Спасенный

— Ты дрейфуешь между сном и явью, в пасти зверя, который однажды тебя уже укусил. Успеешь ли ты вновь спасти свою дочь, или захлебнешься в трясине?

** Про трясину Чужой, конечно, верно отметил. Всю дорогу обратно Корво не мог даже думать — мысли расплывались, как миноги, прятались в свете фонарей, как плакальщики. Тело ныло — он не помнил, спал ли нормально с момента возвращения Эмили, или предавался забытию на несколько часов, чтобы утром вновь вгрызаться, как псина, в надежду — не для него, для Эмили. Вновь искать, рыскать, вынюхивать — прятаться в своем же доме, вспоминать матушкины молитвы, которым Корво все равно никогда не верил. Даже сейчас — обладая недюжинным доказательством их смысла существования. Поздно молиться, поздно надеяться — Затопленный квартал стелется перед ним огромным зверем. Чавкающая пасть, мокрые лапы. Длинный хвост с шипами на конце. Честно говоря, Корво готов отвесить поклон Китобоям, способным выживать в подобных условиях. Он и сам обладал опытом экстремального выживания — стоит отметить, что за последние несколько месяцев его поднабрался весь Дануолл. Радшор выглядит больным. Всего несколько месяцев превратили вполне процветающий промышленный квартал в агонию умирающего животного. «Здесь плачут ворванью и едят плесневелую надежду. Солнце так давно не заглядывало в эти места…» Корво сжимает Сердце сильнее, а оно шепчет, шепчет, шепчет свои тайны ему прямо в мозг. Теплое и пульсирующее, ледяное и склизкое. Китобои не забрали ни его, ни амулетов — жест милосердия, или они также уважают грань меж пустотой и явью? С крыши здания управления его легко заметить — Китобои смотрят наверх чаще, чем все остальные, и все же Корво колеблется несколько секунд, прежде чем скользнуть вниз, оттуда — на соседнюю крышу — к скрипящей кренящейся балке, через лестницу, а от нее — под балкон подъемника. Рукоять меча теплеет знакомым ощущением в руках, но пальцы все равно едва сгибаются, а в голове болит от пульсации магии: бальзамов Пьеро не так много, все потратил на Берроуза, но что уж сейчас сожалеть. Он намеренно игнорирует тошноту, которая не проходит с самого пробуждения. Беглый осмотр и подслушанные разговоры подсказывают: большинство выходов из квартала затоплено или облюбовано крысами и плакальщиками в таком количестве, что проще самолично вернуться в Колдридж. Единственный ход — и по совместительству выход — это ключ. Ключ у Дауда. Корво не позволяет себе много думать — для дум тоже поздновато, надо действовать, пока еще осталось, кого спасать, но не может отделаться от мысли, что слишком уж все… гладко. То нелепое подобие тюрьмы, которое ему подготовили, он даже не берет в расчет, но на пути ему не встречается ни единой помехи, а снаряжение — в целости и сохранности — лежит у плакальщиков, которым оно даром не нужно. Если они планировали его выменивать — а именно так он истрактовал записку какого-то китобоя — то стоило забрать снаряжение себе. Если же нет, то Корво едва ли знает, что это значит. Он не знает, как поступит с Даудом. Корво не наивен и не религиозен, он уже марал руки ради Джессамин и сделает это столько, сколько потребуется — ради Эмили. Все предыдущие решения, за которые Мартин в шутку называл его ангелом мести, складывались, скорее, случайно. Он не сильно сожалел бы о братьях-аристократах, которые и в быту Джессамин не отличались преданностью, да и Кэмпбелл по итогу закончил едва ли лучше. На вкус Корво, лучше уж быть проткнутым клинком, чем изнемогать от чумы, хотя в момент клеймения он опасался, что Берроуз вступится за ближайшего союзника. Как оказалось, Берроуз не в состоянии вступится даже за себя. Он единственный, кого Корво хотел целенаправленно оставить в живых — привести Дануолл на порог гибели и умереть оказалось бы для него слишком легко. Но Дауд? Корво минует Китобоев то появляясь, то исчезая на самом краю зрения — как морок, отголосок тени, а может, просто пробежавшая крыса. Так и не скажешь. Китобои напоминают Корво единый механизм, глубоководного хищника: если сначала он мог принять их за банду головорезов, то, наблюдая изнутри, приходится признать: люди Дауда выдрессированы куда лучше, чем самая лучшая охрана в башне. Интересно, он удерживает их верность магией? Неплохая привилегия — Чужой никогда не говорил, сколько людей отметил, но цифра наверняка невелика. Возможность делать все то, что… ну… делает Корво — могущественный дар. Его взгляд цепляется за трупы Смотрителей: они разбросаны в совершенно хаотичном порядке и непонятно, то ли это угроза, то ли никто так и не нашел времени их убрать. Здесь была облава? Среди тел Корво видит и шарманку — по хребту бежит знакомая дрожь. Кто бы что не говорил об излишней фанатичности, а с оружием они управляться умеют. Проникнуть внутрь — сложнее. Внизу рычат поджарые волкодавы, преданно следуя по пятам за Китобоем, патрулирующим небольшой клочок суши, а сверху — как прожекторы — следят двое, хотя Корво казалось, что их должно быть больше. По слухам — так уж точно. Он бесстыже ворует со стола эликсир Соколова (интересно, жив ли старик), прикарманивает сонные дротики и чудом успевает уйти из-под носа смены караула. Сколько же он проспал? Когда Самуэль отправил его по реке были сумерки, но, кажется, время просто замерло: Затопленный квартал в любое время суток одноцветный. Он читает все записки, которые попадаются под руку — привычка, которую он так и не сумел искоренить: информация — преимущество, а информация в таком деле, как Дауд — преимущество вдвойне, отчего он совершенно не спешит прерывать его диалог с одним из Китобоев. Аккуратно забраться на чердачное окно, а оттуда — перенестись на перила, на второй этаж, где расположились покои Клинка Дануолла на поверку напоминающие покои простого рабочего. Есть несколько книг, поющие амулеты — Сердце эхом отзывается, вздрагивая в руке — и- Он едва не пропускает момент, когда Дауд вновь начинает с кем-то говорить. Его сожаления похожи на плевки хрустаков — едкие, раздражающие и очень неожиданные. Эхом отдающиеся в грудину — кто угодно мог быть на месте Дауда, но никому другому, кроме него, не удалось бы этого сделать. И Дауд знал это. И Корво знал это. Было ли это запоздалым раскаянием — или убийца просто пытался очистить совесть хотя бы перед собой? Наверное, все же первое — судя по тому, что Корво о нем слышал, Дауду излишняя щепетильность не свойственна. Если бы у Корво еще остались силы на месть, он бы наверняка напал. Возможно, ему бы даже удалось его одолеть — Корво слаб, но Дауд ведет свою игру, в которую его смерть явно не входит. Ш-шурх. Ключ тяготит карман, а Корво смотрит еще раз на тот самый Клинок Дануолла — уставший, изможденный мужчина с хриплым треснутым голосом — и хочет лишь от него отвернуться. ** Далеко, правда, Корво не уходит — в смысле, он благополучно покидает Радшор, минует очередную дозу плакальщиков и даже заставляет себя не думать о масштабах тел, лежавших под его ногами (это неправильно неправильно неправильно). Джессамина бы этого не допустила. А затем его внимание привлекает стон. Вернее, стон-то довольно обычный — плакальщицкий — а вот мат, который за ним следует, в традицию не входит. Неужели живые? Корво взбирается на фонарь, соскальзывая на жердь нависающей крыши соседнего дома, и аккуратно выглядывает вниз: у подвальной двери, зажатый двумя плакальщиками, лежит Китобой. Оптика подсказывает, что Китобой еще и ранен — от плеча до середины груди тянется кровавая проплешина, которую он неловко пытается придавить больной рукой, а второй — слегка покачиваясь явно затуманенным от боли движением — целится из арбалета. Промахивается. Времени на раздумья немного. Корво не ученый и не знает, есть ли еще хоть какое-то подобие жизни в измученных чумой телах, или он просто продлевает страдания несчастных, но если есть хотя бы шанс, что эти люди вновь увидят мир — он не может его отнять. В шею одному плакальщику прилетает дротик, а второго он аккуратно душит, задерживая дыхание, пока тщедушный мужчина не обмякает. Касаться плакальщиков — та еще лотерея: болезнь не живет в пораженных телах, зато в них живет спектр иной живности, на поверку оказывающийся куда мерзче. Корво переводит взгляд на Китобоя — тот и не думает опускать руку с арболетом. Его бьет крупная дрожь, а кровь ползет змеей по зеленовато-черной форме. Практически незаметно, если не приглядываться. — Если бы мне нужен был ты, дротиков было бы больше, — вкрадчиво отмечает Корво, не имея ни малейшего понятия, как разговаривать с полумертвыми людьми из ряда убийц его любви. Китобой, кажется, понимает намек. Он обессиленно роняет руку, запрокидывая голову, а затем стягивает маску, подцепляя ее за подбородок, и достает откуда-то из кармана флакон Соколова. Под маской прячется… мальчик — за неимением другого слова — едва ли старше самого Корво, когда тот только прибыл с Серконоса. Синяки под глазами, впалые щеки, растрепанные сальные волосы и веснушки, рассыпанные по лицу. После нескольких глотков его дыхание выравнивается. — Их там еще больше, — кивает Корво в сторону, откуда пришел. — Тебе бы к своим, если жизнь дорога. Китобой пытается привстать и мученически кривится, неловко дергаясь всем телом. Его левая рука лежит безвольной плетью, но, кажется, дело не только в ней. — Я-я справлюсь, — запинаясь, заявляет он, когда Корво делает к нему шаг вперед. — С-спасибо большое за помощь! Из-звините, если… Он неловко замолкает, когда Корво садится рядом — запоздало до него доходит, что он все еще в маске, и если Китобои в целом не те, кто могли бы его за это упрекнуть, то наверняка это все равно выглядит не слишком дружелюбно. Что ж. Он здесь и не за тем, чтобы с ними дружить. Под макинтошем прячется глубокий ожог — ткани прожжены насквозь, но за месивом из крови, грязи и лоскутков Корво не может определить, насколько все серьезно. Китобой молчит, затаив дыхание, наблюдает за ним. А Корво держит в голове, что в его рукаве прячется очень маленький и смертоносный арбалет. И если он принял решение простить Дауда, то совершенно не знает, какие приказы тот отдал своим людям. — Что ты тут вообще делал? — наконец спрашивает он. Китобой открывает рот, затем закрывает, словно пытаясь понять, что ему можно рассказать, а Корво незаметно сжимает Сердце в кармане, неотрывно глядя на рыжую копну волос. «Они с братом пришли из неволи, но остались из желания. Они обрели больше, чем имели, и отчаянно боятся это потерять.» Как мало надо иметь, чтобы бытие наемным убийцей показалось роскошью? Корво не знает ответа на этот вопрос — знает он и то, что на Серконосе местные банды в свое время тоже к нему присматривались. Если бы не наставник, он вполне бы мог остаться в одной из них. — Д-дауд… приказал нам… не высовываться, — он делает короткие вдохи-выдохи почти после каждого слова. — Сказал… что не готов нами рисковать. И… я решил пойти сюда… потренироваться и не мешать… Так вот почему Радшор показался ему непривычно пустым. Дауд намеренно увел своих людей из-под удара? Эта мысль отозвалась внутри Корво чем-то, отдаленно напоминающим уважение — он знал много капитанов стражи, которые бросились бы наутек первые, ставя перед собой и опасностью живые щиты. Китобой рвано дышит, глотая воздух, а с каждой секундой бросить его тут в надежде, что остальные Китобои его найдут, все тяжелее. В конце концов Радшор недалеко — несколько переносов, и они у двери. — Отдай арбалет. — Корво требовательно протягивает руку, и, поколебавшись, Китобой отцепляет от рукава устройство. — За мечом потом вернешься — никому он тут не нужен. Встать можешь? Китобой смущенно моргает несколько мгновений, а затем натягивает маску и, опираясь на правую руку, пытается подняться. От движения рана на груди кровоточит лишь сильнее, а колени предательски подкашиваются, и Корво едва успевает схватить его за руку, прежде чем тот расквасит нос. — Советую не вырубаться. Я не горю желанием объяснять твоим друзьям, почему принес тебя раненного. Китобой неловко угукает, когда Корво аккуратно подхватывает его под колени — очень шаткая позиция, ненадежная, но учитывая, как тот шипит от боли при каждом движении, ему явно не до коварных планов. Плакальщики глядят на них снизу вверх пустым водянистым взглядом. Они в несколько минут достигают канализации, которую Корво предварительно не стал запирать, но едва он тянется к ней ногой, чтобы толкнуть, как за ней появляются две китобойные маски. В следующую секунду происходит сразу несколько действий: один из Китобоев отточенным рефлексом вскидывает руку с арбалетом, а второй так же проворно хватает его за запястье и тянет вниз. Китобой на руках Корво что-то пронзительно мычит товарищам — за маской, честно говоря, Чужой ногу сломит. — Духи, Шон! — наконец, выругивается Китобой, который удерживал товарища, и бросается вперед, чтобы забрать его у Корво. — Как ты, блять, оказался за запертым Радшором?! Он резко осекается, переводя взгляд на Корво, словно только вспомнив о его существовании: — Спасибо за спасение! Вы… э-э-э… желаете что-то взамен? Все, что хочет Корво, это убраться отсюда и от этой абсолютно дикой ситуации как можно дальше и быстрее, но если бы Чужой мог придумывать события, чтобы развлечься, то это точно было бы одно из них. — Марко, Киллиан, вы что устр… хер Чужого! — за их спинами появляется еще один Китобой — в синеватом макинтоше. Строго говоря, до этого все Китобои — кроме Шона — которых Корво встречал, были в синем. — Спокойно, Рульф, он его вытащил! — Да! — жалобно сипит Шон в такт, хотя от Корво не ускользает, как он морщится громкому голосу. — И он помрет либо от потери крови, либо от ваших визгов, если вы не прекратите квохтать, — раздается третий — уже, Чужой раздери, очень знакомый голос, который Корво еще утром предпочел бы не слышать. Около Китобоя, названного Рульфом, появляется сам Дауд. — В лазарет. Живо. Китобои, придерживая раненного, в два переноса исчезают. — Ты тоже давай за ними, — обращается Дауд к последнему Китобою, который несколько мгновений мнется, глядя то на него, то на Корво — боится, что Корво продолжит неначатое? Впрочем, как и в Страже, приказ исполняется неукоснительно. Китобой коротко кланяется. — Если будете драться, зайдите внутрь и закройте решетку — воздух плохой напускаете. И тоже исчезает вдали — с перспективы Корво мало что видно, кроме длинного туннеля и самого Дауда. Дауд двигаться — как и нападать — не спешит, хотя если у него время резиновое, то у Корво совсем нет. Его изучающий взгляд скользит по маске. Наверное, приходит в голову мысль, он привык быть в окружении людей в масках. — Благодарю за спасение Шона. Он был внутри, когда я запирал ворота, — зачем-то добавляет он в конце, будто оправдываясь, а Корво сжимает Сердце — так, как, наверное, Дауд сжимал меч в тот самый день — но Сердце изнывает от боли и ужаса, и эта боль эхом отдается в груди Корво. — Ты ведь стащил у меня ключи, да. Это и не вопрос, и не утверждение — что-то среднее в духе «почему ты это сделал?». Корво достает из кармана ключи и бросает Дауду — все равно они ему больше без надобности. Стоило вообще оставить в замочной скважине. Дауд несколько секунд смотрит на ключи, а потом все же возвращает взгляд Корво — немного усталый, немного обреченный, но они тут все такие. Тот самый, которым он смотрел на проклятую аудиограмму, навечно отпечатавшуюся у Корво в голове. — Почему ты не убил меня? Внутри поднимается слабая волна беспокойства. Почему ты не убил его? — Кажется, ты сильно сожалеешь о том, что сделал. Дауд кривит губы. Его лицо неуловимо изменяется, но Корво не может понять как именно. — Ты слышал. — И это тоже. — А что первое? Хваленое милосердие? Корво непроизвольно фыркает. Кажется, Дауд и сам особо не верит, что это милосердие. — Ой ли? Хваленым я бы его не назвал, но, — Корво переводит взгляд за спину Дауду — туда, куда унесли Шона его друзья. — В случае с Шоном, в случае с тобой — это действительно было милосердие. — Кажется, мы с Шоном в немного разных ситуациях. — Может быть. Я… не готов сейчас об этом говорить, и у меня нет на это лишнего времени. Я и так порядком задержался. Нет, Корво уверен — Эмили нужна им живой, а значит, физически ей ничего не грозит. Но это не значит, что можно было мешкать. Что не существует миллион других способов сделать ей больно. — К слову об этом — что случилось? — послушно перенимает смену темы Дауд. — Мы нашли тебя отравленным на каком-то суденышке. — В заговоре раскол. Меня попытались отравить. Могу предположить — чтобы добраться до Эмили, но это мне еще предстоит выяснить. Ему не стоило им доверять с самого начала. Инстинкты кричали, что даже если адмирал Хэвлок может быть неплохим человеком, то аристократы редко отличались моралью, а уж в Смотрители берут только хитрых лис. И все же — он позволил себе. Он доверился. И вновь поплатился. Дауд отводит взгляд, точно перекатывая на языке и в разуме мысль, за которую стоило бы идти в Аббатство и кается, а затем открывает рот и- — Я подозревал, что не все у вас гладко. Как только ты приплыл, я послал людей за стену. Если… — он вздыхает, будто и сам не веря, что говорит, — …если ты подождешь немного, то у нас будет информация, что сейчас в том пабе. Послал людей за информацией? Или подальше от потенциальной угрозы? Корво щурится за маской, но бесстрастное лицо Дауда не дает ответов. Он действительно предлагает ему помощь. Хэвлок наверняка знает, что Корво жив, а значит, куда бы он не вернулся, его будет ждать очень жаркий прием. Под кожей играет злое веселье. Осознание того, насколько адмирал его боится, малодушно согревает. Но забываться все равно нельзя. На кону гораздо большее, чем его честь и обида. — Ладно, — наконец выдыхает Корво, и будь он проклят, если лицо Дауда не светлеет в этот момент. Ладно.