Экспонат

Победа пахла озоном и жжёной резиной. Оскар Пиастри стоял на верхней ступени подиума, и брызги шампанского застывали на его висках, смешиваясь с потом, который ещё не успел высохнуть за рулём. Он держал кубок ровно, без дрожи в пальцах, и улыбался той сдержанной, почти холодной улыбкой, которую так хорошо знали фотографы. Глаза — серьёзные, чуть уставшие — смотрели куда-то сквозь вспышки, сквозь толпу механиков в синхронных оранжевых футболках, сквозь флаги и крики. Внутри всё ещё гудело. Не от адреналина — за годы в Формуле-1 сердце привыкло к перегрузкам, — а от другого, более сладкого предвкушения. Оскар знал: сегодня вечером он увидит Ландо. Не мельком в коридоре боксов, не на экране телефона, где Ландо присылал смайлики и жаловался на то, что продюсеры перепутали график съёмок. А по-настоящему. Вживую. В том самом золотистом свете хрустальных люстр, который делал черты Ландо мягче, а глаза — глубже, чем на любых глянцевых разворотах. — Оскар! Оскар, прокомментируйте ваш отрыв на последнем круге! Это была тактика или риск? — Пиастри, как вы чувствуете себя после третьей победы подряд? — Скажите, машина сегодня вела себя идеально? Вопросы сыпались со всех сторон, пока он спускался с подиума. Оскар отвечал коротко, сухо, с тем неизменным достоинством, которое сделало его легендой не только на трассе, но и в светских хрониках. Пресса называла его «человеком-гранитом», «самородком из Австралии», «закрытой книгой с ценником в миллиард». Он не поправлял их. Пусть думают, что хотят. Пусть верят в серьёзного, аскетичного гонщика, который живёт только скоростью и победой. Пусть пишут о его строгости, о том, что он никогда не смеётся на интервью, что он скуп на жесты, что его лицо способно выражать лишь три эмоции: сосредоточенность, лёгкое недовольство и нейтралитет. Если бы они знали. Если бы эти репортёры с микрофонами хотя бы на секунду заглянули в его телефон — в папку под паролем, где хранились не гоночные графики и стратегии, а сотни фотографий одного и того же человека в разных ракурсах, разной одежде, разном настроении. Если бы они увидели его историю покупок за последний месяц: лимитированные кроссовки, которые Ландо случайно заметил в инстаграме; два ящика шоколадок Киндер; чек на цепочку из известного ювелирного дома, которая попалась Ландо в журнале, и он коротко прокомментировал «мило, но дорого». Ландо просит — Оскар покупает. Ландо только намекает — Оскар уже открывает приложение банка. Иногда Оскар ловил себя на мысли, что это больше не похоже на нормальные отношения. Что, возможно, психолог назвал бы это созависимостью или чем-то вроде того. Но потом Ландо присылал голосовое сообщение — сонное, с хрипотцой, где говорил «спасибо, зайка, ты лучше всех» — и все тревоги исчезали. Он не просто любил Ландо. Он фанател. С той самой болезненной, всепоглощающей страстью, которую обычно испытывают подростки к поп-звёздам. Только у Оскара была привилегия: его кумир спал на соседней подушке, воровал носки и оставлял шоколадные крошки на простынях.

***

До вечернего приёма оставалось три часа. Оскар принял душ в приватной комнате бокса, смывая с себя запах бензина и резины. Вода была горячей, почти обжигающей — он любил такое после гонок, когда мышцы требовали либо полного покоя, либо интенсивного тепла. Пар застилал зеркала, и в отражении можно было разглядеть лишь смутный силуэт: широкие плечи, рельеф рук, тёмные волосы, прилипшие ко лбу. Он думал о Ландо. О том, как тот появится сегодня. Наверняка в чём-то ярком, почти вызывающем — потому что публичный Ландо любил эпатаж. Ярко-розовый укороченный пиджак? Или чёрный костюм с глубоким вырезом? Или, может, снова эти узкие брюки и цепочка на талии, что заставляла Оскара сжимать зубы на мероприятиях, когда другие мужчины слишком откровенно пялились. Его Ландо. Выставленный напоказ, как дорогая картина в музее, экспонат, куда каждый может подойти и рассматривать, но трогать — ни-ни. Но Оскар знал: трогать пытаются постоянно. Потому что Ландо Норрис — не просто модель. Это бренд. Лицо, которое стоит на билбордах в двадцати метрах высотой. Имя, которое печатают золотыми буквами на приглашениях самых закрытых вечеринок. Человек, о котором говорят «он продался» и «он ветреный» и «он любит только деньги». Оскар помнил, как однажды журналист в лоб спросил Ландо: — Правда ли, что для вас главное в жизни — деньги? И Ландо, не моргнув глазом, ответил с улыбкой: — А что в этом плохого? Деньги — это свобода. Свобода не работать там, где не хочешь. Свобода говорить «нет» тем, кто противен. Что может быть важнее? Тогда кто-то засмеялся, кто-то одобрительно закивал, кто-то скривился. Но никто не заметил, как глаза Ландо на долю секунды метнулись в сторону — туда, где в тени стоял Оскар с бокалом воды. Это был их секрет. Ландо не жадный. И не ветреный. Просто роль «золотого мальчика» оказалась удобной броней. Когда все думают, что тебя можно купить, никто не лезет в душу. А для Оскара такое положение вещей было даже на руку — чем меньше внимания к их настоящим отношениям, тем меньше риска. Но сегодня вечером, на этом приёме в честь гран-при, где соберутся полтысячи гостей, от спонсоров до королевских особ, Оскар собирался просто наблюдать. Как всегда. Смотреть, как Ландо танцует свой привычный танец уклонения, как отшивает мужчин и женщин, как небрежно бросает фразу «я дорого стою», а иногда, для особо настырных, добавляет: «У меня уже есть кое-кто. Он говорит, что я красивый и отдаёт все свои деньги». И в этот момент Оскар — этот холодный, непроницаемый, миллиардер-гонщик — чувствовал, как внутри разливается горячее, почти болезненное удовольствие. Потому что «кое-кто» — это он. И Ландо говорит это вслух. При всех.

***

Особняк, где проходил приём, утопал в классической роскоши. Мраморные полы отражали свет сотен свечей в канделябрах — настоящих, не электрических. Хрустальные люстры свисали с потолков, расписанных фресками, которые, как шептались гости, стоили больше, чем небольшая европейская страна. Повсюду — живая музыка: струнный квартет в дальнем углу бального зала, арфа в зимнем саду, пианист в баре. Воздух был густым от ароматов дорогих духов, цветов (сотни роз, лилий, орхидей — только белых) и лёгкого табачного дыма из курительной комнаты. Оскар вошёл ровно в восемь. Без свиты, без ассистентов — только он и его чёрный костюм от Savile Row, сшитый вручную. Запонки — платиновые, с гравировкой внутри: «L.N.» — никто никогда не видел. Галстук — шёлковый, тёмно-бордовый. Туфли — до зеркального блеска. Каждая деталь стоила состояния, но выглядела так, будто её выбрали между делом, не придавая значения. Он взял бокал шампанского с подноса у проходящего мимо официанта и не спеша двинулся в бальный зал. Первое, что он увидел, — это Ландо. Тот стоял у колонны, окружённый тремя женщинами и одним мужчиной. Его наряд оказался именно таким, как Оскар и предполагал: застегнутый на одну пуговицу ярко-алый пиджак, под которым не было рубашки — только тонкая золотая цепочка, стекающая к ложбинке. Чёрные брюки сидели идеально, подчёркивая длину ног. Волосы — слегка растрёпанные, но явно уложенные с мыслью о «лёгкой небрежности». Ландо смеялся — той самой публичной улыбкой, которая не касалась глаз. Глаза оставались скучающими, почти усталыми. Он говорил что-то, жестикулируя бокалом, и женщины визгливо смеялись в ответ. Оскар остановился у барной стойки, откуда открывался идеальный обзор. Он знал ритуал. Сейчас Ландо заметит его — обязательно заметит, потому что всегда чувствует взгляд Оскара, даже через толпу, даже если стоит спиной. Их глаза встретятся на секунду, и Ландо чуть приподнимет бровь: мол, смотри, как я хорош. Потом отвернётся и продолжит игру. Так и случилось. Оскар сделал маленький глоток шампанского, ощущая на языке пузырьки, и позволил себе расслабить плечи. Внутри пульсировало знакомое, почти первобытное чувство собственничества, но он годами учился его сдерживать. Никто не должен видеть. Никто не должен догадаться, что лицо, которое журналы называют «самым опасным гонщиком поколения», способно растаять от одной улыбки конкретной модели с обложек. Первая попытка познакомиться случилась через десять минут. Высокая брюнетка в платье с разрезом до бедра подплыла к Ландо, как корабль под парусами. Она улыбалась так широко, что Оскару показалось — сейчас челюсть вывихнет. Её рука легла на плечо Ландо, настойчиво. — Вы Ландо Норрис? Я вас обожаю. У вас просто божественные фото для осенней кампании Burberry. Ландо повернулся к ней с вежливой улыбкой, которая стоила ему миллионов тренировок перед зеркалом. — Спасибо. Это была интересная съёмка. — Может, выпьем где-нибудь в более приватной обстановке? — Она подалась вперёд, демонстрируя глубокое декольте. — Боюсь, я сегодня работаю, — ответил Ландо мягко, но непреклонно. — Спонсорское мероприятие, сами понимаете. — О, я тоже здесь со спонсором. Но он меня не найдёт, если мы уйдём на полчасика. — Меня — найдёт, — Ландо сделал ударение на последнем слове, и брюнетка на мгновение растерялась, но затем рассмеялась, принимая это за шутку. Отступила, но недалеко — села на соседний диван, продолжая стрелять глазами. Оскар видел это всё с барного стула. Мышцы его челюсти чуть напряглись, но он заставил себя выдохнуть. Нормально. Обычная сцена. Затем подошёл мужчина. Лет сорока, в костюме от Armani, с часами, которые Оскар узнал — ограниченная серия, цена под миллион. Бизнесмен, явно. Он не стал церемониться. — Ландо, я слышал, вы ищете инвестора для вашего… хобби-проекта? — Мужчина говорил вкрадчиво, с лёгкой фамильярностью. — Давайте обсудим без лишних ушей. — Какого проекта? — Ландо притворно нахмурился, делая глоток шампанского. — Ну, любого. Я могу купить вам любой проект. Или просто оплатить ваш вечер. Назовите цену. Оскар замер. Шампанское вдруг стало горьковатым на языке. Ландо улыбнулся — нет, не той публичной улыбкой, а той, опасной, которую Оскар видел лишь несколько раз. Улыбкой человека, который слишком часто слышал подобные предложения. — Я слишком дорого обойдусь, — сказал Ландо, и в голосе зазвучала настоящая сталь. — У меня много денег, — не сдавался бизнесмен. — Назовите цифру. — Дело не в цифре. — Ландо наклонил голову, цепочка блеснула. — Видите ли, у меня уже есть один фанат. Он говорит, что я красивый, и отдаёт все свои деньги. Без торга, без условий. Вы готовы к такому уровню обожания? Сомневаюсь. Бизнесмен хмыкнул, но взгляд его стал осторожнее. Он бросил быстрый взгляд по сторонам — не наблюдает ли кто — и отошёл, бормоча что-то о «странных вкусах». Оскар выдохнул. В груди разлилось тепло, сладкое и почти болезненное. «Говорит, что я красивый и отдаёт все свои деньги». Это он. Оскар Пиастри, самый опасный гонщик Формулы-1, сколотивший состояние на контрактах и инвестициях, каждый месяц спускающий на капризы одного капризного мальчика — и счастливый от этого. Он поймал взгляд Ландо. Тот на секунду прикрыл глаза — долгий, медленный морок, означавший только одно: «Я тебя вижу. Я знаю, что ты здесь. Спасибо, что не лезешь». А затем снова улыбнулся очередной девушке, которая уже направлялась к нему с коктейлем.

***

Час спустя Оскар пересёкся с Ландо впервые за вечер — случайно, в коридоре у зимнего сада. Вокруг никого не было. Только мрамор, свечи и аромат орхидей. Ландо шёл быстро, почти бежал, и на секунду их плечи соприкоснулись. Оскар почувствовал знакомый запах — смесь дорогого парфюма, шампанского и чего-то неуловимо сладкого, что было просто «запахом Ландо». Сердце пропустило удар. — Ты великолепен сегодня, — тихо сказал Оскар, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой. Ландо тоже не остановился. Но его голос, ответивший почти шёпотом, прозвучал в сантиметре от уха: — Я знаю. Продолжай смотреть. Мне нравится, когда ты смотришь. И исчез за поворотом. Оскар постоял ещё минуту, прижимаясь спиной к прохладной стене, чтобы унять дрожь в пальцах. Чёрт. Сколько лет вместе, а он всё ещё реагирует как подросток. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый раз, когда Ландо говорит при посторонних про «своего фаната». Он вернулся в зал. Теперь он отошёл к дальнему окну, откуда открывался вид на ночной сад — подсвеченные фонарями дорожки, беседки, фонтан. Здесь было тише, и Оскар мог наблюдать, не привлекая внимания. Ландо тем временем пересел на бархатный диван в углу. С ним теперь сидел молодой человек лет двадцати пяти — блондин, спортивного сложения, в костюме явно дороже, чем у предыдущего. Оскар прищурился. Этот был другим. Он не флиртовал открыто. Не прикасался. Просто сидел рядом, наклонялся к Ландо слишком близко, говорил что-то на ухо, и от каждого такого жеста у Оскара внутри всё закипало. Ландо слушал, улыбаясь той самой пустой улыбкой, но Оскар видел: его плечи напряжены. Он ищет выход. — Ну же, Ландо, — донёсся обрывок фразы, — не будь таким неприступным. Я знаю, что ты любишь дорогие подарки. У меня есть вилла на Капри. И частный самолёт. Я могу сделать тебя счастливым. Ландо ответил, и голос его звучал всё так же ровно: — Я уже счастлив, спасибо. — С кем? — Блондин чуть наклонил голову, пристально глядя в глаза Ландо. — В жизни не поверю, что кто-то смог позволить себе тебя. Или тебя держат насильно? Ландо рассмеялся — звонко, даже не фальшиво. — Ты ничего не понимаешь. — Тогда докажи. Потанцуй со мной. Один танец. Если тебе не понравится — я уйду. Ну же, смелее. И он протянул руку. Ландо колебался секунду. Оскар видел эту секунду — и в ней было столько усталости, что захотелось подойти и забрать его отсюда сию минуту, к чёрту этикет и спонсоров. Но Ландо всё же встал. Не взял за руку, а просто поднялся и направился к танцполу. Блондин последовал за ним, самодовольно улыбаясь. Оскар сжал бокал так, что хрусталь жалобно звякнул. Танец длился минуту. Ландо двигался красиво, пластично, но его глаза искали кого-то в толпе — и нашли Оскара. Тот стоял в проёме окна, чёрный силуэт на фоне ночи, и смотрел в упор. В его взгляде не было ревности. Не было злости. Только ледяное, всепоглощающее спокойствие собственника, который знает: никто не посмеет забрать его вещь. Потому что «вещь» сама не захочет уходить. Блондин попытался притянуть Ландо ближе за талию, и Ландо мягко, но твёрдо положил ладонь ему на грудь, отстраняя. — Достаточно, — сказал он. — Но мы только начали. — Я сказал — достаточно. — И в голосе Ландо больше не было игры. Блондин помрачнел. Его рука, которая лежала на талии, вдруг сжалась сильнее, почти грубо. — Ты кокетничал со мной весь вечер, а теперь ломаешься? — прошипел он. — Думаешь, если ты модель, то можешь вести себя как королева? Ландо не успел ответить. Потому что между ними вдруг возникла чья-то широкая спина в идеальном чёрном костюме. Оскар не бежал. Он просто оказался здесь — вплотную к блондину, так что между ними не оставалось воздуха. Его лицо было абсолютно спокойным, даже вежливым, но глаза... Глаза говорили на языке, который не требовал слов. — Кажется, вы что-то уронили, — произнёс Оскар тихо, почти ласково. — Вашу руку. Блондин замер. Его пальцы сами разжались, освобождая талию Ландо. Он поднял взгляд на Оскара и, кажется, только сейчас осознал, кто перед ним. Не просто гонщик. Пиастри. Тот, чьё имя связано с тремя чемпионскими титулами, с состоянием, которое не снилось его семье, и с репутацией человека, которому лучше не переходить дорогу. — Я… мы просто танцевали, — пробормотал блондин, отступая на шаг. — Теперь нет, — отрезал Оскар. — Будьте добры, покиньте этот зал. Мне кажется, вам нужно подышать свежим воздухом. Это была не просьба. Блондин исчез так быстро, словно его и не было. А Оскар наконец повернулся к Ландо. Тот смотрел на него огромными глазами, в которых плескалось что-то среднее между облегчением и вызовом. — Я бы и сам справился, — тихо сказал Ландо. — Знаю. — Оскар чуть склонил голову. — Но не хотел, чтобы ты тратил на него силы. — Ты же обещал только наблюдать. — Я наблюдал. И увидел достаточно. — Губы Оскара дрогнули в едва заметной усмешке. — Пойдём. У нас ещё есть время до конца вечера. Ландо сделал вид, что закатывает глаза, но в уголках его рта уже пряталась улыбка — настоящая, не публичная. Та, которую Оскар видел только в их спальне, утром, когда Ландо только просыпался и ещё не надевал маску. — Ты сегодня выиграл гонку, — напомнил Ландо. — Это было приятно, — ответил Оскар, и в его голосе вдруг проступило что-то тёплое, живое, совершенно несовместимое с образом «человека-гранита». — Но приятнее будет позже. Когда я отвезу тебя домой. Они разошлись в разные стороны — правила мероприятия не позволяли им уйти вместе. Но Оскар чувствовал спиной взгляд Ландо, и этот взгляд грел лучше любого шампанского.

***

Оскар снова стоял у колонны, допивая свой третий бокал (больше он не позволял — за руль сядет личный водитель, но голову нужно сохранять ясной). Ландо теперь держался поближе к выходу, и его окружение поредело — видимо, история с блондином разлетелась по залу быстрее, чем хотелось бы. Оскар заметил, как к Ландо снова подошла девушка — на этот раз скромная, в длинном зелёном платье. Она что-то спросила, Ландо ответил, и она ушла, не настаивая. «Умная девочка», — подумал Оскар. Он перевёл взгляд на часы. Скоро можно будет уходить. В зале заиграла медленная музыка. Пары потянулись танцевать, и Оскар невольно залюбовался тем, как красиво Ландо сидит в одиночестве на диване — одна рука на подлокотнике, во второй телефон, нога на ногу, цепочка блестит при каждом движении. К нему больше никто не подходил. И тогда Оскар позволил себе маленькую слабость. Он написал одно сообщение в личный чат, где они делились фотографиями и голосовыми по ночам: «Ты был невыносимо красив сегодня. Я едва сдерживался, чтобы при всех не поцеловать тебя. Спасибо, что сказал тому мужчине про фаната. Это было… много для меня». Экран Ландо засветился. Тот прочитал, и его щёки чуть порозовели — даже сквозь тональный крем было заметно. Он поднял глаза, нашёл Оскара в толпе и едва заметно покачал головой: мол, ты сентиментальный дурак. Но пальцы его забегали по клавиатуре. Ответ пришёл через десять секунд: «Жди дома. Сегодня я буду требовать особенных капризов. И киндер-шоколад. Много. Я устал от этих людей». Оскар спрятал улыбку в бокале.

***

Второй час ночи принёс новую волну гостей — тех, кто приехал только к полуночи, пропустив официальную часть. Среди них были кинозвёзды, пара спортсменов из других дисциплин и несколько инфлюенсеров с миллионными аудиториями. Зал наполнился новыми голосами, новыми духами, новыми попытками. Оскар сменил позицию. Теперь он стоял у дальнего конца барной стойки, где тень от резной колонны скрывала его лицо, но оставляла открытым обзор на три четверти зала. Он давно научился быть незаметным — на трассе его камеры преследовали каждую секунду, но в жизни он умел исчезать, когда хотел. Ландо к тому времени перебрался в курительную комнату — не потому, что курил (он бросил два года назад, после того как Оскар показал ему статистику потери эластичности кожи), а потому, что там были самые удобные кожаные кресла и звукоизоляция. Гул зала становился меньше, музыка — тише. Оскар знал эту привычку Ландо: когда уставал от толпы, уходил в курительную, заказывал мятный чай и делал вид, что читает что-то в телефоне. На самом деле просто переводил дыхание. Но сегодня в курительной уже сидели трое. И один из них — тот самый мужчина в сером костюме, которого Оскар ещё не видел вблизи. Продюсерский тип. Седые виски, цепкий взгляд, дорогие часы. Второй был его ассистентом — молодой человек с блокнотом. Третья — женщина с короткой стрижкой и бриллиантами в ушах. Ландо сел в кресло напротив них, сделал заказ чая и уставился в экран. Всё по плану. Но через пять минут мужчина в сером заговорил. — Ландо, я слышал, вы ищете новые контракты. Моя компания как раз запускает линию мужской косметики. Вы идеально подходите. Ландо поднял глаза. Его лицо ничего не выражало. — Спасибо, но у меня уже есть представители. — Я не предлагаю работать через агентов. Я предлагаю личное сотрудничество. Напрямую. Вы называете цену, я плачу. Без посредников. — Я слишком дорого обойдусь, — привычно ответил Ландо. — Называйте. — Дело не в деньгах. — Тогда в чём? — Мужчина подался вперёд, и в его голосе зазвучала сталь. — Вы боитесь, что я вас использую? Поверьте, мне достаточно своей репутации. Я не рискую ею ради дешёвых интрижек. Ландо на секунду замолчал. Пальцы его левой руки легли на подлокотник, и Оскар, наблюдавший из зала, увидел, как эти пальцы чуть заметно сжались. — У меня уже есть спонсор, — сказал Ландо. — Очень щедрый. Очень ревнивый. И он не любит, когда его подопечному предлагают контракты без его ведома. — Ваш спонсор — мужчина? — спросила женщина с бриллиантами. Голос у неё был низкий, чуть насмешливый. — Какая разница? — Мне просто интересно, — она улыбнулась. — Вы говорите о нём с таким… теплом. Это не похоже на деловые отношения. Ландо посмотрел на неё долгим взглядом. Оскар замер. — Потому что это не деловые отношения, — наконец сказал Ландо. — Это нечто большее. Оскар почувствовал, как воздух в лёгких стал тяжёлым, почти материальным. «Нечто большее». Ландо не должен был это говорить. Не в курительной комнате, где стены из толстого дерева, но уши — острее. Не при посторонних. Это было опасно. Но Ландо, кажется, устал скрывать. Мужчина в сером усмехнулся. — Значит, у вас есть любовник, который за всё платит. Классическая схема. Не обижайтесь, я не осуждаю. В нашем мире это норма. — Он не любовник, — отрезал Ландо. — Он мой парень. И он платит не потому, что я его об этом прошу, а потому, что ему нравится меня баловать. Это большая разница. Женщина с бриллиантами одобрительно хмыкнула. Ассистент перестал печатать и уставился на Ландо с любопытством. — И кто же этот щедрый парень? — спросил мужчина в сером. — Можете не называть имя. Просто скажите, в какой индустрии. Ландо покачал головой. — Он не публичный человек. Не в том смысле, что его не знают. Его знают все. Но он не любит, когда говорят о его личной жизни. — Спортсмен, — предположила женщина. — У них у всех такая скрытность. Ландо ничего не ответил. Он поднёс чашку с чаем к губам и сделал глоток, давая понять, что разговор окончен. Но мужчина в сером не унимался. — Я видел, как вы переглядывались с Пиастри сегодня, — сказал он негромко. — Он всё время смотрит в вашу сторону. А вы — в его. Ландо не дрогнул. Только поставил чашку на блюдце чуть более осторожно, чем обычно. — Пиастри — гонщик. У него хорошее зрение. Он смотрит на всех. — Не на всех, — возразил мужчина. — На вас он смотрит иначе. Как на… — он поискал слово, — как на приз. Оскар, стоявший за колонной, слышал каждое слово. Его сердце стучало где-то в горле. «Как на приз». Да, чёрт возьми, именно так. Ландо для него — приз. Трофей, который он не завоевал в гонке, но выиграл в жизни. — Простите, — Ландо поднялся. — Мне нужно в зал. Приятно было познакомиться. Он вышел из курительной комнаты, даже не допив чай. Оскар видел, как его плечи напряжены, как он почти бежит к выходу — не из особняка, а в зимний сад, где прохладно и тихо. Оскар двинулся следом. В зимнем саду было темно. Фонари горели вполнакала, и тени пальм ложились на мраморные дорожки полосами, как шкура зебры. Ландо стоял у фонтана, глядя на воду, и его алый пиджак горел в темноте единственным пятном цвета. — Ты слышал? — спросил Ландо, не оборачиваясь. — Да, — ответил Оскар, подходя ближе. Остановился в метре, чтобы не нарушать личное пространство, которое Ландо сейчас, похоже, отчаянно защищал. — Он догадался. — Возможно. — Он сказал «как на приз». Это меня бесит. — Почему? — Оскар наклонил голову. — Он прав. Ландо резко обернулся. Глаза его блестели — то ли от усталости, то ли от злости. — Я не приз, Оскар. Я не вещь, которую ты выиграл. Я человек. И я с тобой, потому что хочу быть с тобой. Не потому, что ты купил меня. — Я знаю, — тихо сказал Оскар. — Я никогда не думал иначе. — Тогда почему ты позволяешь им так говорить? — Потому что их слова ничего не меняют. — Оскар сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Ты знаешь правду. Я знаю правду. Остальное — шум. Ландо смотрел на него несколько секунд. Потом выдохнул — весь, сразу, будто выпустил пар. — Я устал, — сказал он уже спокойнее. — Я хочу домой. — Скоро поедем, — пообещал Оскар. — Ты поедешь со мной? — Конечно. — И мы заедем за шоколадом? — Три коробки, как ты просил. Ландо наконец улыбнулся — по-настоящему, той самой домашней улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку, а не на модель с обложек. — Ты всё помнишь. — Я всё запоминаю, когда дело касается тебя, — сказал Оскар. Он позволил себе прикоснуться — быстро, незаметно — кончиками пальцев к запястью Ландо. Кожа была тёплой, пульс — спокойным. Ландо не отстранился. — Иди первым, — прошептал Ландо. — Я выйду через десять минут. Оскар кивнул и ушёл, оставляя Ландо в зимнем саду с фонтаном и тенями.

***

Последний час приёма тянулся медленно, как патока. Оскар больше не пил шампанского — перешёл на минеральную воду с лимоном. Он сидел в углу зала, где пахло старой кожей, и листал какой-то фолиант о гонках прошлого века, не видя ни слова. Все мысли были о доме. Ландо вернулся в зал через пятнадцать минут, и его лицо снова было безмятежным. Он снова улыбался, снова кокетничал на расстоянии, снова отшивал назойливых поклонников. Но Оскар замечал: взгляд его всё чаще скользил к часам. В какой-то момент к Ландо подошёл молодой человек — очень красивый, с правильными чертами лица и дорогим костюмом. Он представился, что-то сказал, и Ландо рассмеялся — на этот раз искренне. Оскар напрягся, но тут же расслабился, потому что увидел: Ландо качает головой и показывает на свой безымянный палец. На пальце не было кольца — они никогда не носили колец, — но жест был красноречив. «Занят», — говорил жест. Молодой человек отступил с улыбкой и поднял руки в жесте «сдаюсь». Оскар почувствовал удовлетворение. Не ревность, нет — тихое, глубокое «это мой». Он допил воду, поставил стакан на мраморную столешницу и направился к выходу. Через пять минут Ландо выскользнет следом. В дверях его нагнал голос. — Мистер Пиастри? Он обернулся. Это был тот самый мужчина в сером — продюсер, который догадался. — Да? — Я хотел извиниться, — сказал мужчина, понижая голос. — За тот разговор в курительной. Я не должен был делать предположений. — Не должны, — согласился Оскар. — Но я не скажу никому. — Мужчина посмотрел ему прямо в глаза. — Честно. Я умею хранить секреты. Оскар выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы мужчина начал нервничать. — Удачи с вашей линией косметики, — сказал наконец Оскар. — Надеюсь, найдёте подходящую модель. Он вышел на улицу. Ночной воздух Монако пах морем и жасмином. Чёрный Range Rover ждал у тротуара. Оскар сел на заднее сиденье и откинулся на кожаную спинку, закрывая глаза. Водитель, старый и верный Жан-Пьер, молча кивнул в зеркало заднего вида. Через три минуты дверца открылась, и в салон скользнул Ландо — быстрый, лёгкий, пахнущий шампанским и усталостью. — Уф, — выдохнул он, падая на сиденье рядом. — Я устал. Я так устал от этих людей. — Шоколад в бардачке, — сказал Оскар, не открывая глаз. Ландо потянулся, открыл бардачок и достал три шоколадки «Киндер» — те самые, которые Оскар купил по дороге на приём, пока Ландо собирался. — Ты гений, — прошептал Ландо, разворачивая фольгу. — Абсолютный гений. Машина тронулась. За окном поплыли огни Монако — золотые, как свечи в особняке, но более живые, настоящие. Оскар положил руку на колено Ландо. Тот, не переставая жевать, накрыл её своей ладонью. — Сегодня кое-кто понял про нас, — сказал Оскар. — Тот мужчина. В сером. — Я знаю. — Ландо прожевал и облизнул губы. — Он не скажет. Такие не говорят. Они слишком боятся потерять доступ к вечеринкам. — Ты уверен? — Абсолютно. — Ландо повернулся к Оскару, и в свете уличных фонарей его лицо было молодым, чуть уставшим, но счастливым. — К тому же, даже если скажет… что с того? Мы оба взрослые люди. Оскар промолчал. Он думал о том, что через полчаса они будут дома. В их квартире на верхнем этаже небоскрёба, где никто не смотрит, где можно снять маски. — Ты сегодня выиграл гонку, — сказал Ландо, доедая вторую шоколадку. — Это было приятно, — повторил Оскар свою фразу. — А сейчас будет приятнее? — Сейчас будет самый приятный момент, — ответил Оскар, открывая глаза. — Потому что я буду с тобой. Ландо улыбнулся и откинулся на плечо Оскара. И они поехали домой.

***

Лифт поднял их на пентхаусный этаж, дверь открылась по отпечатку пальца Оскара, и они вошли в прихожую, где горел только один мягкий светильник. Дом встретил их тишиной и запахом лаванды — большой букет стоял на столике в гостиной. Ландо скинул туфли ещё на ходу — дорогие лоферы отправились в сторону, ударившись о стену с глухим стуком. Оскар услышал этот звук и улыбнулся: дома Ландо всегда становился другим. Небрежным, настоящим, немного неловким. — Ноги болят, — пожаловался Ландо, проходя в гостиную. — Я был там пять часов. Пять часов, Оскар! В этих дурацких туфлях, которые жмут, но выглядят божественно. — Я же говорил тебе взять другие. — Другие не подходили к пиджаку. — Ландо упал на диван — белый, мягкий, из итальянской кожи — и раскинул руки в стороны. Алый пиджак распахнулся, обнажая грудь и цепочку. — Иди сюда. Хочу, чтобы ты меня обнял. Оскар не заставил просить дважды. Он снял пиджак — свой, чёрный, аккуратно повесил на спинку кресла — и опустился на диван рядом с Ландо. Притянул его к себе, укладывая головой на грудь. Ландо выдохнул — долго, счастливо — и расслабился всем телом, будто только сейчас позволил себе перестать держать осанку. — Тяжёлый вечер, — сказал Оскар, гладя Ландо по волосам. — Ты молодец. — Я не молодец. Я устал и хочу капризничать. — Валяй. — Первое: я хочу, чтобы ты принёс мне шоколад из той коробки, что в холодильнике. Не всю, а только те, с орехами. Второе: я хочу, чтобы ты рассказал мне что-нибудь скучное про машины, чтобы я уснул. Третье… — Ландо замолчал, водил пальцем по рубашке Оскара. — Третье не скажу сейчас. Потом. — Интрига, — усмехнулся Оскар. — Идёт. Он аккуратно переложил Ландо на подушки, встал, прошёл на кухню. Холодильник был полон — личный шеф-повар загружал его каждые два дня. Оскар нашёл коробку шоколада, выбрал все штуки с орехами (их было восемь) и выложил на блюдце. Добавил стакан холодного молока — Ландо любил запивать шоколад молоком, как ребёнок. Когда он вернулся в гостиную, Ландо уже успел снять пиджак и цепочку. Цепочка лежала на журнальном столике, поблёскивая в полумраке. Ландо был в одних брюках и выглядел так, что у Оскара перехватило дыхание. «Фанат», — напомнил он себе. «Ты его фанат. Ты всегда будешь его фанатом. Не привыкай, не успокаивайся, смотри и обожай». — Ты смотришь, — заметил Ландо, не открывая глаз. — Всегда. — Это хорошо. Я люблю, когда ты смотришь. Оскар сел рядом, поставил блюдце с шоколадом и стакан на столик. Ландо придвинулся, взял одну шоколадку, развернул — медленно, с какой-то особенной, почти ритуальной неспешностью — и откусил половину. — Рассказывай про машины, — попросил он с набитым ртом. — Про какие? — Про любые. Про то, как ты сегодня обогнал того парня на четвёртом круге. Мне понравилось, как ты это сделал. Красиво. Оскар улыбнулся. Рассказывать про гонки Ландо — это был отдельный вид удовольствия. Потому что Ландо не понимал ни слова в технике, но слушал так, будто Оскар читал ему сказку. Иногда перебивал с глупыми вопросами, иногда засыпал посреди предложения, иногда доедал шоколад и просил ещё. — На четвёртом круге я заметил, что его задние шины начали скользить, — начал Оскар, поглаживая плечо Ландо. — Это значило, что он слишком рано включил агрессивный режим разгона. Я подождал ещё круг, чтобы убедиться, что это не случайность… Голос Оскара тек ровно, спокойно. Ландо слушал, положив голову ему на колени, и смотрел в потолок. Свет от лампы рисовал тени на его лице — острые скулы, ямочки на щеках, длинные ресницы. — …и тогда я пошёл на обгон по внутренней траектории. Он попытался закрыться, но было поздно. — Ты умный, — прошептал Ландо. — Я просто тренируюсь. — Нет. Ты умный и красивый. И ты мой. Оскар замолчал. Слова Ландо всегда действовали на него сильнее, чем любые другие. — Твой, — подтвердил он. — И я твой, — добавил Ландо, приподнимаясь на локте. — Знаешь, сегодня, когда тот мужчина сказал, что я для тебя как приз… мне стало обидно. Не потому, что он так обо мне подумал. А потому, что он не понял главного. — Чего? — Что ты для меня — тоже приз. Самый дорогой. Который я даже не заслужил, а просто случайно выиграл. Оскар почувствовал, как горло сжалось. Он не умел плакать — с детства разучился, — но сейчас было близко к тому. — Не говори так, — попросил он. — Почему? Это правда. — Потому что я не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя достоин или недостоин. Я просто люблю тебя. Всё. Ландо смотрел на него несколько секунд. Потом поднялся, сел на колени к Оскару, обхватив его лицо ладонями. — Поцелуй меня, — сказал он. — Долго. Лениво. Как будто у нас впереди вечность. Оскар поцеловал. Это был не страстный, голодный поцелуй — они уже прошли эту стадию. Это был медленный, глубокий поцелуй, какой бывает у людей, которые живут вместе годами и знают каждую чужую интонацию. Ландо пах шоколадом и шампанским, его губы были мягкими, и он всё никак не мог найти удобное положение, ёрзая на коленях Оскара. — Ты слишком много двигаешься, — прошептал Оскар в губы. — Я не могу усидеть на месте, я устал и хочу спать, но я не хочу переставать тебя целовать. — Тогда ложись. Оскар развернул их так, что Ландо оказался на спине, а сам навис сверху, опираясь на локти. В таком положении можно было целоваться бесконечно — неспешно, пробуя на вкус, иногда отрываясь, чтобы посмотреть друг другу в глаза. — Я люблю тебя, — сказал Ландо, глядя снизу вверх. — Ты знаешь? — Знаю. — И я люблю твои деньги, — Ландо усмехнулся. — Но тебя — больше. — Льстец. — Правда. Деньги — это свобода, а ты — это дом. Свобода без дома никому не нужна. Оскар опустил голову и уткнулся лбом в плечо Ландо, чтобы скрыть выражение лица. Потому что если бы Ландо увидел сейчас его глаза — полные обожания до боли, — то точно бы расхохотался или, что хуже, растрогался до слёз. — Ты чего? — спросил Ландо, проводя пальцами по затылку Оскара. — Ничего. Просто… спасибо. Что ты есть. — Дурак, — ласково сказал Ландо. — Иди сюда. Они снова поцеловались, потом Ландо потянулся за очередной шоколадкой, но Оскар перехватил его руку. — Не сейчас, — сказал он. — Сначала переоденься, потом шоколад. — Ты такой строгий дома, — пожаловался Ландо, но послушно встал с дивана. — Ладно. Пойду искать пижаму. — Свою, — напомнил Оскар. — Ты обещал вернуть мою вчерашнюю футболку. — Не верну. Она пахнет тобой. Ландо скрылся в спальне, напевая что-то себе под нос. Оскар остался в гостиной, собрал фантики от шоколада в аккуратную стопку, убрал стакан в посудомойку. Домашние ритуалы — они успокаивали после вечера, полного фальшивых улыбок и чужих прикосновений к его Ландо. Через десять минут Ландо вышел из спальни в огромной серой футболке Оскара — она доходила ему почти до колен — и тренировочных штанах с закатанными манжетами. Волосы были мокрыми — он умудрился ещё и умыться. — Я хочу чай, — объявил он. — С мёдом. И чтобы ты его принёс в постель. — Будет сделано, — сказал Оскар, направляясь на кухню. Пока закипала вода, он стоял у окна и смотрел на ночной город. Монако в три часа ночи похоже на драгоценность в чёрном бархате: огни, море, тишина. Оскар думал о том, как много лет назад он лежал в другой квартире, один, и листал фотографии Ландо в телефоне, не веря, что когда-нибудь этот человек будет пить его чай, спать в его футболке и просыпаться рядом. Чайник щёлкнул. Оскар заварил ромашковый чай — Ландо любил ромашку перед сном — добавил ложку мёда, размешал деревянной палочкой (Ландо не выносил металлических ложек, говорили, что они портят вкус). Поставил кружку на поднос, добавил туда же оставшиеся шоколадки с орехами и понёс в спальню. Ландо уже лежал в кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрел на дверь. Глаза его слипались, но он боролся со сном. — Ты долго, — сказал он обиженно. — Три минуты, — ответил Оскар, ставя поднос на тумбочку. — Это вечность, когда ждёшь чай. Оскар сел на край кровати, помог Ландо приподняться и подал кружку. Тот сделал глоток и зажмурился от удовольствия.  — Хорошо, — пробормотал он и допил чай, заедая шоколадом, — Теперь иди ко мне. Оскар переоделся в спальное, надев обычные серые трикотажные штаны и оставшись без футболки — он всегда спал голым по пояс, а Ландо любил прижиматься к его груди. Выключил верхний свет, оставив только ночник на стене — мягкий, тёплый, похожий на свет свечей в особняке, но здесь он был настоящим, домашним. Лёг рядом, и Ландо сразу же придвинулся, положив голову ему на плечо, а ногу — между его ног. Так они спали всегда: переплетённые, как виноградные лозы. — Оскар, — прошептал Ландо уже в полусне. — М? — Ты сегодня был очень красивый на подиуме. Когда шампанское брызгало. Я смотрел на тебя и думал: это мой мужчина. Самый лучший. Оскар поцеловал его в макушку. — Спи, — сказал он. — Не хочу. — Тогда что ты хочешь? — Хочу, чтобы ты знал… — Ландо зевнул, даже не прикрыв рот. — Чтобы ты знал, что для меня ты не просто фанат. Ты — всё. Даже без денег. — Но с деньгами лучше, — усмехнулся Оскар. — С деньгами вкуснее, — поправил Ландо. — Потому что можно киндер в три ночи. Он замолчал, и через минуту дыхание его выровнялось, став глубоким и ровным. Ландо уснул, как умел это делать только он — мгновенно, полностью отключаясь от мира, доверяя Оскару охранять его сны. Оскар не спал ещё долго. Он смотрел в потолок и слушал, как дышит Ландо. «Фанат», — подумал Оскар. «Ты всё ещё фанат. Даже после пяти лет. Даже когда он спит рядом, пахнет шоколадом и храпит чуть-чуть». Он обнял Ландо покрепче. Тот что-то пробормотал во сне, придвинулся ещё ближе и уткнулся носом в яремную ямку Оскара. — Люблю, — выдохнул Оскар в темноту. Никто не услышал. Но Оскар знал, что завтра утром Ландо проснётся, откроет глаза — сонные, красивые — и скажет: «Я тоже тебя люблю. А шоколад остался?» И это будет лучший момент дня.

***

Утро пришло не через звон будильника, а через солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Луч упал прямо на лицо Ландо, и тот сморщил нос, отвернулся и зарылся лицом в подмышку Оскара. — Выключи солнце, — пробормотал он. — Не могу, — ответил Оскар, который уже проснулся минут пятнадцать назад и всё это время просто смотрел на Ландо. — Оно не имеет кнопки. — Тогда застрели его. — У меня нет оружия. — Купи. — Ландо открыл один глаз, посмотрел на Оскара и тут же закрыл обратно. — Ты смотрел на меня, пока я спал? — Возможно. — Мило. Сделай мне кофе. — Сначала поцелуй. Ландо вздохнул так тяжело, будто его просили передвинуть Эйфелеву башню, но всё же приподнялся на локте и чмокнул Оскара в уголок губ. — Всё. Иди. И шоколад принеси. Тот, что с орехами, ещё остался же? — Вчера ты съел почти все. — Значит, остался один. Я помню. Я специально оставил. Оскар усмехнулся, выбрался из кровати и пошёл на кухню. Квартира тонула в утреннем свете — огромные панорамные окна выходили на море, и сейчас Средиземноморье было спокойным, синим, бесконечным. Он сварил кофе в турке — Ландо не признавал кофемашины, говорил, что «настоящий кофе должен быть с гущей» — и достал последний шоколад. Добавил к нему свежую булочку с шоколадной начинкой, которую вчера привёз шеф-повар, и понёс поднос в спальню. Ландо сидел в кровати, натянув одеяло до пояса, и смотрелся в зеркало на тумбочке — поправлял волосы руками. — Я похож на панду? — спросил он. — Под глазами круги? — Ты похож на ангела, — честно ответил Оскар. — Уставшего, но ангела. — Не льсти. Я знаю, что я красивый. Но круги есть? — Немного. — Это всё та вечеринка. — Ландо взял кофе, отхлебнул и зажмурился от удовольствия. — Хороший кофе. Ты лучший. — Знаю. Оскар сел на край кровати, и Ландо придвинулся, прислонившись ногами к его боку. Так они пили кофе — молча, не торопясь, наслаждаясь тишиной. За окном кричали чайки, внизу шумел город, но здесь, в их спальне, не было ничего, кроме них. — Оскар, — сказал Ландо, доедая булочку. — М? — Я вчера не договорил. Третье. — Какое третье? — Третье требование. Я сказал, что будет три каприза, но третий не назвал. Оскар нахмурился, вспоминая. Точно. Вчера Ландо перечислил: шоколад, рассказ про машины и «третье потом». — Ну, говори. Ландо поставил пустую чашку на поднос и повернулся лицом к Оскару. В его глазах не было игры — только серьёзность, которую Оскар видел крайне редко. — Третье, — сказал Ландо, — я хочу, чтобы ты знал: я не уйду. Никогда. Ни за какие деньги. Даже если ты вдруг обеднеешь. Даже если перестанешь покупать мне киндер. Я останусь. Потому что я люблю тебя, а не твой кошелёк. Оскар замер. Кофе в его собственной чашке давно остыл, но он не замечал. — С чего вдруг? — спросил он тихо. — Просто. Я думал об этом всю ночь. О том, что тот мужчина в сером считает меня продажным. И другие так считают. И я хочу, чтобы ты знал правду. Даже если всем вокруг кажется, что я с тобой из-за денег, — это не так. — Я знаю, — сказал Оскар. — Я всегда знал. — Тогда почему ты продолжаешь покупать мне всё подряд? — Потому что мне нравится. Потому что я могу. Потому что твоя улыбка, когда ты разворачиваешь шоколад, стоит любых денег. Потому что я твой фанат, Ландо. Фанаты дарят подарки. Это наша природа. Ландо смотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Оскара внутри всё переворачивалось. — Ты ненормальный, — сказал Ландо. — Да, — согласился Оскар. — Это ты сделал меня таким. Они поцеловались — лениво, по-утреннему, с привкусом кофе и шоколада. И когда Ландо отстранился, чтобы вздохнуть, на его губах осталась шоколадная крошка. Оскар стёр её большим пальцем и лизнул. — Сладкий, — сказал он. — Это я, — ответил Ландо. — Весь такой. Твой. Всё было правильно.