел парня, направляясь прямо к дереву. Вэнь Шаньяо замер, чувствуя нутром приближающуюся опасность, но тело отказывалось слушаться. — Я никогда не смогу с этим смириться, — прошептал он, и этот шепот был страшнее крика. — Никогда не забуду. Никогда не обрету покоя. Пока этот кулон висит здесь, он жив. Пока он здесь, я чувствую его. Цзинь Хуэй не ответил. Он поднял руку к ветке, где покачивался серебряно-золотой кулон. Металл блеснул в тускл свете дня, отражая последний луч надежды Вэнь Шаньяо. И затем мужчина дернул. Резко. Грубо. Безжалостно. — «Тресь!» Звук лопнувшей цепочки прозвучал как выстрел. Тонкие звенья, хранители души, не выдержали давления и разлетелись на мелкие кусочки, посыпавшись на холодную, мертвую землю вместе с самим кулоном. Он упал в пыль, потеряв свой блеск, став просто куском металла. Время остановилось. Вэнь Шаньяо смотрел на рассыпавшиеся остатки своей связи с Лу Чуньду, и в его груди что-то оборвалось. Последняя нить. Последний якорь. А затем мир взорвался криком. Это был не человеческий звук. Это был вой раненого зверя, рев стихии, звук ломающейся реальности. Крик пронесся за десятки миль, заставив птиц сорваться с веток, а ветер — замереть в ужасе. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ! Вэнь Шаньяо рванулся с места. Его глаза почернели, аура вспыхнула багровым пламенем, искажая воздух вокруг. Он двигался быстрее мысли, ведомый чистой, первобытной яростью. Его рука, сжатая в кулак, несла удар, способный расколоть гору. Но Цзинь Хуэй даже не посмотрел на него. Он лишь слегка качнул головой, и фигура парня проскользнула мимо, ударив в пустоту. — Верни! — рычал Вэнь Шаньяо, разворачиваясь для новой атаки. Удар за ударом. Каждый из них был наполнен болью утраты. Он бил так, будто хотел уничтожить весь мир, который посмел отнять у него последнего близкого человека. Мужчина уворачивался с пугающей легкостью. Он не атаковал. Он лишь наблюдал, словно учитель, смотрящий на бьющегося в истерике ребенка. — Прекрати, — спокойно произнес он, когда Шаньяо, задыхаясь, попытался захватить его в захват. — УБЛЮДОК! — Парень плюнул ему в лицо собственной яростью, собирая всю свою ци для финального, самоубийственного удара. Цзинь Хуэй вздохнул. В его глазах мелькнуло нечто похожее на сожаление, но рука движется быстрее эмоций. Он сделал шаг вперед, внутрь защиты Вэнь Шаньяо, и коротким, точным движением ладони ударил в грудь. Удар был тихим, но последствия — катастрофическими. Бывшего Короля Бездны отбросило назад, словно тряпичную куклу. Воздух с хлопком вырвался из его легких. Тело пронеслось через всю поляну, сминая траву, ломая кусты, и с глухим, тошнотворным хрустом врезалось в старую каменную кладку у подножия холма. Камни разлетелись в пыль. Вэнь Шаньяо остался лежать в образовавшейся воронке, изо рта шла кровь, смешанная с внутренними органами. Он пытался подняться, руки дрожали, царапая камень, но тело больше не слушалось. Хуэй медленно подошел к нему, останавливаясь в нескольких шагах. Он смотрел на распростертую фигуру сверху вниз, его лицо было бесстрастным. — Прекрати цепляться за них, — сказал он тихо, но каждое слово падало тяжелее камня. — Все равно их не вернуть. Мертвые остаются мертвыми. Души рассеиваются. Он повернулся спиной к стонущему парню. — Так просто забудь. Иначе ты будешь страдать вечно. А это, Шаньяо, худшее наказание из всех. _________ Цзинь Хуэй ушел. Его шаги стихли вдали, растворяясь в шелесте ветра, оставляя Вэнь Шаньяо наедине с тишиной, которая теперь казалась оглушительной. Парень лежал в груде каменных обломков, и каждый вдох давался ему с трудом, превращаясь в хриплый, кровавый свист. Ребра, скорее всего, были сломаны, внутренности горели огнем, но физическая боль меркла перед той пустотой, что разверзлась внутри его души. Кулон лежал где-то там, в пыли, разбитый, мертвый. Цепочка, связывавшая его с учителем, была оборвана не просто физически — она была растоптана цинизмом и холодным расчетом. Слова Цзинь Хуэя эхом отдавались в черепе, выжигая сознание: — «Просто забудь». Забыть? Как можно забыть часть себя? Как можно вырвать из сердца то, что билось в ритме с твоим собственным пульсом столько лет? Слезы хлынули вновь, горячие и соленые, размывая картину разрушенного мира перед глазами. Они текли по вискам, смешиваясь с кровью и грязью, но Вэнь Шаньяо не чувствовал их холода. Он чувствовал только жар. Он закричал. Это был не крик боли. Это был крик распадающейся личности. Он кричал так, будто дикие гули, те самые монстры, впивались зубами в его плоть, отрывая куски за куском, медленно и методично. Он кричал так, будто его подожгли, и пламя пожирало его заживо, проникая под кожу, в мышцы, в кости. Но правда была страшнее. Ему не нужно было внешнее пламя. Он горел изнутри. Боль от утраты была в тысячу раз сильнее любого физического увечья. Она выжигала его дотла, не оставляя ничего, кроме пепла и бесконечного, всепоглощающего отчаяния. Каждое воспоминание теперь превращалось в раскаленные иглы, пронзающие мозг. — Шифу… — прохрипел он в пустоту, царапая ногтями землю, пытаясь удержаться за реальность, которая ускользала. — Шифу… И вдруг воздух вокруг дрогнул. Запах крови исчез, сменившись легким, едва уловимым ароматом сандала и свежести после дождя. Свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, стал мягче, золотистее. Перед ним, словно сотканный из самого света, возник силуэт. Белоснежные одежды, развевающиеся на несуществующем ветру. Знакомая, до боли родная осанка. Спокойствие, излучаемое этой фигурой, было таким абсолютным, что хаос в голове Вэнь Шаньяо на мгновение затих. Фигура сделала шаг вперед, и парень увидел лицо. Лицо, которое он любил больше жизни. Лицо, которое он хотел видеть вечно. Лу Чуньду. Он смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ни смерти, ни боли, ни той холодной пустоты, которую оставил после себя Цзинь Хуэй. Там была лишь тихая, немного насмешливая нежность. — И долго ты собираешься тут лежать и рыдать? — голос Чуньду прозвучал ясно и четко, словно колокольчик в горной тишине. Вэнь Шаньяо замер. Дыхание перехватило. Он моргнул, боясь, что видение исчезнет, если он пошевелится. — Шифу? — голос сорвался на шепот, полный неверия и надежды. — Как… как вы тут оказались, шифу? Лу Чуньду слегка склонил голову набок, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Он протянул руку, но не чтобы помочь подняться, а чтобы легко, по-отечески, щелкнуть Вэнь Шаньяо по лбу. — Пришёл вправить мозги своему непутевому ученику, — произнес он с легкой укоризной, в которой слышалась бесконечная любовь. — Ты ведь снова забыл самое главное правило. Слезами мертвых не вернешь, а себя — потеряешь. Вэнь Шаньяо потянулся к этой руке. Его пальцы дрожали, стремясь коснуться теплой кожи учителя, почувствовать пульс жизни. — Шифу, не уходите… пожалуйста… — прошептал он, и в этом шепоте была вся мольба его израненной души. Демон в белых одеждах улыбнулся, и эта улыбка озарила мир ярче, чем солнце. — Я никуда не ухожу, пока ты помнишь меня правильно, — сказал он. Вэнь Шаньяо коснулся кончиками пальцев белой ткани рукава. И в тот же миг ткань рассыпалась в пыль. Улыбка Лу Чуньду дрогнула и растаяла, как дым на ветру. Золотистый свет померк, сменившись серыми, тяжелыми тучами. Аромат сандала ударил в нос запахом сырой земли и металлическим привкусом крови. Вэнь Шаньяо остался лежать с протянутой рукой, сжимающей пустоту. Перед ним не было никого. Только старые, корявые ветви дерева, равнодушно качающиеся над головой. Только разбитые камни. Только тишина, которая теперь казалась насмешливой. Галлюцинация. Жестокая, милосердная и невыносимо реалистичная галлюцинация, созданная его собственным разумом, чтобы дать ему секунду облегчения, прежде чем бросить обратно в ад реальности. Парень медленно опустил руку. Его пальцы сомкнулись в кулак, раздавливая несколько сухих листьев, упавших с того самого дерева. Он лежал один. Совсем один. И боль, отступившая на мгновение, вернулась с новой, удвоенной силой, потому что теперь он убедился: даже в своих снах, даже в своем безумии, он больше никогда не сможет обнять своего шифу.