Blue veins

Я знаю, что со мной что-то не так. Я всегда знал. Хотя, если подумать- то это довольно идиотская формулировка. С каждым в каком-то смысле что-то "не так", просто у некоторых это "не так" плавает на поверхности, а кто-то закапывает своё "не так" глубоко под землю, предварительно засунув в сундук и заперев ключом, чтобы это "не так" не дай боже, не выползло на всеобщее обозрение. Я отношусь к первому типу. Моё «не так» топчется в моей черепной коробке, вылизывает мои дёсна своим шершавым языком. Моё "не так"- это Солнце, вокруг которого я кручусь волчком без возможности сойти с орбиты. Или это моё "не так" крутится вокруг меня, как Венера. Этого я ещё не понял. Да и не то, что бы это имело значение. Имеет значение то, что моё "не так" имеет свойство перетекать из моего в своё собственное. Я ему не хозяин, у меня даже нет для него поводка. А ещё у моего "не так" острые зубы и тяжёлые кулаки, больше смахивающие на гранаты. Эти гранаты взрываются без предупреждения, заботливо застилая мой разум красной вуалью, когда ему вздумается поточить свои когти о меня, или не вовремя прошедших мимо людей. Поэтому сейчас я сижу на неудобном бирюзовом кресле, сляпанном из дешёвой искусственной кожи, и отчитываюсь за него перед Амелией. Амелия Хилл- это мой психиатр, у которой я стою на учёте уже третий год. Тупая сука Амелия Хилл. Тупая сука. Ненавижу эту лупоглазую блондинку. Просто въеби уже ей, чёртова тряпка. Тупая сука, тупая сука. Амелия называет моё "не так" возбудимой психопатией. Я же зову этого паразита "мразь". Вообще, Амелия вовсе не глупая. У неё за плечами 6 лет высшего медицинского образования и ординатура по специальности «Психиатрия». Амелия закончила университет Чикаго, её средний балл GPA- 4.0. Но она всё равно тупая сука. — Джекс, ты меня слушаешь? — Я моргаю и поднимаю взгляд. Мразь недовольно хмыкает и юркает в глубь моего сознания, пробегаясь по Варолиевому мосту и задевая четверохолмие. Амелия мягко улыбается, держа в руках свой неизменно бесящий блокнот. Я извиняюсь и говорю, что задумался. Амелия понимающе кивает и что-то записывает, перелистывая страницу. Кабинет психиатра в Манхэттенском Институте Юриспруденции представлял из себя помещение, обставленное мебелью в приглушенных, пастельных тонах. Можно было сказать, что это было живым воплощением слова «бежевый». Как картинка из энциклопедии. Поэтому я зову его бежевой комнатой. Не знаю, что я пытаюсь этим сказать, но я надеюсь, что вы меня поняли. Пол бежевой комнаты был сделан из самого обыкновенного ламината, старательно имитирующего бамбук. Поверх него лежал белый ковёр, чей пушистый ворс всегда прилипал к моей обуви и щиколоткам брюк. Стены были увешаны картинами в стиле кубизма и уставлены книжными стеллажами. В правом углу, стоял белый торшер. Кресло Амелии было таким же бирюзовым и искусственным, как и то, что напротив. То самое, в котором сидел я. Нас разделяли только два метра и маленький деревянный столик, посреди которого стоял горшок с суккулентом, окружённый журналами о психологии и саморазвитии. — Джекс, я понимаю, что тебе тяжело. Я знаю тебя не первый год и я знаю, что для тебя каждый сеанс- это испытание. Но испытания надо преодолевать. Наша жизнь- это испытание, которое надо преодолеть. И ты молодец, что движешься вперёд. Движение и есть двигатель прогресса, Джекс. Два года назад столик был стеклянным. Я знаю это, потому что прошедшее время к нему здесь применяется именно из-за меня. Это я разбил его. Я, я разбил. О, как же красиво этот хрупкий кофейный столик разлетелся об стену. Это сделала мразь, но почему-то именно мне тогда вкололи транквилизаторы и назначили Д-5 вместо Д-2. Амелия продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю. Часы показывают пол пятого. Сеанс окончен и она наконец убирает это розовое недоразумение с пушистым наконечником, которое она называет "ручка". Я прощаюсь и выхожу из кабинета, захлопнув дверь. *** Коридор оказался пустым. Красно-белая плитка сверкала, вымытая уборщицами после очередного учебного дня. Мои шаги отскакивают от неё и от стен как теннисный мячик, оглушительным рикошетом прыгающий со стены на стену. Слишком громко. Встряхнув головой, я останавливаюсь. Считаю до трёх и закрываю глаза. Мне всё ещё надо зайти в аудиториум, чтобы забрать свои учебники по судебному праву и портфель с ноутбуком. На часах без пятнадцати пять. Пары закончились около полутора часов назад. Повернув налево, я продолжаю считать. Двадцать четыре, двадцать пять- открыть дверь. Двадцать шесть, двадцать семь - сделать шаг и ещё, - двадцать восемь, тридцать- Я беру рюкзак и хочу развернуться, но застываю. Я не один. *** Человек сидящий на парте, напротив меня, крутит свою блядскую перьевую ручку между пальцами. Оборот. Оборот. Моя грудь поднимается, тяжело поднимается и не опускается. Я закашливаюсь, поперхнувшись собственной злостью, разрывающей мои лёгкие. Оборот. Щелчок. Оборот. Удар. Хруст. Наконец оторвавшись, человек моргает и опускает глаза на пол, рассматривая синие чернила, растёкшиеся по полу и заляпавшие носок моего левого ботинка. Пластиковый корпус заткнулся и больше не рыпается, покорно прижатый моей ногой. — Полегчало? — С интересом спрашивает незнакомец- или незнакомка, склонив голову на бок, смотря на меня своими отвратительно спокойными серыми глазами. Я уже говорил, что они отвратительные? Просто мерзость. — Да. — Я коротко отвечаю, наконец выдыхая. Тишина. Злость из моих вен, сосудов и капилляров перетекла прямо на пол. В эти ебучие чернила и ебучую синюю перьевую ручку. — Кто ты? — С нажимом соскальзывает с языка, когда я перевожу дыхание. Кулаки разжимаются, оставляя на моих руках кровавые полумесяцы. Щелчок бензиновой зажигалки. Сигаретный дым заполоняет аудиториум. Я захожусь в очередном приступе кашля, пока чужие зубы сминают фильтр и втягивают в лёгкие эту отраву. — Беннет. — Коротко проговаривают эти красные губы, растягиваясь в кривой улыбке. —Беннет Холстон. Глаза же остаются неизменно стеклянными, словно два бильярдных шара причудливого окраса. Мне хочется взять монетку и сцарапать с них зрачок как с лотерейного билета, чтобы узнать, скрывается ли за ним счастливая семёрка, или четвёрка, в великом Китае равнозначная смерти. Мне хочется содрать с Беннет это спокойствие, как повара сдирают с лука его сухую шелуху. Беннет Холстон продолжает улыбаться, смотря на меня как на муху в стеклянной банке. Словно между нами действительно стоит какой-то барьер и я не вмажу, если дойду до точки кипения. С тем же успехом я мог бы ударить и манекен в чёртовом Беннетоне. Даже имя почти-что такое же. Единственное различие в том, что носы манекенов не хрустят под твоими костяшками и из них не течёт тёплая кровь. А ещё манекены не носят багровый маллет, смахивающий на разлитое вино, или гнилую вишню. Мне становится стыдно и я отворачиваюсь, переводя взгляд на ручку, из которой всё ещё текут чернила, которые теперь мне напоминают кровь. У осьминогов синяя кровь, об этом мне рассказывала моя учительница по литературе, когда я ещё учился в школе. Беннет всё ещё курит сидя на парте и болтает ногами.