Дневник наблюдений

Сынмин отчаянно пялился на Чана, сидящего напротив с потрёпанной записной книжкой в кожаном переплёте в руках, и не мог выдавить из себя ни слова. В горле застрял ком, острый, как рыбья кость, — того и гляди порежет. Как и чувства Сынмина резали его сердце: стыд, вина и глупая, никчёмная ревность. — Я никому не скажу, ты же знаешь, — начал Чан. — Но я должен был прочесть, это моя обязанность. — Лучше ты, чем он, — наконец смог выдохнуть Сынмин. Болезненно, с трудом. Чан усмехнулся, опустил голову и потёр шею — «что же мне с тобою делать?» читалось в каждом его жесте. — Можешь на меня накричать, сказать, что я идиот и всех подвëл, — пробормотал Сынмин. — Да, ты идиот, — согласился Чан. — Но не мне тебя осуждать. Сынмин отвёл взгляд к окну, где по стеклу стекали капли проливного дождя — густого, почти тропического, какие случаются в Сеуле только в июле. Весь окружающий мир был таким большим и таким недоступным, а они здесь, в этой комнате, — как рыбки в аквариуме. Чан внезапно подсел к Сынмину, обнял за плечи, заставляя жалобно всхлипнуть. По-детски, так глупо. Сынмину было уже восемнадцать, он через год окончит школу, ему нельзя плакать, ему нужно быть сильным. Но он всё равно уткнулся лицом в плечо Чана и зажмурился. Три месяца назад — Эй, Минни, что это такое? — Джисон орал на всю общагу, и Сынмин невольно захлопнул записную книжку. — Просто записываю важное, чтобы не забыть, — пробубнил он. Джисон недоверчиво сдвинул брови и стал похож на обиженного бурундука — если бурундуки вообще умеют обижаться. Джисон умел, но тут его отвлёк Хёнджин своим диким криком из прихожей. Любопытный Джисон убежал на ор, а Сынмин остался наедине с Минхо, который дремал на диване с открытым ртом. Как аджосси. Ему всего-то двадцать по корейским меркам, а ведёт он себя порой как старикан, уставший от жизни. Сынмин хмыкнул про себя и записал это в свою записную книжку. Так она превратилась в журнал наблюдений за диким животным из семейства кошачьих. За Минхо было забавно наблюдать: он и правда был особенным человеком, не похожим ни на кого из окружения Сынмина. Красивый до одури, но будто бы совершенно не замечающий своей красоты и одевающийся во всякие убогие шмотки, как бомж. Сынмин чаще видел его в трениках с растянутыми коленками и дурацких футболках с аниме-персонажами, которые подсовывал ему Джисон, видимо, забавы ради, чем в чём-то приличном. Но даже в таком виде, с растрёпанными волосами и заспанным лицом, он не терял своей привлекательности, и Сынмина это даже бесило. Он не мог до конца понять, тупой Минхо или гений. Трудно было разобрать, когда в один момент тот изрекал глубокое философское высказывание о бренности бытия, а в другой вдруг выдавал плоскую шутку, над которой смеялся только недоразвитый Хёнджин. Но Хёнджин и над шутками Чанбина смеялся, так что в отсутствии у того мозгов и чувства юмора Сынмин не сомневался. А ещё у Минхо были кошачьи повадки: прибегать на шум, выгибать спину в каком-то слишком откровенном движении, чтобы размять суставы. Издавать звуки, похожие на мурчание, когда его гладили или когда он объедался рамёном. Часто моргать своими раскосыми глазами, когда на чём-то или на ком-то залипал. И фыркать от раздражения — резко, коротко, по-кошачьи. Взгляд Сынмина сам собой теперь примагничивался к Минхо. Каждую его привычку, каждый, даже крохотный, жест Сынмин записывал в своём дневнике. Все страницы, исписанные мелким почерком, теперь были заполнены именем Минхо. Жизнь и мысли Сынмина понемногу тоже начал заполнять именно Минхо. Ночью, лёжа на своей кровати, когда не мог уснуть, Сынмин думал о Минхо, прислушиваясь к его сонному бормотанию за задвинутой шторкой напротив. Тот как обычно бубнил странные ругательства и часто ворочался, пиная одеяло. Сынмин вслушивался в его голос и засыпал под этот убаюкивающий тембр. Сынмин определённо сходил с ума в своей одержимости. Или зависимости — потому что уже и дня не проходило без записи в дневнике наблюдений о Минхо. Это могло бы продолжаться до бесконечности, пока он не стал замечать кое-что ещё в поведении Минхо. Что разбило напрочь его иллюзии и заставило понять в один миг свои собственные чувства. Нет, Сынмин знал, что Минхо, несмотря на свой вредный кошачий характер, любит всех. Каждого по-своему. Его шлепки по заднице, тихая забота, попытки накормить всех и каждого не скрылись от глаз Сынмина. Но было что-то, что раз за разом притягивало его взгляд. Мелочи. Мимолётные моменты. Дьявол кроется в деталях, ведь так? В тот день у него отменили дополнительный урок, и Сынмин вернулся в общежитие на час раньше, чем планировал. В общей гостиной горел свет, и дверь была приоткрыта. Сынмин уже взялся за ручку, когда услышал голос Минхо — тихий, совсем не похожий на его обычное ворчание: — Ты опять не спал, Чанни. Ты себя загнал. — Ничего я не загнал, — ответил Чан. — Просто так надо, выбора нет. Сейчас такое время, ты же знаешь. — Это не значит, что ты не должен заботиться о себе. — Пауза, шорох ткани. — У тебя такой вид, что ты вот-вот откинешься. Чан в ответ только слабо рассмеялся. Сынмин замер — казалось, несмотря на обыденность диалога, он услышал то, что не предназначалось для его ушей. Что-то интимное, спрятанное между слов. Минхо говорил с Чаном так, как никогда не говорил при других. В его голосе не было ни привычного сарказма, ни кошачьей ехидности — только тепло, забота и что-то ещё, чему Сынмин не мог подобрать названия. Он тихо отошёл от двери и прошлёпал на кухню, где просидел до тех пор, пока не вернулись Джисон и Ёнбок. С того дня Сынмин уже не мог развидеть. Он стал замечать, как Минхо помогает Чану — не просто по-дружески, а с какой-то особой бережностью. Как приносит ему кофе в студию, не спрашивая. Как пресекает любые жалобы на Чана — даже самые безобидные, даже в шутку: «Чан-хён опять забыл купить нам сладости, хотя обещал». — «Он работает больше всех нас, — тут же обрывал Минхо, и в его голосе звенела сталь. — Не нойте». Как порой становился ручным котёнком около Чана. Не фыркал, не закатывал глаза, не отпускал своих дурацких шуток. Просто сидел рядом, иногда клал голову Чану на плечо, когда думал, что никто не видит. Сынмин видел. Он записывал всё это в дневник — уже не с любопытством, а с горьким, саднящим чувством, которому не было названия. А однажды, перечитав собственные записи, он вдруг понял: он ревнует. Ревнует Минхо. К Чану. «Я, кажется, влюбился. В хёна. В Минхо-хёна. Это катастрофа». Дальше началось отрицание. Сынмин пытался убедить себя, что ему показалось. Что это просто привязанность младшего к старшему, что он слишком много времени проводит с Минхо, что ему нужно отвлечься на кого-то другого. Он старался меньше торчать в комнате, чаще сбегал к Чонину или Ёнбоку, лишь бы не оставаться с Минхо наедине. Но Минхо был повсюду. Теперь он так крепко засел в голове у Сынмина, что даже нарисованный котёнок на витрине кофейни напоминал о нём. Сынмин устал от своих мыслей, от бесконечной рефлексии. Он перестал вести дневник, плохо спал и ощущал себя ужасно. Стыд за собственные неуместные чувства разъедал его изнутри, словно кислота. И самое страшное — он не мог ни с кем этим поделиться. В один из дней Сынмин проснулся с температурой и головной болью такой силы, что не смог встать с кровати. Хёнджин уже ушёл на тренировку, Чонин — в школу. Менеджер Сон почему-то сегодня не явился, а звонить ему не хотелось. Сынмин лежал, накрывшись одеялом с головой, и мечтал только о том, чтобы всё прекратилось — и боль, и его дурацкие чувства. Дверь открылась. Сынмин услышал знакомые шаги — семенящие, с лёгким шарканьем — и тут же закрыл глаза, притворившись спящим. Минхо подошёл ближе, и Сынмин почувствовал, как прохладная ладонь касается его лба. — Горячий, — пробормотал Минхо себе под нос. — Так и знал. Ты вчера без шапки ходил, да? Сынмин не ответил. Он боялся открыть рот, боялся, что вместе со словами вырвется что-то лишнее. Минхо вздохнул и вышел, а через несколько минут вернулся — с чашкой горячего чая и таблетками на блюдце. От чашки поднимался пар, пахло имбирём и мёдом. — Садись, — сказал он, и Сынмин послушался. Минхо протянул ему чашку, и их пальцы соприкоснулись. Всего на секунду, но Сынмину этого хватило, чтобы внутри всё перевернулось. Минхо был нежным. И мягким. Не таким, как обычно. Его забота была настоящей, ощутимой, и Сынмину хотелось то ли наорать на него, то ли провалиться сквозь землю. Прямо в адский ад. Всё было лучше, чем осознавать своё бессилие перед собственной влюблённостью. — Что ты на меня так смотришь? — спросил Минхо, когда Сынмин всё же открыл глаза — притворяться дальше не было смысла, с Минхо это не прокатило бы. — Ничего, — выдавил Сынмин. — Просто... спасибо. Минхо фыркнул, но как-то мягко, без привычной колкости. И Сынмин вдруг понял: он не сможет это остановить. Что бы он ни делал, как бы ни пытался забыть, Минхо уже был частью его. И это не лечилось таблетками. * Через неделю Джисон растрепал за ужином, что видел Чана с самой красивой нуной из стаффа. Они целовались в подсобке. Все загудели и начали это обсуждать, а Сынмин смотрел на Минхо, сидящего напротив. Тот никак не отреагировал — только кивнул и продолжил есть. Но Сынмин видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих палочки. Позже, когда все разошлись, Сынмин застал Минхо на кухне. Тот стоял у раковины, опершись руками о столешницу, и молчал. Он не плакал — Сынмин знал, что Минхо не плачет. Но в его позе, в опущенных плечах, в том, как он тяжело дышал, было столько боли, что Сынмин не выдержал. — Хён. Минхо вздрогнул и обернулся. Его лицо было спокойным, только бледным и уставшим. Измученным. Похоже, не одному Сынмину тяжело. — Ты чего здесь? — спросил он ровно, почти без интонации. — Просто... — Сынмин не знал, что сказать. — Ты в порядке? — В полном. — Я вижу, что нет. Минхо усмехнулся — криво и горько, будто впервые позволил себе проявить слабость перед другим человеком. — Ты странный, Минни, — сказал он наконец. — Но спасибо. И ушёл. А Сынмин остался на кухне один. Больше всего на свете он хотел, чтобы Минхо не страдал. Пусть он сам будет страдать за них обоих, но только не Минхо. Не его глупый и странный хён, который не показывает своих чувств, который всегда терпелив и бережен к людям, который является опорой для них всех. * — Хён, классная футболка, — пробормотал Сынмин, сгорая от стыда и неловкости. Почему в его воображении это было так легко, а на деле оказалось куда сложнее? Минхо подошёл ближе, глядя на Сынмина с недоверием, и принюхался, забавно дёрнув носом: — Ты напился, что ли? — Эм, я что, не могу сделать тебе комплимент? — стыдливо пробормотал Сынмин. — Можешь, но эта застиранная футболка с покемонами явно его не стоит. — Просто хотел сказать, что ты выглядишь в ней круто, и всё! Скажи спасибо, и закончим на этом! — Вышло ещё более смущающе, но Минхо лишь фыркнул и пробормотал себе под нос «спасибо». Теперь Сынмин всегда говорил Минхо какие-то приятные вещи, когда тот унывал или грустил. Да, в комплиментах он был плох, но что поделать. Не мог он так красиво говорить, как Хёнджин, да и не собирался. Его единственной целью было увидеть улыбку на лице Минхо или хотя бы усмешку. И тогда у самого Сынмина на душе становилось легче. * — Хён, мне уже восемнадцать, научи меня пить! — уже осмелев, попросил Сынмин. Минхо поднял на него удивлённый взгляд, отрываясь от телефона. Время было подходящее — сегодня все ушли в кино, а Минхо с Сынмином остались вдвоём в общаге, даже без менеджеров. — Ладно, — согласился Минхо слишком легко, и Сынмин занервничал. Хотелось сбежать и закрыться в душе, но он подавил свою душевную слабость. Они отправились в магазин, купили пива и соджу. Сынмин молчал всю дорогу, размышляя о том, что они будут делать с Минхо весь вечер. А если он напьётся и не сможет себя контролировать? Вдруг случится непоправимое? Мысли скакали в голове одна за другой, а Минхо будто читал его насквозь. Как открытую книгу. — Не нервничай так, Сынминни, — мягко произнёс он, хитро улыбаясь и разливая соджу по стаканам. — Я не буду к тебе приставать. Сынмин ощутил, как жар прилил к щекам, и отвернулся, чуть не выпалив, что был бы совсем не против. Если бы Минхо к нему приставал, то Сынмин был бы счастлив. Может, именно этого он и хотел, хоть и знал, что Минхо сохнет по Чану. И Сынмину никогда ничего не светит. Даже если бы не было Чана, Минхо всегда смотрел на него как на младшенького, о котором нужно заботиться, но точно не как на парня. — Так, главное — закусывай. Лучше всего подходит жирное. — Минхо указал взглядом на острые куриные крылышки из ближайшей доставки. Сынмин кивнул. Они чокнулись и выпили по одной. Закусили. Жар разлился по всему телу, тяжёлые мысли выбило из головы, и стало так легко. Так легко, что Сынмин вдруг начал рассказывать глупые истории из своего детства, про нуну, про тупых одноклассников. Минхо слушал внимательно и искренне смеялся над его шутками. Давал советы в своём стиле — как над ними подшутить, как поставить на место. Учил плохому, хотя не должен был. — Ты милый, как щеночек, — вдруг произнёс Минхо. — Надо почаще тебя спаивать. — Тебе же не нравятся собаки, — сказал Сынмин, глупо икнув. Минхо рассмеялся так ярко и красиво, что у Сынмина защемило сердце. И вместо того чтобы обидеться, что над ним смеются, он потянулся вперёд к Минхо. Схватил его за футболку, притянул к себе и прижался своими губами к его, ощущая запах чеснока и цитрусового лосьона для бритья, исходящий от Минхо. Тот не оттолкнул Сынмина. Ни сразу, ни через пару секунд. И тогда Сынмин осмелел. — Хён, научи меня целоваться, — прошептал он в губы Минхо. — А ты, оказывается, наглый, Сынминни, — улыбнулся Минхо. И поцеловал его сам, мягко обхватывая его губы своими. Голова шла кругом от поцелуя, сладкого и горького одновременно. От крепкого соджу. От касания нежных пальцев Минхо. Сынмин не помнил, сколько они целовались, — может, час, может, больше. Он помнил только, как уснул в своей постели совершенно счастливый. А на следующий день дневник пропал. * Сынмин знал, что это катастрофа. Особенно если дневник нашёл Хёнджин или Джисон — те точно не умели держать язык за зубами. Но его нашёл Чан. Сынмин не знал, как так получилось. Чан не ругался. В его глазах читались сочувствие и понимание, а Сынмин ощущал бесконечное чувство вины перед ним и перед всей группой. Может быть, в глубине души Сынмин очень хотел, чтобы этот дневник нашёл Минхо, — только поэтому он его и не уничтожил. Он хотел, чтобы Минхо узнал, как сильно Сынмин его любит. Потому что сказать такое, глядя Минхо в глаза, ему было не под силу. Вечером, уже лёжа в постели, Сынмин смотрел на Минхо, сидящего напротив на своей койке. Тот играл в игру на телефоне, иногда негромко чертыхаясь. — Хочешь что-то сказать? — спросил Минхо, не поднимая глаз. — Хён, ты мне нравишься, — спокойно произнёс Сынмин. — Я знаю, — так же спокойно ответил Минхо, откладывая телефон и глядя прямо на Сынмина. — Это всё, что ты можешь ответить? Сердце разрывало грудную клетку. Минхо вздохнул. — Я не против того, что я тебе нравлюсь, — произнёс он. Сынмин хотел возмутиться, а потом усмехнулся — да, это в его стиле. Иначе он ответить и не мог. — Это значит, что я и дальше могу тебя любить? Минхо поднял бровь, разглядывая Сынмина. Между ними было метра три-четыре, но казалось, что его взгляд прожигает насквозь. — Посмотрим, насколько тебя хватит, — хмыкнул тот. — А я хоть немного тебе нравлюсь? — не удержался Сынмин. — Всё-таки ты очень наглый, Сынмин-а, — протянул Минхо. В комнату вошёл Хёнджин в одном полотенце на бёдрах и начал жаловаться на Джисона, с которым снова не поделил душ. Минхо фыркнул и отвернулся к стене, но прежде чем натянуть одеяло, бросил на Сынмина короткий взгляд — не злой, не насмешливый, а какой-то новый, ещё не знакомый. И Сынмин, засыпая, подумал, что, может быть, это и есть ответ. Не «да», не «нет», не «я тебя тоже». Просто взгляд, который говорил: «я тоже на тебя смотрю» и «я тоже тебя вижу». И этого было достаточно.