Грешная.

Казань, октябрь 1989 года. Спальный район, окраина. Пятиэтажки из серого кирпича тянутся вдоль широкой, разбитой грузовиками улицы. Между домами — голые тополя, чёрные качели, лужи с радужной плёнкой бензина. Ветер гоняет по асфальту жёлтые листья, мятые фантики «Лимонных» и обрывки газет с портретами Горбачёва. Комната Златы была маленькой, метра три на четыре, но она умудрилась сделать её своей. Узкая кровать у стены застелена серым пледом с бахромой — мама когда-то связала, ещё до того, как у неё начали болеть руки. Над кроватью висела карта звёздного неба, вырезанная из старого журнала «Наука и жизнь». Злата никогда особо не интересовалась астрономией, но карта ей нравилась: маленькие белые точки на чёрном напоминали ей, что где-то есть что-то большее, чем этот район. В углу комнаты, на небольшой полке, прибитой отцом специально для неё, стояло несколько икон. Неброских, маленьких, без дорогих окладов. Божья Матерь «Умиление», Николай Чудотворец, Спаситель. Рядом — пучок засохшей вербы, привезённой из церкви на прошлую Пасху, и тонкая свеча в медном подсвечнике. Злата не зажигала её каждый день. Только когда становилось совсем тяжело — или когда нужно было принять решение. Письменный стол стоял у окна, заваленный учебниками по гражданскому и уголовному праву, тетрадями в клетку и стопкой чистой бумаги для самодельных заявлений. Настольная лампа на гибкой ножке — единственная в комнате, кто видел Злату после полуночи. Папка-скоросшиватель с копиями уже написанных жалоб лежала отдельно, придавленная тяжёлой стеклянной пепельницей (хотя Злата не курила — просто некуда было деть). Окно выходило во двор. Самый обычный казанский двор: посредине ржавые качели с оторванной одной цепью, песочница с бетонным бордюром, в которой давно не было песка — только окурки и битое стекло. Четыре скамейки, две из них перевёрнуты. Балкон на третьем этаже, увешанный старыми одеялами и сохнущим бельём. Сегодня во дворе было оживлённее обычного. Человек восемь парней в тёмных куртках и спортивных костюмах перегородили проход к качелям. Они курили, громко разговаривали, иногда кто-то кого-то толкал плечом — проверяли, как держится на ногах. Пацаны были откуда-то с соседней улицы, это Злата определила по говору и по тому, как они носили шапки — низко, почти на глаза. Она смотрела на них без интереса. Такие каждый день. Придут, постоят, покричат, уйдут. Завтра другие придут. Круг замкнулся много лет назад, и никто не собирался его разрывать. Злата сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в старых шерстяных носках — мама вязала, тоже давно, когда ещё был дефицит хорошей пряжи. На коленях лежала раскрытая тетрадь с конспектами по гражданскому праву. Тема: «Сделки, совершаемые под влиянием обмана, насилия или угрозы». Злата перечитала абзац в третий раз, но слова не задерживались в голове. Она смотрела во двор и думала. Думала о том, как вообще люди становятся теми, кем становятся. Эти парни внизу — они выбрали такую жизнь или их выбрали? Кто-то из них проснулся однажды утром и решил: «Пойду бить морды и брать чужое»? Или просто родился не в том районе, пошёл не в ту школу, сказал не то слово в нужный момент? Мама, Светлана Михайловна, работавшая медсестрой в детской поликлинике, часто говорила: «Нет плохих детей, есть плохие обстоятельства». Злата не была уверена. Она видела в своей группе девчонку, у которой и отец-алкоголик, и мать-одиночка, а она училась на четвёрки и помогала сестре. И видела парня с полными родителями и отдельной комнатой, который в пятнадцать лет пырнул одноклассника за «неправильный взгляд». Обстоятельства — это не приговор. Это просто ветер. Если ты тонкий и гибкий — тебя согнёт. Если ты коряга — тебя сломает. А если ты камень — ты останешься на месте. Злата считала себя камнем. Не потому, что была жестокой. Просто она научилась не двигаться, когда дует. Ей было восемнадцать. На вид — может, чуть старше из-за серьёзного взгляда и привычки держать спину прямой, как будто на плечах невидимый корсет. Светлые волосы падали ниже талии, но она почти никогда не распускала их — собирала в низкий хвост на затылке, чтобы не мешались. Голубые глаза смотрели спокойно, без страха, но и без вызова. Просто смотрели — и видели больше, чем хотелось бы. Она не считала себя красивой. Правильной — да. Ухоженной — да. Но не красивой. Красивыми были девчонки с обложек журналов, которых показывали в кинотеатре перед сеансом. А Злата была слишком обычной. Слишком серой. Слишком — правильной. Пальцы у неё были тонкие, с вечно обкусанными ногтями — нервная привычка с детства, от которой мама отучила, а потом она вернулась сама, когда начались сессии. На правом запястье — старые отцовские часы «Победа», с потёртым кожаным ремешком и слегка пожелтевшим циферблатом. Отец отдал их, когда Злата поступила на юрфак. Сказал: «Тебе нужнее. Ты по времени ходишь. А я на заводе — там гудок главнее». Часы тикали громко. Злата привыкла. И ещё один запах стоял в этой комнате, тонкий, почти неуловимый. Два запаха. Первый — ваниль. От дешёвой туалетной воды «Vanilla», которую Злата купила год назад в ларьке за три рубля. Она брызгала ею на шторы по утрам, чтобы в комнате было уютнее. Второй — ладан. Слабый, едва различимый, но если закрыть глаза и прислушаться носом, можно было уловить: суховатый, смолистый, чуть сладковатый. Он оставался на иконах, на той самой вербе, на старой молитвослове, которую дядя подарил, когда Злате было двенадцать. Эти два запаха — ваниль и ладан — смешивались воедино, создавая что-то необъяснимо родное. Детство. Безопасность. Что-то, что не мог отнять никто. У Златы был дядя по матери. Не родной брат, а двоюродный, но это не имело значения. Важно было другое: он был священником. Отец Сергий — в миру Сергей Михайлович, мамин двоюродный брат — служил в небольшой церкви на окраине города, в районе, где дома были ещё деревянными, с резными наличниками, а не панельными коробками. Туда ходили полтора часа на трамвае и ещё двадцать минут пешком через пустырь. Злата ездила раз в месяц, иногда чаще. Дядя Сергий был человеком негромким. Невысокий, с редкой русой бородкой, в очках с толстыми линзами. Он никогда не повышал голос, никогда не учил жизни, никогда не тыкал пальцем. Он просто был рядом. И когда Злата приезжала к нему, они пили чай с травами в маленькой комнатке при церкви, и он рассказывал ей о житиях святых, о том, как отличить правду ото лжи, о том, что сила не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти, когда страшно. — Бог не в чудесах, Злата, — говорил он, перебирая чётки из простого дерева. — Бог в том, что ты делаешь выбор каждый день. Каждую минуту. И никто не снимет с тебя ответственности. Ни ангелы, ни бесы. Только ты. Злата крестилась в двенадцать лет. Не от большой веры — от любопытства. Мама была крещёная, но в церковь ходила редко, по большим праздникам. Отец вообще считал, что «это всё для бабушек». Но дядя Сергий рассказывал иначе. Он говорил о вере как о тихом свете, который не ослепляет, но позволяет видеть в темноте. И Злата поверила. Не так, как верят бабушки у свечного ящика — с надрывом и слезами. А так, как верят в то, что утро наступит. Тихо. Без пафоса. Просто знаешь — и всё. По утрам, перед тем как уйти в техникум, она шептала короткую молитву. Не на коленях, не с поклонами. Просто стоя у двери, прикрыв глаза. «Господи, помилуй и сохрани. Маму, папу, дядю Сергия, Софию. И меня, грешную». Это было её личное. То, о чём она никому не рассказывала. Даже Софии.

— Злата! Голос ворвался в комнату вместе с хлопком входной двери. Тяжёлая дверь ударилась о стену — в прихожей отлетела щепка, но Злата уже привыкла. Это София никогда не закрывает дверь тихо. — Ты опять на подоконнике? — голос стал ближе, и вот уже в дверях комнаты появилась София, сдувая со лба тёмную чёлку. — Мать твоя сказала, что ты там замёрзнешь до инфаркта. И она права. Ты как лягушка — сидишь и холодеешь. София вплыла в комнату так, будто это была её собственная. Не спросила, не постучалась. Просто вошла — и сразу стало тесно, шумно, живо. Без Софии Злата, наверное, стала бы совсем другим человеком. Может быть, замкнулась бы окончательно, уплыла в свои конспекты и законы, забыла, как выглядит обычная жизнь без статей и параграфов. Но София появилась в её жизни шесть лет назад, в седьмом классе, когда Злата сидела на скамейке у школы и читала «Преступление и наказание» (вне программы, просто так). София подсела, спросила: «Ты чё, без ментов жить не можешь?», засмеялась и дала послушать свою кассету с «Миражом». И как-то само приклеилось. София была полной противоположностью Златы. Не внешне — внешность у неё была яркая, запоминающаяся, своя. Но внутри — совсем другой ветер. Ей восемнадцать, как и Злате, но выглядела она старше — не лицом, а повадкой, взглядом, тем, как держала сигарету (хотя курила редко) и как разговаривала с мужчинами. Волосы у Софии были тёмные, почти чёрные, и она носила их коротко с удлинённой чёлкой, которую вечно сдувала со лба. Год назад она сама состригла свои длинные косы, поспорив с одноклассником на десять рублей. Проспорила, между прочим. Но стрижку оставила. Сказала: «Так удобнее, и ментовки в транспорте не цепляются». Глаза карие, большие, с хитринкой. Умели они у Софии одно дело — смотреть так, что любой продавец в гастрономе взвешивал колбасу с довеском. И в то же время в них читалась какая-то ранняя усталость, будто София уже прожила три жизни и сейчас доживает четвёртую на облегчённом режиме. Лицо её было с мелкими веснушками, которые она ненавидела и замазывала тональным кремом «Балет» (два рубля в сельпо, вонял химией, но делал своё дело). Губы полные, всегда чуть накрашены — даже когда шла в гастроном за хлебом или выносила мусор. Говорила: «Вдруг принц на белом коне? А я не накрашена». Роста она была среднего, но за счёт привычки держать спину прямой и смотреть прямо в глаза казалась выше. Фигура — без особых изгибов, спортивная, поджарой кошки, которая может и запрыгнуть на забор, и выпустить когти. Одевалась София просто, но с огоньком. Джинсы в обтяжку — не новые, но такие, что любой парень во дворе оборачивался. Свитера с вырезом, под которыми иногда угадывалась тонкая цепочка — подарок бывшего, которого она выгнала месяц назад за то, что «гуляет по подъездам с кем попало». Китайские кроссовки «Сalamander», мытые-перемытые, но ещё живые. И неизменная дублёнка чёрного цвета, купленная на рынке с рук, — великовата, зато тёплая и все карманы целы. София работала кассиром в гастрономе через дорогу, через два дома от Златиной пятиэтажки. Смена у неё была разная: то утро, то вечер. Зарплата копеечная — семьдесят рублей плюс какие-то жалкие надбавки. Зато можно иногда унести палку колбасы, если напарница Людмила отвернётся в подсобку поплакать (у Людмилы муж пил и бил, она плакала часто). Злата об этой подработке Софии знала и делала вид, что не знает. Не потому что боялась, а потому что София кормила этим свою младшую сестру. У Софии была сестра, Ирка, десять лет. И мать, которая работала на хлебозаводе упаковщицей — вставала в пять утра, приходила в десять вечера и падала без ног. Отец Софии ушёл шесть лет назад — просто собрал сумку и ушёл к другой, даже не попрощался с дочками. София была старшей, и на ней держалась вся бытовая жизнь: приготовить Ирке завтрак, проверить дневник, забрать из продлёнки, купить хлеба, если мать забыла. О том, чтобы учиться дальше, София не думала. Десять классов окончила, потом работа. Говорила: «Мой институт — жизнь. Дипломы выдают на районе». При этом София не была глупой. Читала запоем — всё подряд, от любовных романов до детективов. Могла поддержать разговор про политику, хотя делала вид, что ей всё равно. Просто она с детства поняла, что умная девчонка в их районе — это либо жертва, либо мишень. Лучше быть весёлой и немного глупенькой. Так безопаснее. С Златой София не притворялась. Потому что Злата видела насквозь. Потому что Злата была единственным человеком, который не лез с советами и не жалел. Она просто была рядом. И этого хватало. — Ты опять умные мысли думаешь? — София скинула дублёнку на единственный стул (стул жалобно скрипнул, но выдержал). Потом стянула вязаную шапку — обычную серую, с помпоном, который давно потерял форму. Тряхнула короткими волосами, провела рукой по макушке, проверяя, не спутались ли. — Я по лицу вижу. У тебя, когда ты думаешь, брови в одну линию сливаются. Как у Ленина на мавзолее. Злата улыбнулась уголками губ. С Софией можно было не объяснять. Она не поймёт — но и не осудит. Просто отвлечёт. И иногда это лучше, чем правильные слова. — Что смотришь? — София подошла к окну, глянула во двор поверх Златиного плеча. Парни внизу всё ещё были там. Кто-то из них громко засмеялся, кто-то кого-то толкнул, и один чуть не упал в лужу. — А, пацаны с Гагарина. Смотрю, опять наших шпанят. Вон, Коляна со второго подъезда прижали к стенке. Злата, тебе не надоело? Вечно сидишь как сова. Иди вниз, скажи им что-нибудь умное, они разбегутся. — Не разбегутся, — спокойно ответила Злата. — Им мои умные слова не нужны. — Ну вот. — София плюхнулась на кровать, плед с бахромой съехал на пол. Она не заметила. — Ты сама говоришь. А я говорю: не лезь ты в эту тему. У каждого своя дорога. Злата закрыла тетрадь по гражданскому праву, положила на подоконник. Повернулась к подруге. Та лежала на спине, смотрела в потолок, на котором давно уже отслоилась краска, образуя причудливые карты неведомых материков. — София, а ты никогда не думала, что можно жить иначе? Ну, не как все здесь. — Думала, — София не повернула головы. — Каждый день думаю, когда встаю в шесть утра и иду в этот вонючий гастроном. Когда мать приходит с завода и падает на диван. Когда вижу, как Ирка пишет в тетрадке «папа» и зачёркивает. Думаю. А потом понимаю: иначе — это где? В другом городе? Денег нет. В другом районе? Там такие же панельки и такие же пацаны с Гагарина. В другой жизни? Так её не купишь в переходе. Злата молчала. София была права. Но Злата не умела сдаваться на берегу. Она не была бойцом в том смысле, в каком бойцами были те парни внизу. Но она была упрямой. Как её отец. Алексей Петрович, старший мастер на шинном заводе, мог полгода выбивать новое оборудование, писать бумаги, ходить по кабинетам, а потом просто взять и притащить его на себе, потому что устал ждать. Злата пошла в него. — Слушай, — София приподнялась на локтях, заглянула в глаза подруге. Она делала так, когда хотела сказать что-то важное. — Помнишь, Андрюху, который на два дома от нас? Ну, такой невысокий, в вязаной шапке всегда, даже летом. — Помню. — Так вот. Он у меня двести грамм докторской взял и сказал: «Передай Злате, я у техникума завтра в три буду, дело есть». Сказал, серьёзные люди, заплатят. Что-то там про документы, про то, что ты можешь помочь, если не боишься. Злата кивнула. Не удивилась. Андрей подходил к ней уже однажды, неделю назад, у входа в техникум. Выглядел нервным, оглядывался по сторонам, как будто за ним следили. Говорил быстро, проглатывая окончания: «Злат, ты ж умная. Тут такое дело.. люди одни нуждаются в твоих способностях. Я тебя сам приведу, не бойся. Заплатят нормально. Всё чинно-благородно». Тогда Злата не ответила да или нет. Сказала: «Посмотрю». Ушла на пару, а после забыла. Точнее не забыла — отложила. На потом. — И ты чего? — София вскинула бровь. Так же, как её мать, когда хотела сказать «ты с ума сошла». — Согласилась? — Пока нет. Завтра в три пойду, посмотрю. — Одна? — С Андреем. Он приведёт. София выдохнула резко, с шумом, как делают курильщики, когда затягиваются на полную лёгкие. Хотя она не курила. Ну, почти. — Злат, я тебя люблю. Но ты иногда пугаешь. Таких дел на ровном месте не бывает. Андрюха теперь с кем водится? С универсамовскими. Я их видела. Они как звери. В глаза не смотрят, а если смотрят — лучше б не смотрели. — Я их не боюсь. — Это ты зря. Бояться надо. Страх — он полезный. Он не даёт лезть туда, где тебя убьют. Злата хотела сказать, что её убьют не словами, а кулаками, а кулаков она не боится, потому что они тупые. Но не стала. София не поймёт. Не потому что глупая — потому что живёт в другом мире. В мире, где женщины боятся. А Злата давно решила, что бояться не будет. Бояться — это роскошь для тех, у кого есть выбор. Она встала с подоконника, размяла замёрзшие ноги. Прошлась по комнате — три шага туда, три обратно. Остановилась у трюмо, посмотрела на себя. Бледное лицо, синие круги под глазами — опять не выспалась. Светлые волосы выбились из хвоста, прилипли к вискам. — Я завтра пойду, — снова сказала Злата. Теперь твёрже. — Я с тобой. — Нет. — Злата! — София, послушай. Если они такие, как ты говоришь, если они как звери — с двумя девчонками они не будут разговаривать вообще. Решат, что мы их за дураков держим. Что мы боимся, поэтому подружку взяли. И тогда точно ничего не выйдет. А мне деньги нужны. На курсы, на учебники. Отец вон в прошлом месяце задержку по зарплате получил. Мама еле концы с концами сводит. София поджала губы. В комнате повисла тишина. За стеной отец Златы включил телевизор — там бубнили новости: очередной дефицит, очередная стройка, Горбачёв поехал куда-то в Европу. Голос диктора был ровным, как будто ничего не происходило. Как будто на улицах не стояли пацаны с железными прутьями, а в подъездах не пахло перегаром и страхом. — Тогда так, — София встала с кровати, подошла к Злате вплотную, взяла её за подбородок, как делала всегда, когда хотела, чтобы та слушала очень внимательно. Пальцы у Софии были холодные и чуть шершавые — от того, что мыла посуду без перчаток. — Если что — ты уходишь сразу. Не геройствуй. Не пытайся им что-то доказать. У тебя язык — не твоя защита, поняла? Я без тебя с ума сойду с этими твоими конспектами разбираться. Я в вашем гражданском праве ни уха ни рыла. Злата кивнула. Она не собиралась геройствовать. Она собиралась работать. — Хорошо. София отпустила её подбородок, отошла к окну. Закурила — прямо в комнате, хотя знала, что Злата не любит. От окна потянуло холодом, и дым вылетал на улицу быстрее, чем успевал расплыться по комнате. — Странные они, эти универсамовские, — задумчиво сказала София. — Я как-то вечером шла домой, а они стояли у ларька. Молча. Просто стояли и курили. Никто не смеялся, не разговаривал. Как статуи. Жуткие. — Может, они просто устали, — предположила Злата. — Может. Или задумались, как бы кого-то убить. — София. — Что? Я серьёзно. Ты не знаешь этих людей. Я тоже не знаю. Но я их боюсь. И ты бойся. Хотя бы чуть-чуть. Чтобы голова не закружилась от того, какая ты умная. Злата ничего не ответила. Она смотрела в окно, где парни с Гагарина уже расходились. Последний уходил не спеша, руки в карманах, шапка на глаза. Обычный парень. Ничего особенного. Она даже не запомнила его лица. София ушла в одиннадцатом часу. Забрала дублёнку, натянула шапку, поцеловала Злату в щёку (край губы, в основном воздух — София не любила нежности). Сказала: «Завтра позвони, как всё кончится. Если не позвонишь — я сама приду и всех вас там перестреляю. Из рогатки». Злата закрыла за ней дверь, заперла на крючок — хлипкий, но отец верил, что он держит крепче любого замка. Прошла в свою комнату, села за стол. Включила лампу. Лампа мигнула, зашипела, потом загорелась ровным жёлтым светом. Она открыла тетрадь на чистой странице и написала: «Завтра. Встреча с людьми Андрея. О чём говорить:» И ниже — пункты. Как всегда. Чётко. Без лишних слов. 1. Уточнить, кто заказчик. Без имён — хотя бы сфера. 2. Какую конкретно помощь ждут: консультация, составление документа, сопровождение? 3. Оплата: сколько и когда. 4. Риски: есть ли для меня уголовная ответственность? Она перечитала. Вроде всё. Но рука не слушалась. Слова получались корявыми, не теми. Она перечитала первый пункт три раза, потом зачеркнула. Злата подошла к иконам. Остановилась перед маленькой полкой, посмотрела на лик Божьей Матери. В слабом свете лампы глаза на иконе казались живыми — смотрели строго, но без осуждения. — Господи, — прошептала Злата. — Не знаю, правильно ли я делаю. Не знаю, туда ли иду. Но мне нужны деньги. И я умею делать эту работу. Если это грех — прости. Но я не ради зла. Я ради.. — она запнулась, не найдя слова. — Ради того, чтобы выжить. Она перекрестилась — мелко, быстро, по привычке, которую не отслеживала сознанием. Потом взяла с полки маленькую иконку Николая Чудотворца — дядина Сережина — и сунула во внутренний карман куртки. На всякий случай. Потом подошла к окну. Во дворе никого не было. Только качели скрипели на ветру, и где-то лаяла собака — глухо, надрывно, как будто знала что-то, чего не знали люди. Злата смотрела в темноту. Смотрела на пустой двор, на голые тополя, на далёкий свет в окнах напротив — кто-то смотрел телевизор, кто-то гладил бельё, кто-то, может быть, тоже сидел на подоконнике и думал о своей жизни. Она думала о завтрашнем дне. Не о тех людях, с которыми предстояло встретиться. О себе. О том, почему она не боится. О том, правильно ли это. — Страх — он полезный, — сказала София. Может быть. Но Злата не умела бояться. Она умела только думать. Просчитывать. Анализировать. И иногда ей казалось, что это одно и то же. Она выключила лампу. Легла в темноте, натянула одеяло до подбородка. Часы «Победа» на тумбочке тикали громко, отсчитывая секунды до утра. В комнате пахло ванилью и ладаном. Этот запах был с ней всегда. Он напоминал о доме, о дяде Сергии, о том, что есть что-то большее, чем этот район, эти панельки, эти разборки. Что-то тихое и вечное. За окном шумел город. Где-то били стёкла. Где-то плакала женщина. Где-то пацан в вязаной шапке курил последнюю сигарету и думал, как завтра привести умную девчонку к людям, которые смотрят как звери. А Злата лежала в темноте, смотрела на карту звёздного неба и ждала завтрашнего дня. Не боялась. Нет. Просто знала: что-то начнётся. И тихо, почти беззвучно, прошептала в темноту: — Господи, благослови.