Птицы

      Это не было системой. В целом подобное он не отслеживал и никаких названий не давал, потому что, по его мнению, ничего по существу не изменилось бы.       Иногда случаются плохие дни, так со всеми. Рутинные обязанности берут верх. Если по простому — выматывают. Сначала работаешь себе, не замечаешь вроде как. А потом внутри что-то лопается, сдувается и происходит это гадкое, чему нет имени.       Генрих пришёл с работы в десятом часу вечера. Утром совещание с начальниками цехов, потом приёмка, потом ещё что-то, потом пересменка. Потом заново всё.       Тихо запер за собой входную дверь, сбросил ботинки и оставил их валяться на проходе. Поправит. Может быть. Если Саша его не опередит.       Жару из них двоих никто не жаловал. Июньское солнце не могло потягаться с каменной кладкой дома, поэтому в комнатах чаще всего было свежо. Если окна открыты, то тем более.       Свет в коридоре не горел, он и не зажёг его. Любое лишнее движение могло разрушить ту шаткую конструкцию, которой ощущал себя Генрих.       Немного дальше, где начиналась гостиная, по доскам расплылся янтарный круг. Лампока под цветастым абажуром, не основная люстра.       Он прошёл дальше, по пути кинув портфель на пол. Остановился, заглядывая в комнату. Прислонился к углу стены.       Внутренние силки медленно отпускали на волю.       Саша сидел на диване, перебирая какие-то бумаги на низеньком столике. На переносице очки в строгой квадратной оправе — ещё одно напоминание о днях минувших. Рукава рубашки закатаны по локоть. В носках и в тапочка. Мёрзнет даже летом.       Он бросил на него беглый, оценивающий, как будто на предмет повреждений, взгляд. Кивнул сам себе и вернулся к своему занятию.       — Ужин на плите, — сказал вместо приветствия.       — Спасибо.       Генрих и шага не сделал в сторону кухни. Вместо этого подошёл и сел рядом, сваливаясь на спинку дивана. Ослабил узел галстука, уронил ладонь ему на колено, чтобы она там просто лежала. Чтобы просто трогала хлопок домашних штанов, а не железо станка или какую угодно ещё текстуру, вместе собиравшуюся в громоздкое и неподъемное — завод.       Глаза прикрылись сами. Под веками в отсветах настольной лампы нервирующе играли чёрные кляксы. На сетчатке уже выжглась вся заводская волокита.       Окно стояло нараспашку. Тюлевые, прозрачные занавески колыхались от неслышимого ветра. С улицы тянуло скошенной у соседей травой, медовой липой, которая зацвела в этом году поздновато, и сиренью. В жару какофония приторных запахов горчила и становилась причиной головных болей.       А в разбавленной сумерками тишине даже приятно.       Где-то в ветках деревьев щебетали на перезвон неунимающиеся которую ночь подряд соловьи.       — Паршивый день? — спросил Саша, шурша листами.       Генрих вздохнул, съезжая по дивану ниже.       — Угу.       Он покосился на пальцы в разводах чернил и карандашного грифиля. И на рисунок какого-то особняка.       На разложенном ватмане оказался черновик чертежа. Во всех плоскостях, с замерами. Набросок же, а точнее несколько набросков на разных бумажках, его точная копия. Не совсем чертеж, но что-то похожее. Детализированный, с приписками и пометками на русском. Раскрытая тетрадь испещрялась колонками цифр и формул.       Ему любую работу дай, так он возьмётся за неё как за дело государственной важности. Период акклиматизации к полноценной мирной жизни проходил стабильно, но не редки были случаи, когда Саша зависал на пару минут над конспектами или каким-то лабораторными показателями, допустим, раствора краски. Не потому что не понял чего-то — привычка схватывать всё на лету и быстро решать проблему никуда не делась, скорее даже давала ему фору в обучении и работе — а потому, что не перестроился ещё.       Потом смотрел так угрожающе, мол, ничего не было. Но Генрих знал, что было. И коллекционировал каждый такой момент.       Доказательство того, что у них началась наконец-то жизнь.       — День как день. Это... неважно.       Он погладил его по колену. Помедлил. Привалился, пложив голову ему на плечо.       — Мешаешь, — буркнули без возражений, ради приличия.       — Рабочее время вышло.       Саша отложил карандаш и, обернувшись, усмехнулся уголком рта.       — Какое сейчас тогда?       Генрих засмотрелся в эту умиротворенную водную гладь за стеклами очков. И поморщился.       Будто за преградой. Не так, как должно быть.       Обеими руками потянулся к его лицу, взялся осторожно за дужки и снял их. Сложил. Убрал в футляр.       Теперь глаза стали ещё ярче. А взгляд — беззащитнее. Мягче. Тише. В котором читалось столько всего, что, наверное, слов ни у кого не хватит высказать.       Генрих подался к нему, касаясь улыбающихся губ, целуя. Раскрывая игриво, но не продолжая. Те ответили сразу же. Неторопливо, бережно.       — Наше, — пробормотал он, оторвавшись.       Прошелестела потревоженная ветром занавеска. Раздулась парусом и снова опала.       Бумаги застучали по столу, вложились в тетрадь и она, набитая листами, захлопнулась. Ватман скатался в рулон и отправился в тубус.       Саша откинулся на спинку дивана, увлекая за собой. Обнял за плечи. Генрих закинул на него свои ноги, уткнулся в открытую шею. От теплого дыхания по ней прокатились мурашки.       Рука водила туда-сюда вдоль голени. Спускалась к стопам, массировала взвинченные после смен узлы сухожилий и поднималась обратно. Саша делал это с ленцой, отрешённо, глядя в куда-то сторону.       Даже сквозь брючную ткань чувствовалось, как он замёрз.       — Окно закрыть? — спросил вполголоса Генрих, чтобы не спугнуть воцарившийся в гостиной покой.       Повел носом выше, за ухо, к слегка спутанным волосам. Спрятал в них лицо.       — Оставь, я слушаю, — вторили так же тихо.       — Что?       Он отвёл его ладонь от ноги, ощупал, сжал в своей. Поднёс ближе к телу. Холодные пальцы без спроса скользнули между пуговиц рубашки ему на грудь. Генрих вздрогнул, но не отпрянул. Только накрыл их сверху, держа там, у сердца, согревая.       — Птиц.       Словно в подтверждение где-то неподалеку в пышных кронах бодро трельнул зяблик. На зов проголосил дрозд. Вновь хором запели соловьи.       — И что говорят?       Губы Саши опустились ему на висок. Поцеловали. Свободная рука потрепала по затылку. Затем, передумав, пригладила разрушенную ей же прическу.       — Что ты балбес, — прошептал, не отраняясь.       Улыбается. Генрих знал.       Он хмыкнул, устраиваясь поудобнее и прислушиваясь к концерту за окном.       Вечер после работы. Таких вечеров уже было много. Ничего в них с виду не происходило.       И происходило всё.       Позже они встанут и окно всё-таки придётся закрыть. Лампа погаснет, погружая дом в кромешную, но не страшную темень. Бумаги забудутся на столе. Из спальни второго этажа будет слышен шорох одежды, одеяла. Генрих прижмется к его спине, Саша сплетет их пальцы вместе. Без слов — одним выдохом, одним поцелуем — пожелают друг другу спокойной ночи.       А пока был диван, развевающиеся занавески и чирикающие певцы на ветках.       Рутина. Та, которая не выматывает. Та, которую ждёшь в любые дни.