Экспонат под парусом: Правила притворства

***

AURORA — «Running With The Wolves»

Позвольте представить вам два экспоната, которым суждено было столкнуться. Шин Харам, восемнадцать лет. Блондинка с осанкой, которую не согнуть даже урагану. Аристократка до кончиков пальцев: говорит тихо, улыбается редко, платья носит такие, что стоят больше, чем иной корабль. Её коллекция — это залы с мраморными полами, фамильное серебро и портреты предков, которые смотрят с осуждением с высоких стен. Дом, где она выросла, пахнет пчелиным воском и старыми книгами. Здесь всё подчинено ритуалам: чай в пять часов, визиты по вторникам, молчание за ужином, если не обращаются. Харам знает, какой ложкой есть суп, как складывать веер, чтобы показать скуку, и как опускать глаза, когда мужчина говорит слишком громко. Отец умер три месяца назад. Дядя — толстый мужчина с лицом, напоминающим перезревший помидор — уже примеряет хозяйские ключи. Единственный способ сохранить наследство — доказать, что она способна на «непристойное поведение», недостойное опекунства. Парадокс, не правда ли? Чтобы спасти честь, нужно её запятнать. Законы здесь устроены странно: девушка, у которой есть любовница, считается «испорченной» и не нуждается в попечителе-мужчине. Харам не до конца понимала логику, но использовала её. Каваи Рука, двадцать четыре года. Пиратка. Тёмные волосы шоколадного оттенка, рассыпающиеся по плечам, когда она снимает бандану. Рост — сто пятьдесят восемь сантиметров, что не мешает ей смотреть на всех свысока. Кожа у неё смуглая, обветренная — следствие многих лет под открытым небом. На левой руке — три шрама от кортика, на правом боку — татуировка в виде ласточки. Говорят, у пиратов так: каждый корабль, который она потопила, отмечен новой птицей. Ласточек на её теле десять. Её мир пахнет смолой, ромом и свободой. Здесь нет ложек для супа, зато есть умение читать ветер. Здесь не опускают глаза — смотрят в упор, оценивая: друг, враг или добыча. Именно в таком мире Харам оказалась впервые, когда перешагнула порог портового кабака «Пьяный осьминог». Деревянный пол был залит пивом, в воздухе висел табачный дым, а за соседним столиком два матроса играли в кости на женские украшения. — Мне нужна женщина, — сказала Харам громко, перекрывая шум. Гул стих. Половина присутствующих обернулась. Кто-то присвистнул. Рука сидела в углу, привалившись спиной к стене. Короткие ноги в высоких ботинках вытянуты на стул. На поясе — два кортика и кобура с пистолетом, хотя в кабаках обычно не стреляют — слишком много свидетелей. Она подняла голову, и тёмные глаза цвета мокрого шоколада прошлись по аристократке с ног до головы. Изучающе. Оценивающе. Как кот, который решает, стоит ли вставать с лежанки. — Ты пришла в верное место, — сказала Рука, не поднимаясь. Голос у неё был низкий, с хрипотцой — кашель курильщика или следствие старой травмы горла. — Я сыграю кого угодно. Но мои услуги дороги. Харам подошла ближе. Туфли на невысоком каблуке стучали по дереву. Она чувствовала десятки взглядов на своей спине и заставляла себя не оборачиваться. — Назови цену. Рука отставила кружку с ромом. Медленно, очень медленно, поднялась. Оказалась на голову ниже аристократки — пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть в глаза. — Две вещи. Золото — и танец. — Танец? — Ага. Я хочу посмотреть, умеешь ли ты врать не только словами, но и телом. Потому что если на балу ты будешь двигаться как деревянная кукла, нас раскусят за пять минут. Рука протянула ладонь. Шершавую, с мозолями от канатов и шрамами от кортика. Харам, помедлив секунду, вложила в неё свою — тонкую, белую, с идеальным маникюром. Контраст был почти неприличным. — Вы наглая, Каваи. — Знаю. И вам это нравится. Они вышли на середину зала. Ритм задавал скрипач, которого Рука щедро оплатила парой серебряных монет. Вальс. Старомодный, тягучий, в три четверти Рука вела — уверенно, почти грубо, сжимая талию Харам так, что та не могла пошевелиться. Левая рука пиратки лежала на лопатке аристократки, правая — сжимала её пальцы. Они кружились медленно, потому что места было мало, а пьяные матросы то и дело норовили встать на пути. — Дышите, леди, — прошептала Рука, когда Харам случайно наступила ей на ногу. — Вы напряжены как струна. — Я не танцевала с женщиной раньше. — А с мужчинами? — Тоже нет. Отец не разрешал. Рука усмехнулась. От неё пахло кожей, морем и чем-то пряным — может быть, гвоздикой. Её волосы касались щеки Харам, когда они кружились. Один раз край её банданы зацепился за пряжку пояса аристократки, и Рука резко дёрнулась, разрывая ткань. — Извините. — Не извиняйтесь. Это добавляет правдоподобия. — Вы ужасно врёте, леди Шин. Потому что на самом деле вам это нравится. Харам покраснела. Так сильно, что румянец спустился на шею и ключицы, открытые вырезом платья. Рука заметила. И почему-то задержала взгляд дольше, чем требовалось для танца. — Сделка, — сказала Харам, когда музыка стихла. — Сделка, — кивнула Рука, не отпуская её талию.

***

Бал у графа Ким должен был состояться через три дня. Рука поселилась в поместье Харам — по легенде, «тайная возлюбленная, которая приехала издалека». Поместье Шин стояло на холме. Белый камень, высокие окна, парк с подстриженными кустами. Внутри — мраморные полы, хрустальные люстры и портреты предков, которые смотрели на Руку с таким выражением, будто она пришла ограбить семейный склеп. — Мрачновато, — прокомментировала пиратка, развалившись на канапе в гостиной. — Это классика. — Это кладбище с удобствами. Харам хотела возмутиться, но вместо этого улыбнулась. В этой улыбке было что-то новое — тёплое, почти нежное. За ужином Рука вела себя нарочито развязно. Ела ножом, чавкала, громко смеялась над шутками, которых никто не понимал. Слуги перешёптывались. Дядя Харам, приглашённый «для проверки», побагровел и несколько раз ронял вилку. — Странная пара, — сказал он, отодвигая тарелку. — Пиратка и аристократка. Откуда вы вообще знаете друг друга? — Мы встретились в порту, — спокойно ответила Рука, разрезая мясо кортиком. — Она пыталась купить шёлк, а я пыталась его украсть. Страсть завязалась мгновенно. Харам подавилась вином. Кашлянула в салфетку, чувствуя, как жар заливает щёки. Дядя прищурился — маленькие глазки на жирном лице смотрели подозрительно. — Неприлично. — Ага, — согласилась Рука, откусывая огромный кусок мяса. — Мне нравится. После ужина, когда дядя уехал, Харам затащила Руку в свою спальню. Это была большая комната с высоким потолком, занавесками из тяжёлого бархата и кроватью под балдахином. На столике у окна стоял графин с водой и серебряный подсвечник. — Ты не могла придумать что-то более правдоподобное? – прошептала Харам, закрывая дверь. — Это правда. Я действительно хотела украсть тот шёлк. — А страсть? — А страсть... — Рука шагнула ближе. От неё всё ещё пахло мясом и красным вином, но этот запах почему-то не отталкивал. — Страсть завязалась, когда ты вцепилась в тот рулон и сказала: «Это моё, и я готова убить за него». Харам замерла. Она помнила этот момент. Помнила, как Рука смотрела на неё — не как на добычу, а как на равную. Как в её глазах вспыхнуло уважение. — Мы играем роли, — тихо сказала Харам, опуская взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. — Ага. Но хорошие актёры добавляют правды в вымысел. — И сколько правды добавили вы? Рука не ответила. Вместо этого она взяла прядь светлых волос Харам, накрутила на палец, поднесла к губам. Волосы пахли лавандой — таким мягким, таким нежным контрастом с запахом пота и моря, который всегда сопровождал пиратку. — Завтра бал, — сказала Рука, разглядывая прядь на свету. — Нам нужно выглядеть влюблёнными. Очень. Так, чтобы никто не усомнился. — И что вы предлагаете? — Репетицию. Харам сглотнула. — Какую? — Поцелуй. Прямо сейчас. Чтобы завтра не было неловкости. — Это глупо. — Это практично. Рука ждала. Стояла неподвижно, только ветер шевелил её волосы у лица. В комнате горел только один подсвечник, и свет падал так, что тени ложились на её лицо странными узорами — как карта неведомых островов. Харам смотрела на неё — на эти дерзкие глаза, на тёмные волосы, на губы, которые изгибались в полуусмешке. Смотрела слишком долго. Заметно. — Хорошо, — выдохнула Харам. — Но быстро. Она шагнула вперёд. Привстала на носки — разница в росте давала о себе знать. Коснулась губ Руки. Сухо, коротко, формально. Как целуют тётушку на рождество. — Вот так? — Ужасно. Ты целуешься как деревянная кукла. — Я не практиковалась! — Сейчас попрактикуемся. Рука взяла её лицо в ладони. Шершавые пальцы легли на гладкую кожу щёк. Притянула к себе. И поцеловала — медленно, глубоко, с наклоном головы, чтобы не мешали носы. Харам издала звук — не то удивление, не то стон. Пальцы вцепились в пиратскую кожаную куртку, такую грубую под её тонкими пальцами. Губы Руки были мягкими — неожиданно мягкими для человека, который грабил корабли. — Вот так, — прошептала Рука, отрываясь на секунду. — Почувствуй разницу. Харам открыла глаза. В них стояли слёзы — непонятно откуда. — Ты плачешь? — Нет. Это... — Это?.. — Я не знаю. Я никогда... Со мной такого не было. Рука не стала спрашивать — «такого» — чего именно. Поцелуя? Вкуса свободы? Чувства, что её видят не как аристократку, а как женщину? — Ещё, — попросила Харам, и голос у неё сел на полтона. — Это уже не репетиция. — Я знаю. — Тогда иди сюда. Рука поцеловала её снова. И на этот раз Харам отвечала — неумело, жадно, вцепляясь в плечи пиратки так, что ногти оставляли следы на коже. Они отступили к кровати, и балдахин заколыхался от их движений. Харам упала на спину, утянув Руку за собой. — Завтра бал, — напомнила Рука, упираясь руками по обе стороны от головы аристократки. — Завтра — да. Сегодня — репетиция. — Ты становишься наглой. — Ты заразила. Рука усмехнулась. Спустилась ниже, целуя шею Харам — долго, со вкусом, оставляя влажные следы на бледной коже. Харам выгнулась, вцепившись в простыни. — Рука... — Что? — Ты меня убьёшь. — Ещё нет. Сначала бал.

***

Бал удался. По крайней мере, так думали гости. Зал графа Кима был огромным — белый мрамор, золотые канделябры, фрески на потолке, изображающие ангелов, которые почему-то были похожи на античных богинь. Окна от пола до потолка выходили в парк, где среди деревьев висели фонарики, создавая иллюзию звёзд на земле. Рука была неотразима. Чёрный камзол из плотной ткани, расшитый серебряной нитью — такой дорогой, что Харам сначала ахнула, когда увидела счёт. Кортик на поясе не снимала — «это часть моего образа». Волосы распущены по плечам, только пара прядей заколота серебряной заколкой. Харам надела платье из серебристого шёлка, которое Рука помогала зашнуровывать. Этот процесс занял на двадцать минут дольше, чем требовалось. Пальцы пиратки задерживались на каждом узелке, касались голой спины, скользили по рёбрам. — Вы слишком близко, — прошептала Харам, когда Рука в очередной раз поправляла корсет. — Я поправляю складки. — Складки уже десять минут в порядке. — Я проверяю качество ткани. Шёлк, кстати, отличный. — Рука. — Что? — Отойдите, или мы опоздаем. Рука отступила на шаг. Улыбнулась. — Ты красивая. Харам замерла. Посмотрела на себя в зеркало. В отражении — незнакомка: бледная, светловолосая, в платье, которое стоит как корабль. Но глаза у неё горели. — Врешь. — Никогда не вру про то, что вижу. Они вышли в зал под руку. Шепот прокатился по рядам — живой, любопытный, осуждающий. Дядя Харам, стоявший у стола с шампанским, побагровел. Графиня Ким уронила веер. Кто-то громко спросил: «Это та самая пиратка?» Харам сжала пальцы Руки. — Дыши, — шепнула пиратка. — Я с тобой. Они танцевали весь вечер. Вальс, полонез, ещё один вальс. Рука вела — уверенно, плавно, не обращая внимания на разницу в росте. Харам следовала — и в какой-то момент поймала себя на мысли, что ей действительно хорошо. Не игра, нет. Настоящее тепло. Настоящая лёгкость. — Ты перестала напрягаться, — заметила Рука, кружа её. — Ты перестала наступать мне на ноги. — Так я же нарочно. Чтобы ты не расслаблялась. — Врёшь. — Ага. Их глаза встретились. И в этот момент Харам поняла, что спектакль давно закончился. Что она не играет. Граф Ким объявил ужин. Дядя подошёл к ним, злой как чёрт — красное лицо, вспотевшая лысина, дорогой сюртук, который трещал по швам. — Я не верю, — прошипел он, брызгая слюной. — Это спектакль. Вы не можете быть парой. Она — пиратка, ты — аристократка. Это смешно. — Проверьте, — пожала плечами Рука. — Мы не против. И прежде чем Харам успела возразить, Рука взяла её за затылок и поцеловала. На глазах у всех. Долго, неприлично, с использованием языка. Зал замер. Кто-то ахнул. Кто-то зааплодировал — видимо, из тех, кто любил скандалы. Рука отстранилась, но не отпустила. Губы у неё были блестящими, глаза — тёмными. — Убедились? Дядя молча развернулся и ушёл, расталкивая гостей локтями. Харам стояла красная как маков цвет, дрожа всем телом. — Ты перешла границы, — прошептала она. — Границы были твоей идеей. А я просто их стёрла. — Мы в центре зала. — Ага. Всё внимание на нас. — Это неприлично. — Теперь точно. Твоё поместье спасено. Харам хотела сказать что-то ещё, но не смогла. Потому что Рука смотрела на неё так, будто кроме них двоих в зале никого не было.

***

Они сбежали с бала через сад. Луна была полной, воздух — тёплым, пахло жасмином и свободой. Белые дорожки, посыпанные песком, вели вглубь парка, где среди кустов прятались мраморные статуи. Рука шла быстро, почти бежала — короткие ноги несли её так стремительно, что Харам приходилось почти бежать следом. — Ты куда? — Подальше от этих ангелов на потолке. У меня от них голова кружится. Они остановились у старой беседки. Дерево потемнело от времени, плющ обвивал колонны, внутри стояла каменная скамья. Рука упала на неё, вытянув ноги. Задрала голову к небу. — Ну что, леди Шин. Твоё поместье спасено. Дядя в бешенстве, но он не сможет доказать, что ты не «испорчена». Игра окончена. Ты свободна. — Была ли это игра? – тихо спросила Харам, садясь рядом. Платье зашуршало по камню. — А что же ещё? — Не знаю. Мне показалось... — Что? — Что ты целовала меня не для зрителей. Повисла тишина. Ветки шевелились, где-то ухала сова. Рука смотрела на луну, и в её глазах отражался холодный свет. — Не для зрителей, — сказала она наконец. — И не для поместья. Для себя. Харам повернулась к ней. Положила ладонь поверх её шершавой руки. — Тогда почему ты уходишь? — Потому что я пиратка. Моё место на море. А твоё — здесь, среди мрамора и книг. — А если я не хочу здесь? Рука посмотрела на неё. Взглядом, от которого у Харам перехватило дыхание. — Ты не знаешь, чего хочешь. — Знаю. — Чего же? Вместо ответа Харам наклонилась и поцеловала её — нежно, почти робко. Совсем не так, как учила Рука. По-своему. Честно. — Тебя, — сказала она, отрываясь. — Я хочу тебя. Рука молчала долго. Так долго, что Харам уже пожалела о своей смелости. — Ты уверена? – спросила пиратка. — Абсолютно. — Я опасна. У меня враги. В любой момент меня могут повесить. — Я тоже опасна. Я аристократка, которая целует пираток на балах. Меня тоже могут повесить. Но за скандал, а не за преступление. Рука усмехнулась. Покачала головой. — Ты ненормальная. — Ага. Тебе нравится. Эти слова, которые Рука говорила ей сотню раз, теперь вернулись. Харам улыбнулась — широко, открыто, совсем не как аристократка. — Тогда иди сюда. Рука потянула её за руку, усаживая на скамью так, чтобы Харам оказалась сверху. Серебристое платье разлилось по каменной поверхности, как вода. — Сегодня я хочу командовать, — сказала Харам. — Ты? — Я. Ты весь вечер вела на балу. Теперь моя очередь. Она поменялась с ней местами. Рука оказалась на скамье, Харам — нависала над ней. Луна освещала их сбоку, выхватывая из темноты лица. — Ложись, — сказала Харам. — Куда? — На спину. Сейчас. Рука легла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каменная скамья была холодной даже через камзол. Над ними — звёзды. Вокруг — жасмин. Харам подняла юбку. Медленно, не спеша. Устроилась сверху — бёдрами на лице Руки. — Ты серьёзно? – выдохнула пиратка, глядя снизу вверх. В этом ракурсе Харам казалась великаншей — длинные светлые волосы, разметавшиеся по плечам, глаза, блестящие в темноте. — Абсолютно. Ты говорила, что хорошие актёры добавляют правды. Вот моя правда: я хочу, чтобы ты чувствовала меня. Каждым сантиметром. Харам опустилась. Медленно, осторожно, давая Руке время привыкнуть. Ткань платья щекотала щёки, серебряные нити царапали кожу. Но Рука не обращала внимания — её язык уже нашёл то, что искал. Она работала нежно — круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, следя за дыханием Харам. Каждый раз, когда аристократка начинала стонать громче, Рука останавливалась, заставляя её просить. — Рука, — прошептала Харам, вцепившись в спинку скамьи. — Что? — Не останавливайся. — Проси. — Пожалуйста. Пожалуйста, не останавливайся. Рука продолжила. Более ритмично теперь, находя тот темп, от которого Харам начинала дрожать всем телом. Её пальцы гладили бёдра аристократки — сквозь шёлк, чувствуя, как напрягаются мышцы. — Я сейчас, — выдохнула Харам. — Давай. Я здесь. Харам кончила с тихим криком, прижавшись лицом к плечу Руки. Тело била дрожь, ноги подкашивались, но она не упала — Рука держала её за бёдра, не давая соскользнуть. — Ты в порядке? – спросила Рука, когда Харам наконец смогла говорить. — Я... да. А ты? — У меня сейчас лицо было между твоих ног, и это было лучшее, что случалось со мной за последние пять лет. Так что да, я в полном порядке. Но в следующий раз, когда ты говоришь, что не умеешь командовать, я напомню тебе эту ночь. Харам засмеялась — счастливо, беззаботно, совсем не как аристократка. — Мы ненормальные. — Ага. Тебе нравится. Они лежали в беседке под звёздами, переплетённые, уставшие, свободные. Платье Харам было измято, камзол Руки расстёгнут, волосы у обеих растрёпаны. Семь фонариков в парке погасли — видимо, кончилось масло. — Рука, — тихо сказала Харам. — М-м-м? — Не уплывай завтра. — А куда мне плыть? Мой корабль теперь здесь. Харам подняла голову. В глазах — недоверие. — Ты врёшь? — Никогда не вру про то, что вижу. А вижу я девушку, которая готова пойти против всего света ради дурацкого поместья. Таких, как ты, не бросают. Они поцеловались — медленно, нежно, без спешки. И не заметили, как забрезжил рассвет.

***

Дядя Харам подал в суд. Проиграл. Ещё и приплатил за клевету. Поместье осталось за Харам. Но она в нём не жила. — Продам, — сказала она Руке через месяц. — Надоели мраморные полы. — А куда ты пойдёшь? — На твой корабль. Я буду командовать. Ты будешь грабить. Это называется здоровые отношения. Рука рассмеялась. Обняла её. Поцеловала в макушку — пришлось тянуться. — Добро пожаловать на борт, капитан. Они стояли на палубе «Ласточки» — десять птиц на теле Руки, теперь одиннадцатая вытатуирована в честь Харам. Ветер трепал светлые волосы аристократки, которая больше не носила платья. Только брюки, рубашку и кортик на поясе. — Ты ни разу не пожалела? – спросила Харам, глядя на горизонт. — О чём? — О том дне в кабаке. О танце. О... — О репетиции, — перебила Рука. — Нет. Ни разу. — Даже когда я наступила тебе на ногу? — Особенно тогда. Я поняла, что ты — моя. Харам улыбнулась. Так светло, что можно было не зажигать фонарей. — Ветер попутный, капитан, — сказала Рука. — Тогда поднимай паруса. Корабль отчалил. Поместье осталось на холме — белое пятно среди зелени. Где-то там, в зале с портретами предков, дядя считал убытки. Где-то там графиня Ким рассказывала подругам историю о поцелуе на балу. Но это было не важно. Важен был ветер. И свобода. И руки, сплетённые вместе на штурвале.

Перед вами, уважаемый посетитель, редчайший случай трансформации. Фиктивные отношения переросли в настоящие. Имитация секса — в реальную страсть. Аристократка ушла в пираты. Пиратка обрела дом.

Обратите внимание на детали: кортик вместо вилки, шёлк вместо канатов, лаванда вместо морской соли. Коллекция пополнилась экспонатом, который невозможно выставить в одной витрине — он пахнет жасмином и свободой.

Примечательный экземпляр. Рекомендуется к ознакомлению под шум волн и скрип мачт.

Коллекция ждёт новых поступлений.

***