Шесть пуль

      Дотторе возвращается из Сумеру.       Панталоне знает об этом, о прибытии сообщили, однако проходят недели — нет вестей, нет приглашения. Лекарства присылают исправно, и это единственное, что происходит. Особняк Дотторе ослеп — нет света по ночам в окнах, утром от света закрылся он шторами. Особняк Дотторе стал нем — ни весточки, ни письма. Особняк Дотторе стал глух — слуги по поручению Панталоне в кровь разбили костяшки, но так и не достучались.       Спустя месяц на клочке ему приносят послание. Скорый, тревожный почерк Дотторе говорит с ним, предупреждает:       «Феофан. Будь осторожен, особенно с ним. Предал «себя», «нас» — предаст и тебя. Ты «наш» самый долгий эксперимент, ты будешь жить. Это всё, что я могу тебе обещать. 45»       Панталоне читает. Перечитывает. У него дрожат руки. Палец трижды промахивается по колёсику зажигалки, первая же затяжка заставляет закашляться, вместо облегчения усиливая тревогу.       Что произошло?       Что. Произошло.       Панталоне давно не курит 20 сигарет в день. Он сократил до восьми — тяжело, с ворчанием, недовольством, торгом. Сегодня он уничтожает пачку за вечер.       У Дотторе скверный характер, ещё более скверный, чем был у Зандика — с возрастом тот стал спокойней, уступчивей, — и порой скверных характер мог проявиться в скверных словах, но Дотторе не тот, кому свойственно устраивать розыгрыш. Не тот, кто угловато, стремительно, едва разборчиво пишет записки. Как хорошо Панталоне знает того, кому четыреста лет — восемь, двадцать пять, восемнадцать, тридцать пять, шестьдясят пять, сорок пять…? До этого дня думал, что достаточно хорошо.       Не признаваясь себе, что боится, Панталоне находит ключи от дома Дотторе. И берёт с собой револьвер.       Если Дотторе… Если Омега обезумел в Сумеру, Панталоне необходимо в этом убедиться. Веками он свыкался с потерей Зандика, десятилетиями свыкался с Дотторе — со всеми ними. Непосредственным, пугающе серьёзным восьмилетним. Дерзким, уязвимым восемнадцатилетним. Сосредоточенным, деятельным двадцатипятилетним. Насмешливым, самоуверенным тридцатипятилетним. Наблюдательным, ироничным сорокапятилетним. Замкнутым, невозмутимым шестидесятипятилетним. Панталоне свыкся с ними и принял всех душою своей — упрямой, сопротивляющейся, нехотя и тяжело в своё время принявшей Зандика, а после — его продолжение. Или истоки? Реки, вышедшие из одного озера.       Ноги несут его сами знакомой дорогой, туман в голове пожирает воспоминания о пути, время над ним насмехается, ускользая пустынным песком. Сумеру. Сумеру… Сумеру — лицемерная, жестокая страна, изувечившая Зандика. Что случилось с Дотторе?       Панталоне заходит с заднего двора, по колено утопая в снегу, едва сапог не потеряв. Не потому, что хочет прокрасться незамеченным — так ближе к лаборатории. Кабинетам. Сущности Дотторе.       В особняке холодно и тихо, как в морге — однако Панталоне до него не дошёл.       Безучастным к огню мотыльком Панталоне следует за холодным светом, что сочится из щели между полом и дверью в лабораторию. Его шаги размеренны — обратный отсчёт. Пять. Четыре. Три. Два. Скрип плохо смазанных петель.       Белая спина Дотторе к нему равнодушна: облачённый в халат, он орудует инструментами, названий которых Панталоне за годы так и не запомнил. Не вздрагивает, не оборачивается, не замедляется. Тот, которому восемнадцать, подпрыгнул бы и засуетился — потревоженный во время проведения эксперимента, он реагировал как подросток, которого застали за онанизмом. Тот, которому двадцать пять, попросил бы выйти — из тех, кто наиболее трепетно относился к стерильности обстановки.       — …Омега? — не осознавая движения, Панталоне тянется к револьверу.       — Делец? — Дотторе кладёт на поднос инструмент. — Не ожидал, что ты вернёшься к прозвищу времён нашего наиболее напряжённого сотрудничества.       Дотторе ладони упирает в стол, чуть сгорбившись. Поднимает голову — смотрит не на Панталоне, на его нечёткое отражение в кафеле стен лаборатории. Почти вздыхает: набирает воздуха в лёгкие, но не выдыхает резко. Склоняет голову на бок, так и не обернувшись:       — Ты напряжён. Прошу прощения за то, что не нанёс визита — многое требовало моего пристального внимания; надеялся, будешь располагать достаточным терпением, чтобы дождаться моего визита.       Спокойствие, усталая расслабленность Дотторе вызывает неприятный трепет. Омега более всех себе на уме, однако таким Панталоне не наблюдал его никогда. Другой. Нечто в нём изменилось — умерло или взросло ядовитым сорняком? — не различить, что. Другой, не его. Не его Дотторе.       Панталоне оставляет револьвер на будущее.       — Почему никто не вышел меня встречать? — спрашивает он.       Обтекаемо, полунамёком. Не о том, почему не пришёл, не отзывался, не приглашал. Не о том, почему дом погружён в зловещую тишину. Не о том, осознание чего уничтожит Панталоне скорее, чем новообретённое безумство Дотторе.       Снимая вторую кожу окровавленных перчаток, Дотторе оборачивается. Щипком цепляет медицинскую маску и стягивает её ниже подбородка.       — Полагаю, ввиду отсутствия собраний от тебя ускользнуло знание о том, что дендро и электро гнозисы благополучно достигли Снежной и были переданы Царице. Признаться, сделка помимо выгоды принесла и убытки, однако кому, как не тебе, знать, что на торгах не обходится без потерь. Присядь, ты выглядишь уставшим.       Панталоне не хочется — нечто внутри беснуется, не желает подходить ближе, не желает оборачиваться к Дотторе спиной, потерять бдительность. Приглашение он принимает. Ногу на ногу кладёт, в замок облачённые в перчатки пальцы цепляет. Незаметно для себя самого ладонями колено обнимает, вычерчивая на чёрной ткани большим пальцем дуги, круги.       — Что же было поставлено на кон?       — «Я». «Мы». Признаюсь, тот факт, что Буэр оценила стоимость двух Сердец Бога «нами», было лестно. Несколько хлопотно, неудобно, и я бы хотел опустить подробности — меня тревожит вероятная необходимость нормализировать твоё давление.       Панталоне закрывает глаза и делает глубокий вдох. Задерживает дыхание. Выдыхает на счёт и раскрывает замок пальцев. Тряхнув головой, поднимается на ноги — Дотторе не меняется в лице. Не меняется в лице и тогда, когда вскидывает револьвер.       Раз. Два. Три. Четыре-пять-шесть.       Шесть пуль застревает в кафеле за спиной Дотторе, обрамляя его силуэт.       Падает на пол револьвер. Панталоне падает на стул, судорожно зарываясь пальцами в волосы. Сухо всхлипывает.       Дотторе молчит и не дожидается истерики: Панталоне берёт себя в руки, щёки его остаются сухими.       — Меня беспокоила твоя возможная реакция, Панталоне. Было бы спокойнее, успей я всё прибрать и подготовиться. Мне жаль, что мы… обсуждаем это в подобной обстановке.       Панталоне трудно дышать.       Едва ли не впервые в жизни Панталоне хочется обнять себя.       Зандик… Дотторе… Скольким он доверится? Скольких полюбит? Скольких потеряет?       Шаги. Звук выдвигаемого ящика. Недолгое шебуршание. Ящик — обратно. Шаги.       Дотторе подаёт ему чистый тканевый платок и что-то ещё, похожее на небольшой альбом. Ставит стул по правую сторону, садясь рядом с Панталоне. Долго молчит.       — Смерть Зандика уничтожила бы тебя, не будь «нас» рядом. Я помню. Было упущением не подумать о твоей скорби…       В альбоме, что Дотторе дал ему, пять разворотов. Пять светлых, цвета зимних рек прядей. Вклеено несколько строк, вырванных из дневников, отчётов — не вчитываясь не разобрать. Капли крови. Всё, что осталось от «них».       — Дотторе?       — Я слушаю.       — Сигареты в правом кармане.