Desperate times

Внутри магазина будто ничего не произошло. Если достаточно пристально вглядываться в корешки книг и потертости мебели, можно не заметить смену освещения. За окном нет солнца. За окном, в широком смысле, ничего нет. Они вернулись несколько минут назад. Азирафель рухает в кресло почти безжизненно, как срубленное дерево. Сводит плечи и закрывает лицо руками в диспропорциональном стыдливом жесте, вдыхает глубоко и выдыхает неровно. Упирается каблуком в пол, будто вот-вот собирается встать, однако только выдыхает снова, тише, чем в предыдущий раз. Мелким дрожащим движением трет веки и замирает, как обуглившийся фитиль. Кроули подходит шатко, немного клоня влево — опускает темные очки на столешницу. Смотрит пристально и суетливо, пытается поймать взгляд под переплетением пальцев. Стискивает зубы так, что отдает в висках. Боль убаюкивает и отрезвляет одновременно. Он медленно, с осторожностью дикого зверя, опускает ладонь Азирафелю на колено. Каблук упирается в пол ещё мгновение, затем становится ровно, в одну параллельную полу линию с мыском. Кроули засматривается на складки бежевой ткани штанов, будто никогда до этого не замечал — под коленным сгибом, на бедрах, в соприкосновении с обивкой кресла. Не отрывая взгляда, снова клонится влево — теперь опираясь на руку — и опускается на оба колена сразу. Он теперь у Азирафеля между разведенных бедер, смотрит снизу вверх тоскливо и горестно. Смотрит в приоткрытые губы, не слышит ни вдохов, ни выдохов. Одной ладонью продолжает держаться за колено, а другую прижимает куда-то к боку, вскольз жилета. Снова рассеянно замечает морщинки ткани под прикосновением. — Она смотрит, — шепчет Азирафель, то ли горько, то ли уже нет. Кроули приподнимается, чтобы положить голову ангелу на грудь, лбом к блестящим пуговицам. — Знаю, — только и выдыхает он. У Азирафеля в груди стучит. Наконец он расцепляет руки и — Кроули не успевает заглянуть ему в лицо — запускает пальцы в рыжие волосы. Боязливо, будто в холодную воду, затем чуть тверже гладит большим пальцем картинку змея на виске. Перебирает пряди медленно, почти методично. А когда пытается коснуться левого виска, сгибает руку в локте, чуть сильнее прижимая голову Кроули к груди, вдруг так и замирает. — Дорогой… — выдыхает ангел потерянно. Будто забыл, что собирался сказать. Кроули моргает — блеск пуговиц на секунду кажется ему космической пылью, с каждым ударом сердца будто взрываются облака и туманности на миллионы и миллиарды километров. Маленькая вселенная только в этой комнате. Он прижимается ближе, гнет спину и хватается за ткань жилета. Пол неприятно впивается в колени, брюки, должно быть, уже в пыли. Кроули не может разогнуться. Не может заставить себя разогнуться, не сейчас. Агония мира давит на него, опаляет так, что горят щеки. Становится невыносимо. Они застывают, как каменные статуи, не в силах пошевелиться. Азирафель смотрит вдаль комнаты, поджав губы. Кроули закрывает глаза. — Я прощаю тебя, — хрипит он, звуча так фаталистически-тепло, что Азирафель почти дёргается. Кроули выворачивается из объятий, смотрит в глаза, тоже как-то серо, будто одномоментно постарел на десяток человеческих лет. В нелепом, совершенно несвойственном отчаянии клонит голову к теплой ладони. Азирафель кивает. Кроули зеркалит его движение. — Все так и должно было закончиться, правда? — ласково, убеждает ангел то ли себя, то ли печальные желтые глазки, — Именно так и именно закончиться. Мне нужно поцеловать тебя. — Не нужно, если не хочешь. — Я хочу. Во взгляде Кроули падающей звездой зажигается искорка. Он тянется вверх, рукой симметрично ведет вдоль шва жилетки от пояса к груди. Сглатывает ком в горле. Азирафель наклоняется вперед, убирая с чужого лба пряди волос. Растерянно мажет губами куда-то над бровью. Смотрит едва не жалостливо, двигается ближе, на самый край кресла, медленно целует висок, нижнее веко, под кромкой ресниц, щеку. После короткой паузы, секундного замешательства, наконец в уголок губ. Затем снова в губы, нечаянно попадает больше на верхнюю, но Кроули наконец находит силы разогнуть спину и поднять голову. Становится удобнее. Азирафель категорически не дает поцеловать себя в ответ — слишком занят. Попадает губами на крыло носа, переносицу, верхнее веко, снова бровь, но уже другую. Не суетливо и не испуганно, теперь с интересом картографа в незнакомом городе. Кроули давит смешок улыбкой, и Азирафель тут же сцеловывает её. — Именно так и именно закончиться? — переспрашивает демон, щурясь, пока его целуют в щеку снова. — Нет. Нет-нет-нет, — Азирафель тянет его вверх и ближе. Касается губ отчаянно, будто птица, бьющаяся о стекло, дважды, трижды. Наощупь хватает Кроули за ладонь, сжимает так, что едва не хрустят костяшки, — извини, — целует в скулу, забирается пальцами под рукав пиджака, оглаживает внутреннюю сторону запястья, — мы не можем… я не могу… мы, вот так… Путаница мыслей застигает врасплох. Азирафель переводит дыхание, прячет лицо у Кроули в изгибе шеи, мается. На спине разглаживается ткань жилетки. Кроули ведет по ней пальцами. — Если это действительно последние минуты, — начинает будто бы смело, но замолкает посередине. Мотает головой сбивчиво, — и если бы не последние были, все равно… я бы хотел остаться так, с тобой. Азирафель целует его под челюстью коротко. Кроули упирается коленом в край кресла, нависает дугой. Хочется оказаться живым щитом. Хочется оказаться хотя бы изогнутым деревом, бросающим прохладную тень. Кем угодно, только не собой, и одновременно (он сжимает ладонь Азирафеля) — никем, кроме себя.