Белые пионы — символ непорочности

      Кардинал Шеймус был героем грёз многих девочек из церковного хора, мнущих подолы скромных платьев за решёткой исповедальни. Их признания были молитвами. Их слепое восхищение он старался обратить в стремление творить добрые дела. Любовь в его руках становилась благословением самого Барбатоса. Послушницы хоть и не получали взаимности, но становились настоящими ангелами под его влиянием. Воплощениями добродетелей. Помощь нуждающимся, сочувствие… Каждая юная дева — оплот благоразумия.       Кардинал любил наблюдать за тем, как послушницы бережно подвязывали кусты пионов во время уборки в саду. Каждый раз в пору цветения этих пионов он испытывал странное волнение, подобное трепету давно ушедшей юности.       После вечерней службы Шеймус, ожидаемо, не смог выйти на прогулку по саду: перед уходом нужно было проверить новые копии молитвенников, переписанные во имя искупления проступков. Это заняло куда больше времени, чем кардинал предполагал. Из десяти книжек в стопке лишь одна таила в себе изъян.       С тяжёлым вздохом мужчина подхватил молитвенник, ошибку в котором он отметил багряной лентой меж страниц. Шеймус прошёл к выходу. После заката вокруг собора становилось совсем пустынно. На западе ещё алели отблески заката, но уже зажигались фонари. Кардинал, воровато оглянувшись, свернул в сторону небольшого сада.       Сладкий аромат пионов шальной ветер разносил по окрестностям с самого утра. Шеймус не мог надышаться. Кардинал проплыл тенью до угла, из которого его было бы трудно увидеть, и замер. Взгляд серо-голубых глаз скользил по бутонам, среди которых уже проглядывали нежные лепестки. Белые. Непременно белые.       Белые пионы с давних времён считались символом невинности, непорочности. То, что священнослужителя необъяснимо тянуло к этим цветам каждую весну — абсолютно нормально. По крайней мере, так твердил ему один из внутренних голосов. Другой же требовал немедленно прекратить поддаваться искушению вдохнуть глубже.       Внутреннее противостояние не продлилось долго: воздух из лёгких выбило совершенно непотребное зрелище, которое Шеймус не ожидал застать. По одному из бутонов легко скользил язык, собирая сладкий сок. Несмотря на спускающиеся сумерки, кардинал отчётливо увидел блаженный румянец на щеках. Далия.       Подобающим поведением было бы топнуть ногой, обозначая своё присутствие, а затем потребовать вести себя должным образом. Нет. Правильнее было бы вернуться домой сразу, не заворачивая в сад. Так должен был сделать Шеймус, будучи примерным семьянином в глазах горожан. Но кардинал уже давно лишился этого образа: супруги не то что спали в разных комнатах — виделись в последний раз больше года назад.       Он — альфа. Она — бета. Они не были истинными. Даже не близко. Но их союз был полезным: объединение власти над духовной и политической жизнью Мондштадта в руках одной семьи оказалось… интригующей перспективой. Но их отношения начали трещать по швам ещё у алтаря. Фредерика до последнего сохраняла видимость семейной идиллии. У них родились прекрасные дочери. Джинн осталась с матерью, а Барбара, ангел во плоти, стойко несла службу в соборе Барбатоса вместе с отцом.       Но то было в прошлом. В настоящем — нежный омега напротив. Его тонкие пальцы легко придерживали стебли, порозовевшие колени упирались в покров изумрудной травы. Светлые ресницы мелко дрожали пока розовый язычок обводил края чашелистиков, будто он делал что-то постыдное.       Шеймус качнул головой, сбрасывая пелену внезапного наваждения, и собрал всю свою волю чтобы заставить ноги пойти прочь. Далия его не заметил. Кардинал пытался держать лицо хотя бы перед самим собой. Хотя кого он обманывал? Все мысли альфы, спешно шагающего по узким улочкам, были об одном.       А если бы дьякон его заметил? Испугался бы? Или лукаво улыбнулся? Положив ладонь на дверную ручку, Шеймус зажмурился, прогоняя всплывающие в сознании образы.       Дома было тихо. Пусто. Кардинал крадучись поднялся по скрипучим ступенькам. Дверь в комнату дочери была слегка приоткрыта, тонкой полосой на пол разлился свет настольной лампы. — Барбара? — осторожно позвал Шеймус, побарабанив пальцами по косяку. Тишина. — Я могу войти?       Дверь поддалась с тихим скрипом. Внутри никого не оказалось. Ставни открытого окна легко покачивал ветер. На столе осталось брошенное недописанным письмо, поверх которого покоилось перо. Минуту назад она была здесь. Шеймус никогда не успевал вовремя.       Он вышел и направился в свою комнату.       Всё было ровно таким же, каким кардинал и оставил перед отъездом с экспедицией Ордо Фавониус. Разве что чуть более пыльно: почти год комната была заперта на ключ.       Окно открылось с пронзительным визгом петель, внутрь ворвался прохладный ночной ветерок, доносящий отголоски аромата пионов. Теперь они мерещились альфе везде. Шеймус сел за стол и раскрыл взятый с собой молитвенник в месте, отмеченном закладкой. «Барбатос, дай мне смелости и сил поддаться искушению, таящемуся в…» — гласили ровные строчки. — Ты забыл «не», Далия, — выдохнул кардинал в пустоту, — «не поддаться искушению»…

***

      Вдали от дома Шеймуса начал преследовать неизвестный недуг. Каждый вторник ему становилось не по себе после полудня. Лёгкая дрожь в руках, головная боль, не оставляющая возможности здраво мыслить. Каждый раз, как по расписанию. И всё бы ничего, но ни один лекарь не знал как помочь кардиналу. Только один раз знахарка из далёкой страны сказала: «мне плохо было, когда истинный изменял. Может, и твой неверен?». Прямо. Будто это самая очевидная вещь на свете.       Шеймус ей не поверил: у него не было истинного, никогда за всю жизнь он не видел проявлений связи. Альфа не сходил с ума от запахов, не видел вещих снов и не слышал мысли родственной души.       После возвращения в Мондштадт кардинал успел лишь провести одну вечернюю службу, решить пару срочных вопросов, связанных в основном с делами церкви. А потом его тело решило, что привычная обстановка после изнурительного перехода — отличное время для начала гона.       Пару дней ему пришлось отсидеться дома. Оставалось лишь ждать, пока знакомый алхимик изготовит нужные зелья. Шеймус был почти рад тому, что с годами природная сторона альфы всё реже проявляла себя и уже не толкала на грех так отчаянно, как в бурной молодости. Он почти сохранял рассудок, но ночами вновь ловил тонкие отголоски аромата пионов. Не мог себя заставить закрыть окно.       Один из дней как раз выпал на проклятый вторник. Холодный самоконтроль треснул разбитой вазой, когда на плотский жар навалилась боль, пронизывающая всё тело. Инородная. Неправильная. И Шеймус молился. Если все переносимые им страдания и вправду были искуплением грехов истинного, то он умолял свою родственную душу прекратить. Отступиться от холодного расписания хотя бы на один вечер.       Утром пришла Барбара. — Отец, Альбедо просил передать вам «заказ», — прощебетала она, сжимая пальцами коробку. Шеймус слышал, как от волнения она легко покачивалась с пятки на носок. Поскрипывали половицы. — Прошу, оставь под дверью.       Послышался шорох и удаляющиеся шаги. Кардинал решился отпереть дверь лишь спустя пару часов непрерывного созерцания потолка. Но, забрав коробку, он, не медля ни секунды более, открыл её и, проведя пальцами по ровному ряду из девяти небольших сосудов, подхватил крайний. Внутри расходилось магическим мерцанием мутно-синее зелье. Как припоминал Шеймус, цвет снадобья определяла основа: отвар из туманного цветка.       Пробка отлетела с характерным звуком и покатилась по полу. Зелье обожгло губы холодом. Снадобье было концентрированным крио элементом, оттого оно прекрасно подходило для того, чтобы сковать жар первородного греха изнутри.       Спасительная ясность мыслей вскоре вернулась. Шеймус потратил немного времени чтобы привести себя в порядок, после чего решил вновь выйти в город. Остановился в шаге от входной двери. С кухни доносился лёгкий аромат пряностей. Заглянув, альфа подтвердил свои догадки: Барбара готовила совсем недавно и оставила ему порцию сливочного рагу вместе с аккуратно сложенной запиской. «За время вашего отсутствия почти ничего не изменилось. Джинн по-прежнему почти не выходит из штаба ордена, несмотря на то, что магистр Варка отныне исправно исполняет свои обязанности. Конечно, на него это непохоже, но…» — Шеймус мягко усмехнулся разглядывая зачёркнутые попытки дочери вернуться к теме, — «Меня вы всегда можете найти у собора Барбатоса. P.S. В последние дни вы не выходили, что заставило меня порядком волноваться. Пожалуйста, не забудьте пообедать. P.P.S. Я оставила на столе немного еды, чтобы вы не утруждали себя готовкой.»       Кардинал сложил руки в молитве и вскоре приступил к трапезе. Из простых ингредиентов руки Барбары собрали произведение искусства. Мысль о том, что еда священнослужителя должна быть скромнее, он отмёл как ненужную, с благодарностью принимая маленький подарок дочери. Она была слишком добра к отцу, который посмел её покинуть на столь долгое время.

***

      Шеймус вышел из дома во время вечернего молебна, малодушно надеясь не пересечься ни с кем из служителей церкви. В этот раз Барбатос услышал его молитвы: путь в Терновый Порт прошёл достаточно спокойно.       Аромат полей ветроцветов смог заглушить запах пионов, от которого кардинал начинал медленно сходить с ума. Ему было необходимо покинуть город. Несколько дней отшельничества среди руин санатория вдали от Мондштадта Шеймус посвятил составлению новых молитв и тягучим, как смола, размышлениям о природе истинности.       В город он вернулся ко вторнику. Ко вторнику, который стал настоящим проклятьем, как только кардинал переступил порог собора. К нему тут же подскочил дьякон Далия с просьбой об исповеди. Всё бы ничего, но с его приближением Шеймус вновь почувствовал цветочный запах, не дававший покоя зверю внутри. — Да хранит вас Анемо Архонт, дьякон Далия, — кардинал старался звучать так же беспристрастно, как и всегда. — Прошло много времени с нашей последней встречи, и не думал, что вашей первой просьбой ко мне будет выслушать исповедь. — Вы сейчас свободны, насколько это возможно. И я стараюсь находить время на исповеди по вторникам, когда в церкви никого нет.       Вот оно что. Вторники. — Дьякон Далия, не хотите ли вы пройти в исповедальню? — спросил Шеймус. Обернуть собственное желание скрыться от чужих глаз в заботу о приватности было тяжело. Кардинал чувствовал, как немеет язык.       Омега растерянно обернулся на прихожан. В стороне сидела лишь Глория. — Можно и так, — выдохнул Далия и медленно пошёл к дверям, отделяющим зал от более приватных комнат. Подумав, он вдруг добавил, — полагаю, мне многое нужно вам рассказать.       Через долгую минуту и скрип двери Шеймус опустился на скамью с тихим выдохом. Внутри пахло ладаном, сандаловой древесиной и… пионами. Сладкий цветочный аромат будто пробирался под сутану (основное одеяние католических священников и кардиналов в том числе), заставляя кожу покрыться мурашками. Напротив, за узорчатой решёткой закатное солнце подсвечивало персиковые волосы Далии, контур его губ. Омега спрятал глаза, слегка склонив голову. — Можете начинать, дьякон Далия. — Да простит меня Анемо архонт, — наконец-то собрался с мыслями юноша. — Прошло семь дней с прошлой исповеди, но я утаил от духовника вещи, в которых не смог признаться.       Шеймус ждал. Считал секунды, смотрел на то, как пальцы Далии сминали края шорт, как перескакивал взгляд от точки к точке. — Может, вы готовы рассказать о них сейчас? — Нет, — резко ответил омега, подняв глаза на кардинала. — В смысле… да, но чуть позже. Для начала… — он сделал глубокий вдох, — три дня назад имело место проявление лени. Не показав должного упорства в работе при соборе, я не выполнил всех своих обязанностей, из-за чего сестре Розарии… кхм, пришлось всё переделывать. — Но вы же вызвались помочь ей на следующий день? — Конечно, — он сдержанно кивнул, — и когда мы пошли в Долю ангелов, я угостил её выпивкой. — Полагаю, вы поступили честно по отношению к ней, достаточно отблагодарив за помощь. Однако в следующий раз вам стоит… — …работать усерднее. Я знаю, кардинал. — Значит ли это то, что вам стоит признаться в распитии алкоголя или, — Шеймус помедлил, взвешивая все за и против, но образ омеги, стоявшего на коленях перед цветком, качает весы не в пользу благоразумия. — Может, в чревоугодии?       Судорожный выдох Далии арбалетным болтом пронзил сердце альфы. Мужчина хотел было извиниться за оказанное давление, но в глазах дьякона сверкнул странный огонёк. — Так вы всё видели? — спросил дьякон, но, не требуя ответа, тут же продолжил, — Вы правы, кардинал. Во время уборки в саду я имел неосторожность испачкать руки в цветочном нектаре. И поддался желанию попробовать его на вкус, — он отвёл взгляд.       Шеймус молчал. Далия сделал глубокий вдох, и его губы тронула блаженная улыбка. Ладан. Перец. Смола. Тяжёлый, но такой правильный запах альфы. — А ещё восемь дней назад я, поддавшись… — омега замолк, делая вид, что подбирает слово. Он откинулся, уперевшись спиной в стену и вновь поднял взгляд на альфу. И кардинал не увидел в нём ни капли раскаяния. — Сладострастным думам, в сумерках бродил по городу, пытаясь уловить запах возлюбленного.       Далия выглядел довольным. Как кот, наевшийся сметаны. А кардинал всё не мог поверить, что пленительный аромат пионов он чувствовал лишь потому что дьякон не мог уснуть по ночам. — А в свою первую течку я… — Можете не продолжать дьякон Далия, — выдохнул Шеймус, склонив голову. — Священные писания гласят, что все непотребства, совершённые в эструс и, да простит меня Барбатос, гон, будут отпущены как грехи. Но это не значит, что мы не должны противиться тяге нашего тела к греху. — Меня всегда тянуло к запаху ладана. Я думал, что моё место в церкви. Затем, слушая ваши проповеди, чувствуя нестерпимую боль, когда вы уходили на исповедь к кардиналу Кальвину, — дьякон переплёл пальцы в замок, невольно сжав их, — я подумал, что истинность — это испытание, дарованное свыше. А потом вернулся магистр Варка. Со своим омегой. И они были так счастливы…       Далия поджал губы, оперся локтями о колени и склонил голову, переплетая пальцы на затылке. — В таком случае, если позволите… Вы готовы выслушать мою исповедь, дьякон Далия?       Омега молчал. Бесконечно долго. Настолько, что кардинал готов был сознаться во всех грехах — даже не совершённых, лишь бы прервать эту пытку молчанием. Дьякон выпрямился. Влажные ресницы слиплись от слёз. В золоте заходящего солнца лицо Далии выглядело совершеннее ангельского лика. — Вы… действительно хотите этого, кардинал? — Мне необходима эта исповедь.       Послышался шорох ткани. Далия поправлял одежду на себе, пытаясь занять беспокойные руки, не выломав пальцы. — Тогда говорите. Анемо архонт ждёт вашего слова. Я лишь несу его глас. — Я устал лгать, — признался Шеймус вместо вступления. Теперь была его очередь склонить голову. — Я соврал, дав клятву у алтаря. Я врал дочерям. Послушникам. Самому Барбатосу, дав обет…       Кардинал сорвался, тяжело сглотнув. Покачал головой. Но Далия не торопил: лишь наклонился вперёд, почти касаясь носом разделяющей их решётки. Не торопил. — Я думал, что праведность — это отсутствие желаний. И годами я выкорчёвывал их. Мне казалось, что я победил, — альфа сделал глубокий вдох. Омежий запах в тесной исповедальне стал настолько густым, что Шеймус чувствовал сладость сока пиона на кончике языка. — Но я лишь оставил выжженную землю. А потом… — он поднял взгляд на Далию, — пошёл дождь. Той ночью в саду. — И вы молились? — Молился. И покаялся бы, если бы знал в чём.       Хитрый прищур на лице дьякона заставил кардинала отвернуться. — Но ваша исповедь не о грехе, — неясным тоном произнёс омега. Игриво-мурчаще, но за мягкостью таилась холодная сталь. — Дьякон Далия… — Позвольте мне, — почти нежно перебил он, коснувшись узоров перегородки кончиками пальцев. — Вы не знаете, за что должны просить прощения. Я могу подсказать.       Далия вновь отклонился, коснувшись спиной холодной стены. Он видел, как разошлись мелкой дрожью руки альфы. — За то, что вы не пришли раньше. За то что всё, что мне оставалось — ночами стоять за кафедрой там, где днём вы вели свои проповеди. За то что оставили меня в саду. Смотрели. Сгорали от желания подойти. И не подошли, — голос омеги понизился до шёпота, — За каждую ночь, что я провёл с вашим именем на устах.       Горькая улыбка с губ Далии растянулась в другую. Опасную. — Не пора признать, что вы хотите меня так же, как я хочу вас, кардинал? Что вы тоже мечтаете о том, чтобы зайти в исповедальню не для того, чтобы отмаливать грехи, а чтобы их совершать? — Неужто ко мне явился грешник из Бездны под ликом дьякона? — севшим голосом спросил Шеймус. — Нет. Я просто омега, который устал молиться без ответа, — он коротко облизнулся, — Барбатос сказал мне, что в таком случае нужно действовать.       И он ушёл. Далия просто вышел, оставив кардинала наедине со всем, что было сказано в этих стенах.       Кардинала Шеймуса в пустой исповедальне застала Барбара во время утренней уборки. Он продолжал смотреть на пустую скамью напротив и, кажется, лишился рассудка.       От помощи он отказался: сослался на приступ усталости после вечерни, вернулся домой на своих ногах в гордом одиночестве. Осознание о том, что впервые за последний год вторник прошёл без всепоглощающей головной боли пришло лишь когда Шеймус щёлкнул дверным замком своей комнаты. И как он раньше не догадался, что испытывал недомогание исключительно в те дни, когда Далия исповедовался кому-то другому?       Три дня кардинал избегал приближения к собору. Он был почти честен, когда говорил пастору Барбаре, что не участвовал в богослужениях из-за плохого самочувствия. Только Шеймусу, напротив, было слишком хорошо.       К вечеру третьего дня альфа наконец-то сел за стол, чтобы написать письмо. Далия ждал ответа. Кардинал изливал его на бумагу несмотря на мелкую дрожь в пальцах. «Мой прелестный ангел, знал ли ты, что белые пионы — символ непорочности? В молитвеннике, что вы переписывали, была ошибка. Я не смог её исправить. «Барбатос, дай мне смелости и сил поддаться искушению» — прочитав в первый раз, я наивно исправил: «не поддаться». Но сейчас понимаю, что ваши руки написали молитву такой, какой она нужна была именно мне. Я думал, что моё тело давно чуждо греху. Что гон есть наказание наше за грехи предков. Что запахи и чувства им порождаемые — морок, который может рассеять молитва. Я ошибался, мой ангел. Потому в этом письме я имею смелость изложить то, что никогда не смог бы произнести даже на исповеди. Столь искренних писем я не писал с семинарии. И уж точно не ожидал, что на склоне лет снова попытаюсь облачить чувства в слова. Мой сан слишком высок. Днями я читаю проповеди о смирении. Наставляю послушников на путь истинный, рассказывая о том, как отличить грех от добродетели. Я крещу новорожденных и отпеваю усопших. А ночами представляю лишь вас. В саду, застав вас, я смотрел, как вы склонились к цветку. Смотрел на ваши губы. На то, как языком вы собирали капли сладкого сока. И это меня поразило, но не тем, как вы самозабвенно отдавались наслаждению, а тем, что я желал быть на месте того бутона. Ловить ваше дыхание на своей коже. Стать вашим причастием. Был ли то грех сладострастия? Похоти? Или божественная благодать? Я не знал ответа. А на исповеди, когда вы склонились совсем близко ко мне, я изнемогал от желания схватить вас, притянуть ближе и целовать, целовать, целовать, покуда вы не забудете собственное имя. Я не сделал этого лишь потому что знал, что вкусив запретный плод, я не смогу остановиться. Вы пробрались не в собор, не в мой дом, а прямиком под кожу. В мои мысли. В мою душу. Должно быть, вам интересно о чём я молюсь. Я молюсь о том, чтобы вы не ответили на это письмо.

Ваш.

Грешник.»

      Кардинал уронил лицо на ладони, дописав последнюю строчку письма. Тяжело. Ещё никогда грязные вещи не звучали настолько правильно.       Прохладный ветер, гулявший меж домов, вдруг порывом подхватил лист со стола и унёс его прочь, хлопнув ставнями. Шеймус подорвался в попытке поймать письмо. Его признание. Его падение, изложенное на бумаге. — О Архонты…       Ему оставалось лишь молиться. Молиться, чтобы ветер утопил унесённый листок в Сидровом озере, чтобы пошёл дождь и святой водой смыло чернила. Потому что если бы с утренней молитвой кто-то из прихожан принёс бы это письмо, его собственную исповедь, Шеймус не смог бы найти оправдания.       В окно постучались. Кардинал посчитал бы этот звук бредом измученного сознания, но на крыше мелькнула тень. Она скользнула внутрь, перескочив стол, прежде чем альфа почувствовал запах. Пион. Самый прекрасный, самый сладкий цветок. Правильный как божественная сила. Порочный как первородный грех. — Вы обронили, кардинал, — прошептал Далия, вкладывая в ладони Шеймуса свёрнутое письмо. — Я стоял на балконе «Доли ангелов», когда ветер принёс мне его. Прямо в руки, благословением Анемо архонта. Я прочитал его трижды, пока шёл сюда, — его голос опустился до соблазнительного шёпота, — можно ли считать, что ваши молитвы были услышаны?       Кардинал не ответил. Голос не слушался. Пальцы безвольно разжались — письмо упало на пол. Дьякон шагнул ближе. — Далия… — едва смог выдохнуть альфа. — В соседней комнате спит моя дочь. — Мы её не потревожим. Как примерный отец, — лицо Далии расплылось в улыбке, — вы наверняка знаете, что она так выматывается за день, что едва может разомкнуть глаза ко времени утреннего молебна. — Какой же ты… — Шеймус не успел договорить. Омега перед ним опустился на колени под шорох одежд. Домашние штаны сползли с бедер кардинала вместе с бельем под мягким давлением рук дьякона. Далия вобрал в рот разгоряченную плоть и, прикрыв глаза, начал вытворять языком вещи, которые невозможно было назвать грехом. Они были слишком… восхитительны. Слишком восхитительно ощущался жар чужих губ. Непотребные звуки разливались в ночной тишине, распаляя огонь желания. Влажные, ритмичные, прерываемые лишь тяжёлым дыханием. Рука кардинала вдруг схватила Далию за волосы и потянула, заставляя отстраниться. Серебрившаяся ниточка слюны от порозовевших губ до налившейся кровью пунцовой головки была самой грязной молитвой из его уст. — Грешно проливать семя понапрасну, — прошептал Шеймус, обводя большим пальцем нижнюю губу омеги. Дьякон улыбнулся, глубже вдыхая смолисто-пряный аромат феромонов. Альфа схватил Далию за бёдра, почти грубо уложил его на постель. Одежда вместе с исподним оказалась отброшена на пол. Омега, с хищным прищуром пристально глядя в глаза напротив, развёл колени в стороны. Бёдра и ягодицы влажно блестели из-за смазки. Он пришёл готовым. Кардинал, поддавшись желанию, склонился меж ног Далии. Оставил короткий поцелуй на внутренней стороне бедра. Член омеги дрогнул, пачкая низ живота. Язык Шеймуса лёг на пульсирующую розоватую дырочку, лаская возбуждённую плоть. Дьякон промычал в собственную ладонь, чтобы не сорваться на крик. Альфа не позволил себе наслаждаться собственной слабостью слишком долго: вскоре он отстранился. Сверху послышался разочарованный вздох, но сразу за ним — болезненный стон удовольствия. Шеймус вошёл до упора одним движением. — Это грех, — вдруг выдохнул кардинал, склонившись лбом к плечу омеги. Он не двигался, лишь прислушивался к ощущению горячего лона, тесно обхватившего его плоть. — Мы для этого созданы, — совсем спокойно, с блаженной улыбкой ответил Далия. Его ладонь легко погладила Шеймуса по голове. Дьякон не мог больше ждать. Он двинул бёдрами, сменив угол проникновения, и вдруг выгнулся из-за нахлынувшего грешного удовольствия. Член альфы наконец надавил на сладко ноющее местечко внутри, вызвав непроизвольный стон. Самоконтроль Шеймуса пал от одного звука: он сорвался в быстрый темп, размашисто двигая бёдрами. Далия обхватил ногами талию кардинала, притягивая его ближе. Омега вдыхал запах ладана, слизывая с изгиба плеча проступившие капли пота. Кружилась голова. Альфа с глухим рыком излился глубоко внутрь, прикусив основание бледной шеи под собой. Дьякон чувствовал. Чувствовал, как внутри набухает узел — как наполнялись соком бутоны в саду. Чувствовал зубы Шеймуса на своей коже, горящую кромку укуса и медленно стекающие капли крови. Он оставил метку. Значит, всё произошедшее этой ночью не было грехом? Утром Шеймус проснулся один. Далия исчез, как сладкий сон, оставив после себя холодную постель и горькое предчувствие неминуемого сумасшествия. Только алый след на подушке связал прошлую ночь с утром, в котором кардинал не мог найти себе места.