seven minutes in heaven

Разгорячённая компания гудела в прокуренной комнате. Саня ФреймТеймер, вечно генерирующий безумные идеи, хлопнул ладонью по столу: — Всё, пацаны, хорош бухать просто так. Давайте в «Семь минут в раю». Данила Горилла одобрительно заржал, Илья Эксайл лениво кивнул, а Влад Куертов уже крутил в руках пустую бутылку из-под пива. — Кто ссыт — тот лох, — подытожил Костя Плохой Парень, прищурившись. Бутылка пошла по кругу. Первые пары выпадали хаотично: Данила с каким-то ржанием утянул в кладовку Влада, Костя выбил Илью, но тот лишь показал средний палец. Комната наполнялась смехом и подколами. И вот очередной щелчок по горлышку. Бутылка дернулась и, покрутившись, чётко указала на Саню Парадеевича. Тот лишь фыркнул, поправив свои кудрявые волосы. В следующую секунду бутылка ткнулась в Лёшу Кореша. Тишина повисла такая, будто кто-то вырубил звук. Лёша, только что громко ржавший над чужой шуткой, осёкся. Его карие глаза, всегда блестевшие самоуверенностью, теперь беспокойно забегали. Машинально он потёр свою небольшую бороду — верный признак того, что Кореш нервничает. — Не, ну это херня какая-то, — выдавил Лёша, и его голос звучал непривычно глухо, без всегдашней нахальной нотки. — Давайте перекрутим, пацаны. Техническая неисправность бутылки. — Хуй там, Кореш! — взревел ФреймТеймер, хлопая по колену. — Судьба! Саня Парадеевич тоже скривился так, словно откусил лимон, и картинно скрестил руки на белой футболке. — Да ну нахер, серьёзно? С этим? — он кивнул в сторону Лёши, вложив в голос всё своё презрение. — Он же мне весь мозг своими подкатами выебет. Лёша, обычно парировавший в секунду, сейчас лишь буркнул что-то невразумительное и стал неожиданно красным. Он старался не смотреть на Саню, уставившись на свои потрёпанные джинсы так, будто видел их впервые. — Всё, хорош базара! — Костя грубо подхватил упирающегося Лёшу за шкирку чёрной олимпийки. — Не позорься. Данила Горилла играючи подтолкнул Саню в плечи, отчего тот, будучи чуть выше, лишь дёрнулся вперёд. Вся гурьба, гогоча, словно стая гиен, поволокла их к чулану. — Руки убрал, горилла чёртова! — шипел Саня, упираясь ногами в дверной косяк. — Лёш, ты чего как девочка на первом свидании? Расслабься, может, он не кусается! — угорал ФреймТеймер, пока Лёшу буквально запихивали в тёмную комнату. Лёша и Саня влетели в пыльное пространство, чудом не рухнув друг на друга. Последним, что они увидели, было довольное лицо Ильи Эксайла. — Семь минут, голубки! Таймер пошёл! — загоготал он. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Повисла тьма и звук удаляющихся шагов. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Лёша стоял столбом, тяжело дыша и прижимаясь спиной к холодной стене, а Саня демонстративно отвернулся в другой угол, чувствуя, как бешено колотится сердце.

***

Минуты тянулись, словно вязкая смола. В тёмной комнате было слышно только их дыхание — неровное, сбивчивое. Лёша стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и старался вообще не шевелиться, хотя сердце колотилось где-то в горле. Саня демонстративно изучал пыльный стеллаж в противоположном углу, скрестив руки на груди. Прошло около двух минут. Тишина стала невыносимой. — Что, Кореш, язык проглотил? — голос Сани прозвучал неожиданно, с той самой ехидной ноткой, которая всегда бесила Лёшу. — Где твои вечные подкаты? Сдулся, борода? Парадеевич медленно, почти лениво, отлепился от своего угла и двинулся к Лёше. В темноте его силуэт казался выше и шире, но Лёша знал каждую чёрточку этого лица, даже не видя его сейчас отчётливо. — Обычно ты не затыкаешься, а тут прям монах-молчальник, — Саня подошёл вплотную, нависая. Их разделяли считаные сантиметры. — Может, тебе страшно, а? Он ткнул Лёшу пальцем в плечо — игриво, но с явной издёвкой. Потом ещё раз. Его серо-зелёные глаза, привыкающие к полумраку, сверкнули весельем. Парадеевич откровенно забавлялся ситуацией, наслаждаясь непривычной растерянностью вечного балагура. Внутри Лёши что-то щёлкнуло. Не злость — скорее, отчаянная решимость. Вся та нервозность, что сковала его с момента, как бутылка указала на них, вдруг переплавилась в нечто совершенно иное. Саня думает, что он струсил? Что он будет и дальше терпеть эти подколы, стоя столбом и краснея? Ну уж нет. — Знаешь что, Парадеевич... — голос Лёши стал ниже и глубже, он наконец-то поднял взгляд и встретился с глазами Сани. — Заебало. И прежде чем Саня успел хоть что-то ответить, Лёша резко подался вперёд. Его ладонь легла на затылок Сани, пальцы зарылись в длинные кудрявые волосы, чуть сжав их у корней. Губы столкнулись жёстко, жадно — это не был нежный первый поцелуй. Это был вызов. Саня вздрогнул всем телом, его руки инстинктивно дёрнулись упереться Лёше в грудь. Но Кореш уже углубил поцелуй, проталкивая язык сквозь сжатые от неожиданности губы. Вкус пива и сигарет смешался с чем-то терпким, индивидуальным — вкусом Сани. Лёша целовал его напористо, мокро, давая понять: это не шутка. Разум Парадеевича надрывался сиреной. «Оттолкни его! Это же Кореш! Тот самый придурок, который вечно бесит!» Но тело предательски не слушалось. Ладони, которые должны были оттолкнуть, вместо этого вцепились в ткань чёрной олимпийки на груди Лёши. Саня ответил на поцелуй — робко сначала, а потом так же исступлённо, зло. Их зубы стукнулись, дыхание смешалось. Лёша оторвался от его губ и, тяжело дыша, переключился на шею. Он знал, что делал — губы скользнули по пульсирующей жилке, нашли чувствительное место чуть ниже уха. Саня тихо, сквозь зубы, выдохнул что-то нечленораздельное, запрокидывая голову и давая больше доступа. Лёша этим пользовался беззастенчиво: его рот втягивал нежную кожу, язык очерчивал круги, а зубы легонько прикусывали, оставляя багровые метки. Один засос, второй, третий — они расцветали на светлой коже Сани алыми пятнами, словно клеймо. Ладони Кореша тем временем двинулись вниз. Пальцы задрали белую футболку, скользнули по горячему животу Сани, ощущая, как дрожат мышцы пресса под прикосновениями. Саня поймал себя на том, что сам подаётся бёдрами вперёд, ища контакта. Его член уже болезненно упирался в грубую ткань чёрных джинсов. В голове билась только одна мысль: «Блядь, блядь, блядь...» — Слишком много на тебе одето, Сань, — хрипло прошептал Лёша прямо в мокрую от поцелуев шею. Он опустился на колени. Звук его падения на деревянный пол эхом разнёсся по пыльной комнатке. Саня посмотрел вниз и обомлел. Лёша стоял перед ним на коленях, его карие глаза, в которых больше не было и тени стеснения, смотрели снизу вверх. Он ловко, почти профессионально, расстегнул пуговицу на джинсах Сани, потянул молнию вниз. Звук расстёгиваемой ширинки показался оглушительным. Кореш приспустил джинсы вместе с боксерами — не до конца, ровно настолько, чтобы освободить напряжённый, истекающий смазкой член Сани. На секунду Лёша замер, рассматривая его с каким-то голодным любопытством. Потом его язык скользнул от основания до самой головки — широко, влажно. — Сука... — вырвалось у Сани, и он вцепился рукой в волосы Лёши, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. Лёша воспринял это как приглашение. Его губы сомкнулись вокруг головки, втягивая её в горячую, влажную глубину рта. Он двигался ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, играя языком, обводя венки, иногда выпуская член изо рта с влажным хлюпающим звуком, чтобы тут же взять его снова, но уже глубже. Его борода тёрлась о чувствительную кожу бёдер Сани, создавая дополнительную, почти болезненную стимуляцию. Саня сходил с ума. Его бёдра непроизвольно двигались навстречу, он сдавленно мычал, кусая свою свободную ладонь, чтобы не закричать в голос. Но взгляд — свой взгляд он не мог оторвать от лица Лёши. Эта картина намертво впечатывалась в память: его член, исчезающий меж этих наглых губ; эти карие глаза, что смотрели прямо на него, полные какого-то тёмного, торжествующего огня; небольшая борода, уже влажная от слюны и смазки. «Лицо Лёши рядом с моим членом» — эта мысль пульсировала в мозгу Сани, и именно она, парадоксально, добивала его сильнее всего. В чулане было душно, пахло пылью, старыми вещами и сексом. Время потеряло всякий смысл. Саня чувствовал, как низ живота скручивает тугая пружина. Оргазм накатил внезапно, сокрушительной волной. Он попытался предупредить, дёрнулся назад, но Лёша лишь сильнее сжал его бёдра, не давая уйти, и принял всё до последней капли. Саня издал низкий, гортанный стон, почти рык, содрогаясь всем телом. Когда всё закончилось, Лёша медленно поднялся с колен. Он вытер рот тыльной стороной ладони абсолютно будничным жестом и одёрнул свою олимпийку. Его лицо было раскрасневшимся, на лбу выступила испарина. Он посмотрел на ошалевшего, всё ещё приходящего в себя Саню. — Вот так, Парадеевич, — голос Лёши звучал хрипло, но самодовольно. — А ты боялся. Саня ничего не ответил. Он лишь торопливо, негнущимися пальцами, привёл в порядок джинсы. Его щёки пылали, на шее расцветали засосы, а в голове царил полнейший кавардак. Разум орал: «Что ты наделал?!», но сердце колотилось пьяно и счастливо. Замок клацнул, и дверь распахнулась ровно через несколько секунд. Яркий свет коридора резанул по глазам. — Семь минут! Выходите, голубки, а то мы уже ставки делали! — заржал ФреймТеймер. Лёша вышел первым, чуть щурясь, поправляя воротник олимпийки. Саня шагнул следом — красный, как помидор, с очевидными следами бурной деятельности на шее, которую он безуспешно пытался прикрыть ладонью. Глаза у него были дикие, растерянные, а волосы взлохмачены ещё больше обычного. Повисла многозначительная тишина, которую нарушил гогот Кости Плохого Парня. — Охренеть, Кореш! Ты ему что, горло пытался перегрызть? Посмотрите на его шею! — заорал он, тыкая пальцем. — Да ну вас нахуй, — буркнул Саня, отворачиваясь. — Завидуйте молча, — бросил Лёша и, усмехнувшись, подмигнул Сане.

***

Комнату всё ещё сотрясали волны смеха и скабрезных шуточек в адрес только что вышедших из чулана Кореша и Парадеевича. Раскрасневшийся Саня Парадеевич, чью шею теперь украшало алое ожерелье из засосов, безуспешно пытался вернуть себе невозмутимый вид, пока Лёша с довольной ухмылкой чеширского кота принимал хлопки по плечу от Данилы Гориллы. — Ладно, ладно, угомонитесь! — перекрыл общий гвалт Влад Куертов, поднимая пустую бутылку. — Финальный раунд, пацаны! Расходимся по-любому! Бутылка пошла по последнему кругу. На этот раз судьба решила поиздеваться над кем-то ещё. Горлышко, покрутившись, замерло, указывая на Саню ФреймТеймера — того самого, кто с таким энтузиазмом заталкивал пары в чулан весь вечер. ФреймТеймер только расплылся в своей фирменной нахальной улыбке, мол, поглядим, кто там мне выпадет. Бутылка дёрнулась снова и остановилась на Илье Эксайле. Вот тут-то Илья и поплыл. Обычно невозмутимый и немногословный, он буквально окаменел. Его лицо вытянулось, глаза расширились, а челюсть слегка отвисла. Такого поворота он, судя по всему, не просчитывал даже в самых смелых прогнозах. Он просто тупо смотрел на бутылку, потом на ФреймТеймера, и обратно, не в силах выдавить ни звука. — О, господи, вы видели его лицо?! — загоготал Костя. — Эксайл ща в системную ошибку уйдёт! Лёша, уже полностью оправившийся от своего недавнего смущения, снова вошёл в роль главного заводилы. Он заметил ступор Ильи и, развеселившись ещё больше, в два шага оказался рядом с ФреймТеймером. По-свойски, даже фамильярно, он взял его под руку, словно даму на прогулке, и повёл в сторону уже знакомой всем коморки. Саня ФреймТеймер, ни капли не сопротивляясь, лишь картинно помахал свободной рукой остальным. Лёша, уже с порога, обернулся и крикнул на всю комнату, адресуя фразу остолбеневшему Илье: — Засекайте, пацаны! Илья выйдет с такой же шеей, как у Парадеевича! Я лично прослежу! Услышав это, Илья, кажется, стал ещё бледнее. Он бросил почти панический взгляд на дверь, куда его сейчас неминуемо должны были отправить, но было поздно. Данила Горилла, добродушно поржав, легонько, но непреклонно подтолкнул Илью в спину, направляя прямиком к чулану. — Не ссы, Илюх! Там не больно! — напутствовал его Влад, пока дверь за Ильёй и ФреймТеймером захлопывалась, отсекая гогот остальных. Замок лязгнул, и в наступившей внезапно тишине и темноте стало слышно, как гулко бьётся сердце Ильи. Саня ФреймТеймер, напротив, не терял ни секунды. Он двинулся к Илье плавно, как хищник, и тот инстинктивно попятился, пока спина не упёрлась в холодную стену. ФреймТеймер сократил дистанцию до предела, почти прижимаясь, и наклонился к самому уху парня. Его дыхание было горячим, а голос снизился до интимного, чуть хрипловатого шёпота: — Ну, ты хочешь так же? Илья молчал. Слова буквально застряли где-то в горле, превратившись в невнятный ком. Он не мог вымолвить ни «да», ни «нет». Его ступор был настолько глубоким и очевидным, что ФреймТеймер не стал дожидаться вербального ответа. Молчание было воспринято как знак согласия. Он начал действовать. Его губы накрыли губы Ильи. Поцелуй не был ни нежным, ни робким — он был требовательным, изучающим. ФреймТеймер целовал настойчиво, словно пробуя на вкус, не давая шанса отстраниться. Илья, прижатый к стене, мог лишь стоять и принимать это, всё ещё не до конца осознавая реальность происходящего. Оторвавшись от губ, Саня принялся за шею, в точности следуя своему недавнему заявлению. Его губы скользнули ниже, к чувствительному местечку под ухом, и начали свою работу: влажные, горячие прикосновения сменялись лёгкими укусами и сильным втягиванием кожи. Он старательно, методично оставлял метку за меткой — туда, где кожа была особенно бледной и тонкой. Шея Ильи начала стремительно покрываться точно такими же багровыми клеймами, какими недавно «хвастался» Парадеевич. Но ФреймТеймер на этом не остановился. В темноте зашуршала ткань; его руки ловко подцепили край футболки Ильи и потянули вверх. Илья, всё ещё пребывая в состоянии полного оцепенения, машинально поднял руки, позволяя снять с себя одежду. Футболка улетела куда-то в пыльный угол, и теперь его торс был полностью обнажён и беззащитен перед горячими ладонями и жадными губами ФреймТеймера. Саня продолжил целовать его тело, прокладывая влажную дорожку от ключиц вниз, к груди, оставляя засосы и там, везде, куда мог дотянуться. Семь минут пролетели как одно мгновение — по крайней мере, для того, кто был активен. Когда дверь с грохотом распахнулась, ФреймТеймер нехотя, почти разочарованно оторвался от Ильи. Он сделал шаг назад, тяжело дыша, оценивая дело рук своих. На пороге уже толпилась вся компания, заглядывая внутрь и гогоча. Саня ФреймТеймер, поправляя растрепавшиеся волосы, жестом фокусника указал на абсолютно потерянного, полуголого Илью с расписной шеей. — Принимайте работу! Я старался! — весело заявил он, выходя на свет. Компания взорвалась новым приступом хохота. Костя тыкал пальцем в Илью и ржал до слёз. Данила Горилла хлопал в ладоши. Лёша Кореш одобрительно присвистнул, оценив масштаб «ущерба», нанесённого шее товарища. Только вот самому Илье было совсем не до смеха. Он стоял в проёме, часто моргая от яркого света, красный до корней волос, с голым торсом и шеей, разукрашенной не хуже, чем у Парадеевича. Он медленно, словно сомнамбула, поднял руку и прикоснулся к саднящей коже, на которой отпечатались следы чужих губ, и его лицо отражало сложнейшую гамму чувств, где удивление и стыд боролись с чем-то ещё, в чём он сам себе пока не решался признаться.