На двоих

Чонгук тушит сигарету в пепельнице и поднимается. Он бросил эту скверную привычку почти двадцать лет назад, но в такие дождливые, мрачные дни чувствует себя обязанным вновь зажечь токсичный огонь: пусть где-то он будет ещё, кроме собственной души. Прошло целых восемнадцать лет, и, кажется, грудь ноет уже не так сильно, но каждый март сводит его с ума, а пальцы сами собой тянутся к чему-то вредному, разрушительному, болезненному. Целых восемнадцать лет время смывало шрамы, оставленные молодостью, залечивало кровавые дыры, но из года в год это становится всё тяжелее, а сердце отказывается жить дальше, более счастливо. Может, стоит даже завести семью, но сейчас мужчина уверен: что-то похожее на это теперь кажется бессмысленным. Он слишком устал от прошлого, слишком боится вновь оступиться, страшится обжечься и не знает, стоит ли. Юнги твердит ему, что нужно забыть, принять как данность: ничего уже не вернуть и пытаться явно не стоит, но друг не понимает. Как забыть человека, который был для мужчины дороже жизни? Чонгук познакомился с Тэхёном в свои неспокойные девятнадцать лет. Он носил рваные, потёртые джинсы, кожаную куртку и много курил. Так часто, что не сомневался: ему не дожить и до тридцати, но, выходит, обошлось. Сейчас мужчине сильно больше девятнадцати. Рваные джинсы сменились строгими чёрными брюками и домашними широкими штанами, кожаная куртка — рубашками и пиджаками, а пачка сигарет теперь только в годовщину самой большой ошибки молодости. Вероятно, ему стоило бы начать ходить к терапевту, попробовать простить себя, отпустить или хотя бы попытаться, но советы специалиста сменялись стаканом виски. И тоже только в годовщину: в день первой улыбки, первых откровений, первых объятий, первого поцелуя, первого секса. Чего-то первого, и таких дней набиралось слишком много, но Чонгук старался держать себя в рамках: не спиться окончательно. И хотя бы раз в неделю посещать тренажерный зал — тоже в качестве самолечения. Юнги был прав: стоило идти дальше. Но Чонгук пытался начать всё заново дважды. И первый раз звали: Чехён. Красивая девушка, она училась в аспирантуре и улыбалась слишком ярко, но мужчина не мог принять её тепло, пытался, но не получалось. И второй раз звали Тэмин. Он был коллегой по работе, но после неудачного романа решил уволиться, слишком больно было переживать разрыв. Чонгук смирился. Он упустил своё счастье восемнадцать лет назад, больше ему не предназначено. Жизнь в одиночестве не пугала его — по крайней мере, в таком случае некому было ломать его и без того хрупкое спокойствие. И сейчас его никто не отвлекает от мыслей о первом омеге, пленившем его молодое сердце навсегда. На улице вновь моросит холодный дождь, а небо затянуто мрачными тучами. Чонгук, заводя машину, ничего не ждёт от начавшегося так скверно понедельника и уверен, что погода подстраивается под памятный день специально, не позволяя забыть трагичную ошибку. Мужчина несёт это бремя слишком долго, но тяжёлая вина мучит его до сих пор, терзает и лелеет оставленные шрамы. Может, ощущать что-то подобное — правильно? Естественно и обязательно: от прошлого не уйти, как бы он ни хотел. И такова его бесконечная, беспощадная ноша. По лобовому стеклу беспокойно барабанят капли, а пальцы — по рулю. Мужчина бросает быстрый взгляд на часы и вжимает педаль газа в пол. Он не спешит, но время, которое он может провести в тишине за чашкой эспрессо, пока коллеги подтягиваются, медленно утекает. Мужчине сейчас это жизненно необходимо. Не дома — нет. В офисе лучше думается, мысли собраннее, а голова настраивается на работу, и меланхолия отступает прочь. Может, вечером Чон вновь вернётся к своему привычному способу устранения стресса, но сейчас тишина — то, что ему необходимо. Даже музыка в салоне не играет, а шумный поток судорожных размышлений прерывается только рычанием мотора и каплями холодного дождя по стеклу. Может быть, с ним этот холод так бы не ощущался. Альфа плавно тормозит перед перекрёстком, замечая жёлтый сигнал светофора, но внезапно внутри салона раздаётся громкий скрежет металла, а тело поддаётся вперёд, чудом избегая столкновения. Он нервно отстёгивается и выходит под проливной промозглый дождь, пытаясь собрать своё спокойствие по крупицам во что-то осмысленное. На бампере мерседеса — пару царапин, а у въехавшего в него спорткара порш — глубокая вмятина на капоте и разбита фара. Чёртово утро понедельника. Из красной спортивной машины ловко выпрыгивает красивая, юная девушка с испуганным и удивлённым видом. Её длинные чёрные волосы стремительно намокают. Крупные влажные капли скатываются по чёрной кожаной куртке. — Чёрт! Папа меня убьёт, — она перекидывает волосы за спину и наклоняется к повреждениям, словно рассчитывая выправить их только своим взглядом. Что-то в незнакомке кажется Чону странным: может, возраст? Девушка похожа на старшеклассницу и явно не должна была сидеть за рулём. И кожаная куртка — красивая, чёрная, сидит словно влитая. Он тоже любил такие когда-то очень давно. — Простите! Чонгук жалеет, что не скурил две сигареты. — Ты в порядке? Мужчина не наблюдает у незнакомки повреждений и уверен, что та только сильно напугана произошедшим. Он достаёт телефон, дождавшись короткого кивка. — Да... Извините... Я... Отвлеклась. Чонгук сосредоточенно смотрит на девушку. На её красивом бледном лице виднеется что-то знакомое, далёкое, и ситуация раздражает и беспокоит одновременно. Может, всё же возраст? — Я позвоню в страховую, — в любом случае, это не его дело. — Подождите, — в предплечье мужчины впиваются аккуратные тонкие пальцы, не позволяя Чону поднести телефон к уху, и он изумлённо замирает, ощущая приторный лёгкий запах. Безумие, но этот чёртов аромат так похож на тот, что был у Тэхёна. — Если вы это сделаете, мой папа узнает, и мне точно не жить! — И что ты предлагаешь? — Чонгук мягко выпутывает свою руку из цепкого захвата и отводит взгляд. Что-то в чужих глазах его притягивает, и он не может понять, что именно. — Твой папа заметит повреждения в любом случае. — Я заплачу вам! Чонгук выдыхает: чужой взгляд искрится невинной мольбой и, на удивление, твёрдой ответственностью. Юная девушка осознаёт тяжесть своего проступка, но неожиданно для мужчины берёт себя в руки, готовая разрешить проблему, и Чон ощущает уважение, несмотря на побитую машину и испорченный понедельник — хотя, честно признаться, каждый день годовщины такой: беспощадно унылый и трагичный. В этот день даже солнцу нечего делать на небосводе. — Сколько я должна? — девушка, не дождавшись ответа, начинает судорожно рыться в карманах, словно рассчитывает найти в них всю сумму на оплату ремонта, но из её кожанки выпадает белая карточка, и мужчина оказывается ловчее, поднимая её. На школьном удостоверении значится «Ким Хёна» и возраст. — Тебе семнадцать? — происходящее кажется на грани абсурда, и пазл начинает складываться в осознанную картину. Девушка взяла родительскую машину без спроса и села за руль явно без прав. И что Чон должен делать? Вызывать полицию или звонить её отцу. Но оба варианта для незнакомки — трагедия. Девушка резво выхватывает свой школьный билет и прячет его в карман, как что-то постыдное. — Я заплачу вам больше, только... — она мнется, судорожно заправляя волосы за ухо. — Не говорить никому? — Чонгук подхватывает, а девушка активно кивает, не особо рассчитывая на помилование, и мужчина прячет руки в карманы, чувствуя ответственность за происходящее. Ему кажется, что это было в его духе в далёкой молодости: взять родительскую машину и не думать о последствиях. И будь он на месте девушки, то вёл бы себя точно так же и не желал бы попасться отцу. А сейчас он — то, с чем бы не хотелось столкнуться в юности. Но мужчина по другую сторону баррикад: он ответственный взрослый, и теперь для него ближе не безбашенная молодость, а серьёзная зрелость. Он бы не хотел трагедии для своего ребёнка, а такие мелочи, как авария, тормозят буйный огонь лишь ненадолго, срывая крышу чуть позже и сильнее. К тому же, что-то в ней напоминало мужчине о некогда минувшем счастье. Может, то было время, что утекло так внезапно и вернуть его не было возможности. — Давай так, — Чонгук убирает телефон в карман, с горечью осматривает осыпавшиеся на асфальт осколки и поворачивается к девушке. — Я заплачу за ремонт твоей машины, но за это мы с тобой поговорим. Хёна, верно? — Поговорим? — девушка удивлённо поднимает взгляд, убирая за спину длинные волосы. Она не показывает виду, но по чужому лицу мужчина понимает, что Хёна не настроена на воспитательные беседы, и агрессивная подростковость кричит против всяких разговоров на тему, как это плохо — брать родительскую машину без спроса. Чонгук явно ей никто, чтобы вмешиваться, указывать или хуже того, воспитывать. Но, может, его старые напутствия не окажутся совсем уж безнадёжными.

***

Небольшое уютное кафе пахнет выпечкой, клубникой и чем-то древесным. Спокойные цвета интерьера располагают к тихой, личной беседе, и Чонгук не жалеет, позволив Хёне выбрать место обсуждения последующих действий: сам бы он в такое место никогда не зашёл, а по воле случая в камерном светлом кафе даже довольно мило. Пенка горячего латте притягивает взгляд, и совпадения уже не кажутся такими безумными. Чону доводилось встречать людей с такими же вкусами, характерами и взглядами на определённые вещи, даже список прочитанных книг у них совпадал. И то, что девушка попросила латте с большой пенкой и каштановым сиропом, не означало, что душа Тэхёна могла переродиться в неё. Просто омега тоже любил латте. С большой пенкой. Со вкусом каштана. Чёрт. Мужчина помнил это до сих пор, и всё же это только совпадение. Многие любят латте, а молодёжь готова принимать этот напиток внутривенно. Чонгук убеждён. Молодёжь. Чон внешне никак не меняется, но пропускает мысленную усмешку. Когда-то его тоже принимали за молодёжь, а «молодой человек» теперь сменилось «мужчина», и что-то в этом было ускользающее, почти печальное. А дождь, кажется, уже прекратился. — Спасибо вам за кофе, — Хёна ловко протыкает пенку трубочкой и обхватывает её губами, оставляя помаду на белом пластике. — И за машину... Я вам всё верну, обещаю. Может быть, не всё сразу, но по частям... Я как раз хотела устроиться на работу, а тут повод подвернулся. Кошмарный, правда, но всё же повод. Знаете, я ведь могу начать выплачивать прямо сейчас. У меня с собой не так много, но пока что хоть что-то. Голос у девушки мелодичный, бойкий и резвый. Она не смущается и не стесняется, ведёт себя уверенно, даже слишком. — Ты ведь учишься ещё в школе, — Чонгук пытается сопоставить факты. Сам он пошёл на работу сильно позже семнадцати. — И как ты планируешь совмещать? — Ну... — Хёна заправляет прядь за ухо. Кажется, она делает так каждый раз, когда волнуется или переживает. — Мои друзья все работают. Думаю, что у меня тоже получится. — Не сомневаюсь, — мужчина звучит мягко. — Сможешь прислать мне чек, когда устроишься на работу, но только после того, как закончишь школу и университет, а пока что учись. — Боже... Вы говорите в точности как мой папа, — Хёна в порыве чувств складывает руки на груди и откидывается на спинку кресла. — Хотя, может, так у всех серьёзных взрослых? — Серьёзных? — Чонгук недоумевает, а девушка многозначительно кивает на его чёрный пиджак. — Я всегда так хожу. — Сухо. — Расслабьтесь, я шучу, — и добавляет, немного подумав: — Наверное, это нервное. Простите. Девчушка, определённо, наглая, но Чон ещё не решил, как к этому относиться: с предостережением или юмором. Всё же авария — стресс, и, наверное, ей можно кое-что из поведения простить. — Я тоже носил подобное в юности. Хёна опускает взгляд на свою кожанку и заинтересованно наклоняется ближе, подпирая подбородок рукой. Её глаза загораются неподдельным ярким интересом. — А вы загадочнее, чем кажетесь на первый взгляд. Мужчина неопределённо хмыкает. Непосредственность девушки вызывает в нём смешанную реакцию, и её открытость сбивает с толку. Она такая всегда? — И всё же, — он хмурится, пытаясь подобрать слова так, чтобы не обидеть свою новую знакомую. Подростки всегда казались ему слишком вспыльчивыми и впечатлительными. Общаться он с ними не умел, да и негде было учиться: ни братьев, ни сестёр у него не было, а среди коллег только люди среднего возраста и старше. — Тебе не стоит брать машину родителей без спроса. — Как вы узнали? — наивность девушки трогает в мужчине что-то тёплое, личное, почти невинное, и он с трудом сдерживает улыбку: поведение для него в высшей степени неестественное. Его хмурость за сегодня была нарушена непозволительно много раз, и даже удивительно не наблюдать фатальной катастрофы за панорамными окнами кафе. — Догадался, — Чонгук не лжёт. Произошедшее очевидно. — Он боится, что я поранюсь, — она задумчиво болтает трубочкой в кофе, засматриваясь на оставшуюся пенку. — И в чём он не прав? Хёна недоверчиво поднимает глаза и вздыхает, расслабляясь в мягком кресле, а Чон отмечает кое-что утешительное: девушка не намерена взрываться спором и негодованием. — Прав, конечно, — Хёна неопределённо пожимает плечами. — Но я ведь должна набираться опыта... — Резонно, — мужчина кивает, соглашаясь. — Но я уверен, что, если ты попросишь его покататься с тобой, он тебе не откажет. — Вы так думаете? — девушка в надежде округляет глаза. Чону начинает казаться, что он должен быть знаком с этим человеком, чтобы дать более внятный и вдумчивый ответ, но Хёна требует от него явно не этого. Может быть, поддержки? Мужчина не уверен. Он никогда не общался с кем-то молодым вот так запросто, и, кажется, даже легко: тепло и трогательно. И невероятно, словно прежний мир решил оставить его, а в хмуром небе и сером асфальте, кажется, появились новые, сияющие оттенки. Окружение всегда было таким, или стало после встречи с этой девушкой? Если последнее, то Чонгук испытывает что-то странное, несвойственное ему: впервые — облегчение и свободу. Телефон разрывается звонками с работы, но сейчас это не имеет никакого значения. Каштановый сироп пахнет слишком сладко. Слишком знакомо. — Уверен, — Чон подтверждает свои слова. — Я бы так и сделал, — добавляет он, не подумав. — У вас, что, нет детей? Ведёте себя так, будто есть. — Давай обменяемся контактами, — боль остро пронзает грудь при воспоминании о своей глупой ошибке, но он старается держать себя в руках. Он бы хотел ребёнка от единственного человека в этом мире, но Тэхён ушёл от него в тот раз навсегда, и вернуть его не было никакой возможности. — Я сообщу тебе, когда машина будет готова. — Стойте, ответьте на вопрос! — девушка в порыве достаёт телефон, но держит его крепко, словно готова предложить его в обмен на информацию. — Пожалуйста. — Задашь его в следующий раз, — Чонгук позволяет мягкой улыбке тронуть его уставшее, вымученное, но расслабленное и спокойное лицо.

***

Девушка занимает его мысли следующую тяжёлую неделю, и Чонгук, добираясь до своей работы на общественном транспорте, жаждет поскорее вернуть из ремонта машину не ради возвращения привычного образа жизни, а чтобы ещё раз с ней увидеться, убедиться, что она не вымысел и не фантазия его больного воображения. И зацикленность на молодой девушке поначалу кажется мужчине аморальным преступлением, но он вспоминает её как нечто невинное, воздушное, вдохновенное, как что-то утраченное и некогда забытое. Он видит в ней близкие сердцу мысли и чувства, давно потерянные, но найденные вновь. Она приносит в его жизнь что-то лёгкое, нежное, и в его сером мире, наконец, начинает расцветать что-то живое, человеческое, и март начинает казаться не таким унылым, даже романтичным, что ли. Пейзажи за окном приобретают что-то тёплое, чарующее, иногда выглядывает солнце. Чонгук не звонит ей, не хочет навязываться или — хуже — пугать. Он просто помнит её, держит в чистой памяти, озаряет светом тёмную пустошь, в которой пребывал восемнадцать лет, и лелеет мысли о новой встрече. Может, произошедшее и вправду было только видением, но на телефон вечером приходит неожиданное сообщение, взволнованное, но как будто напечатанное впопыхах: «Как там моя машина? Так тяжело ждать!» Чонгук усмехается, откладывая телефон в сторону и вытирая голову махровым полотенцем. Он только что принял душ и собирался ложиться спать, но Хёна отогнала всякую сонливость. «Не беспокойся, скоро она будет у тебя», — но мужчина ждёт, не решаясь отправить. Будет ли это странно, если он ответит через минуту? Вероятно. Словно ждал её почти целую неделю. Чёрт. Как же непривычно: думать о ком-либо так. Чонгук убирает телефон с открытым дисплеем и уходит в спальню. В ней, за целой грудой каких-то папок и документов, одна-единственная фотография, чудом уцелевшая после давнего, но разрушительного хаоса. Молодой он и юный Тэхён, влюблённые, счастливые и, определённо, глупые. Только после нескольких тяжёлых лет мужчина осознал, как сильно любил этого парня, но что-либо вернуть оказалось кошмарно поздно и до безумия больно. Чонгук вспомнил о сообщении только на следующее утро и с удивлением отметил, что их прибавилось в количестве: «Простите, что пишу так поздно, просто переживаю», «вы прочитали, но не ответили...», «спокойной ночи». И всё же отправил первоначальный вариант своего ответа, чувствуя неловкость и вину за игнорирование своей новой знакомой. Он целый день проверяет телефон из раза в раз, как будто надеется получить ещё один вопрос или сообщение, но тот молчит. После «Ну ладно, спасибочки!» диалог оставался пустым, и мужчину отпускает только к вечеру. Он привыкал к одиночеству слишком долго, а разрушить его в пух и прах оказалось весьма просто, словно стену из деревянных палочек: разбросать по всему свету, заставить ждать и думать — не просто, а о ком-то, живом человеке, Ким Хёне с её немного дерзким, но милым характером, девушке, чей свет мерцал даже там, где её не было. — Будешь? Чонгук мотает головой и осушает банку с пивом, откидываясь на спинку своего дивана. Полчаса назад к нему пришел друг — Юнги — как обычно поиграть с ним в приставку и в перерывах предлагая покурить, но Чонгук бросил курить неделю назад. Опять. И пока что держался хорошо. — Ты целую неделю ходишь какой-то странный. Я был уверен, что это из-за того, что произошло, но ты всегда хандрил не так долго. Будешь признаваться? — Юнги хрипло кашляет, затягиваясь, и стряхивает пепел, чертыхаясь. — В мою машину врезалась девушка на порше, — мужчина начинает задумчиво, подпирая висок кулаком. — Красивая? — Да, пожалуй, — Чонгук не понимает и не хочет понимать, к чему друг клонит. — Она учится в школе, ей семнадцать. И мы с ней пообщались в кафе, и... — Ты отчаялся настолько? — Юнги топит сигарету в банке пива и убирает её, поворачиваясь к другу. — Знаешь, я всё понимаю, у вас с Тэхёном были свои тараканы, но я, как твой лучший друг, позвоню в полицию и сдам тебя. А потом позвоню её родителям и сдам тебя во второй раз. Чонгук зависает. — Больной? — хрипло интересуется он. — Я не лезу к детям. — Чонгук не верит, что мог бы подумать о чем-то настолько грязном и неправильном по отношению к девушке. — И к тому же... — Ты однолюб? — Чёрт, я принесу что-то покрепче.

***

Чонгук подтягивает брюки и садится перед чёрным велосипедом. Он мчался после работы сломя голову ради... — Что? — Хёна изумлённо смотрит в ответ на мужчину, пожимая плечами и закидывая в рот чипсы. — Цепь соскочила. Учитывая обстоятельства, это чрезвычайный случай. Чон тяжело вздыхает, закатывает рукава серой рубашки и принимается за починку велосипеда. Не так он представлял себе их следующую встречу, но девушка всё же оказалась не видением. В спортивных штанах, белой футболке и кожаной куртке она стоит, опираясь руками на металлический забор, и следит за каждым точным действием, напряжёнными руками с вздутыми венами и сосредоточенностью, словно мужчина не устанавливает цепь на место, а собирает новое транспортное средство для неё. — Ответите на вопрос? — интересуется она и хрустит чипсами в сумеречной уютной, немного прохладной тишине. — Какой? — У вас есть дети? — Нет. — А жена? — Нет. — Муж? Цепь соскальзывает в руках, царапая кожу, но Чонгук не теряет уверенности в голосе: — Нет. — А девушка? — голос у Хёны начинает казаться всё более игривым, а Чонгук, заканчивая с цепью, вытирает чёрные пятна смазки на своих руках. — Ты мне лучше скажи, почему тебе для этой проблемы, — он показывает на велосипед, — понадобился я? Твои родители не могут помочь? — У меня только папа, — Хёна вздыхает. — А он... всегда занят. И устаёт. Не хочу его дёргать по пустякам. «В таком случае я рад, что у тебя появился тот, кого ты хочешь дергать по пустякам», — остаётся неозвученным. — Хотите? — девушка с энтузиазмом и детской наивностью протягивает пачку чипсов Чону, с оставшимися двумя пластинками на дне, но мужчина вежливо отказывается. — У тебя есть насос? — он прощупывает шины и слегка хмурится. — Их бы подкачать. Но Хёна мотает головой. — Остался в машине, — многозначительно сообщает она. — Ладно. В следующий раз привезу свой. — Я не могу кататься? — Можешь. Но будет лучше, если мы их накачаем сильнее, — Чонгук поднимается и отходит от велосипеда, считая, что на сегодня с ним покончено. — Ну, класс, спасибочки! — она воодушевлённо подбегает к своему транспорту и сразу же запрыгивает на него, собираясь оттолкнуться и поехать. — Ты вознамерилась кататься прямо сейчас? — Ну да, — она кивает, не совсем понимая, к чему вопрос. — Так поздно? — Только десять часов. Папа разрешает. — Не испытывай судьбу. Девушка с подозрением косится на мужчину и изгибает бровь в недоумении, словно не ожидая от такого человека каких-либо нотаций, раз уж её строгий родитель разрешил ей лично. — Он будет переживать. Завтра выходной, покатаешься днём. До твоей велопрогулки я могу подвезти насос, и мы накачаем шины, чтобы тебе было комфортнее, согласна? — Чонгук не уверен, что сможет остановить подобную решительность, но Хёна, раздумывая чуть больше минуты, ловко спрыгивает с велосипеда и согласно кивает. — Ладно. Умеете вы уговаривать. И кстати, вы не соврали. — О чём? — мужчина слегка недоумевает. — Вы всегда так ходите, — она кивает на тёмные брюки и серую рубашку, уже испачканную чёрными пятнами, и звонко смеётся, откидывая за спину свои длинные чёрные волосы.

***

Чонгук пребывает в прострации следующие пару дней, и в понедельник начинает замечать, что медленно сходит с ума. — Юнги, — он тихо зовёт друга через пустой стол во время обеденного перерыва и набирает в грудь больше воздуха. — Я, кажется, что-то чувствую... Юнги поворачивается к нему с ледяным, непроницаемым лицом и угрожающе щёлкает ножницами, держа их в правой руке, а Чон сокрушительно выдыхает. — Нет, не это. Юнги, нуждаясь в подробностях, тянет его прочь из кабинета, на террасу. — Если не это, то что ты тогда можешь чувствовать? Ты — мужчина, альфа. Она, зад свой ставлю, омега... Хотя может быть и альфой, но это редкость. Так вот, у тебя в природе прописано начать строить с ней отношения, за что тебя, конечно, — Юнги захватил ножницы из офиса и размахивает ими перед носом друга, словно флагом. — Это... Странно... — Чонгук зарывается ладонями в волосы. — Я как будто хочу быть ближе к ней, но без этого всего... Понимаешь? — Нет, — Юнги качает головой и хлопает друга по плечу. — И надеюсь, что никогда не пойму. — Она одна в этом мире... — тихо произносит Чон и замолкает. Что он только что произнёс и к чему? Чёрт. Он и вправду сходит с ума. — Слушай, не хочу это спрашивать, но она — омега? — Да, она пахнет, как... — Чонгук осекается на полуслове, прокручивая в голове пряный, приторный запах, и пальцы в его голове впиваются в кожу сильнее. Тэхён пах чем-то похожим, и Чон бесконечно любил утыкаться носом в изгиб его мягкой шеи и лежать так до самого рассвета, успокаивая своё бушующее сердце, держать в объятиях своего любимого человека, наслаждаться каждой секундой. — Ты чего завис? — Нет, ничего. Проехали, — Чонгук отвлекается на телефонный звонок и не ожидает услышать, что с двумя машинами проблема решена: обе готовы к возвращению в руки хозяев. Слишком рано. Скрывать такую хорошую новость от девушки бессмысленно, и мужчина назначает ей встречу в тот же день после своей работы, чтобы убедиться, что работа выполнена качественно — в первую очередь у порша. А счастье и облегчение Хёны видеть отрадно, как-то даже спокойно. — Ну наконец-то! А то я уже не знаю, какие отмазки придумывать... Машины ведь нет, но теперь-то есть! — она потирает ладони в предвкушении. — Ты не сказала папе, что случилось с его машиной? — Чонгук недоумевает, серьёзно глядя на девушку. — Ох... Опять нотации? Я не смогла подобрать слов, но теперь ведь нет причин. С машиной всё хорошо и... — Я поведу, — мужчина выхватывает ключи из длинных пальцев и садится за водительское сиденье. — Эй! — Хёна усаживается в салон вслед за ним. — Тебе нужно поговорить с папой, рассказать, что произошло. Он узнает рано или поздно, и лучше от тебя, — Чонгук выезжает на трассу и ускоряется, укладывая одну руку на руль, а вторую на собственное бедро. — Не могу... — девушка возмущённо складывает руки на груди. — Он устроит мне комендантский час! И запретит общаться с друзьями, а ещё отберёт машину. — Всё так плохо? — Ага... Вот представьте... А... У вас же нет детей. — Если бы были, я бы предпочёл услышать правду от них. Девушка поворачивает голову и сосредоточенно смотрит на Чонгука, кусая губы, словно о чём-то судорожно размышляет. — Правда?.. — звучит почти с плачущей надеждой. — И вы бы не стали убивать за такое своего ребёнка? — Я бы... — Чон выдыхает. — Я бы смягчил наказание за правду. — Ох... Боже... — Не бойся. Если он и будет злиться, то лишь из-за того, что волнуется и беспокоится о тебе. — Вы так говорите, — Хёна скользит пальцами по длинной пряди своих волос, — как будто знаете его. А Чонгук замолкает. Он не может знать человека, с которым никогда не виделся, но девушка кажется ему такой близкой, почти родной, даже удивительно, как незнакомый человек может так плотно вплестись в сердце чуть меньше, чем за две недели, и остаться в нём навечно. Общество Хёны теперь ощущается таким привычным, спокойным и даже приятным. Девушка дарит ему чувство комфорта, некой расслабленности и утешения, и складывается такое чувство, будто душа наконец обрела единство и целостность. Всё встало на свои места. И неожиданно стало так легко и свободно, правильно. В салоне спорткара пахнет чем-то сладким, безумно знакомым, ностальгически вплетаясь в мёртвые воспоминания цепкими путами, но с оседающей горечью на языке. Запах девушки смешивается с чужим, отстранённо знакомым, похожим на её, но как будто совершенно другим. Тэхён мог бы пахнуть так, но в его запахе никогда не звучало хвойных, резких ноток. Он помнил это точно, заполняя лёгкие каждый день медовым, сладким ароматом, обогащая им собственную кровь и утопая в нежной ласке. Запах Тэхёна отпечатался на подкорке его уставшего сознания, и восемнадцать лет спустя ничего не изменилось, мужчина помнил его до сих пор и, кажется, искал чего-то всё это время. Искал этот запах и нашёл похожий. Может, поэтому ему так спокойно с этой девушкой? Словно наконец-то он сможет искупить свою вину, простить себя за ужасную ошибку, совершенную в глупой молодости. Чонгук паркуется в новом районе и выходит из машины. — Расскажи папе о произошедшем, и, — мужчина протягивает ключи резвой девушке, но не расслабляет руку, не позволяя им упасть в раскрытые ладони, — не бери машину без спроса. Я не хочу, чтобы ты поранилась. До встречи.

***

Чонгук боится, что они больше не увидятся, ведь их больше ничего не связывает: он не ждёт чек и не планирует. Ему просто повезло столкнуться с кем-то настолько живым и пленительно обворожительным, словно тяжёлый рабочий день подошёл к концу, уступая место непривычной сладкой усталости. Эта девушка — лучшее, что случалось с ним после Тэхёна. Она останется в его памяти навсегда, займет место рядом с любимым омегой и будет радовать его в такие же унылые, пасмурные дни, дарить теплый, приятный свет и вдохновлять на каждый день. Он не хочет расставаться с ней, не может, но навязываться — опасно и глупо. Он ведь не её ровесник. Он — взрослый мужчина, больше, чем вдвое старше её, и их интересы различны. Из общего у них только секрет — авария — и совсем немного привязанности. Если об их общении узнает родитель девушки, то явно не будет рад, что у дочери в компании затесался взрослый мужчина. Чонгук не хочет стать виновником ещё одного недопонимания, пусть лучше всё закончится так, без ссор, но с лёгкой, слабой надеждой. Однако Хёна написала ему вновь и попросила совета с выбором подарка для папы, и Чонгук согласился, не раздумывая, уходя с работы пораньше под пристальный и недоверчивый взгляд Юнги. Мужчина решил забрать её из школы. — Ты не на машине? — интересуется Чонгук, выезжая с парковки школы, и слегка склоняет голову в сторону девушки, трепетно расчесывающей волосы. Чон видел, как она распустила хвост на крыльце школы. — Я послушала вас, — она мягко улыбается, убирая расчёску в сумку. — Да и к тому же, меня подружка подвезла. Чон кивает, принимая ответ. — У твоего папы день рождения? — Нет, не совсем, — девушка качает головой. — Просто... — Её пальцы легко обхватывают длинную прядь волос и скользят по ней подушечками. — У него есть часы, которые он носит уже много лет, но совсем недавно они сломались... Но ведь это неудобно: ходить со сломанными часами. — Наверное, они очень важны для него, — Чон говорит тихо, а в воспоминаниях проносятся механические часы с ручным заводом. Корпус из матового чёрного титана, прочный, но лёгкий. Циферблат глубокого синего цвета, как ночное небо. Стрелки золотые, тонкие. Цифры римские, выгравированные вручную — Чонгук выбирал их сам, потому что римские цифры напоминали ему о вечности. А стекло сапфировое, устойчивое к царапинам. Ремешок кожаный, тёмно-коричневый, с металлической пряжкой. И гравировка с датой их первой встречи. — О да! Кажется, прошла уже целая вечность после того, как он их купил... Поэтому вы мне поможете выбрать ему новые! Я в этом совершенно не разбираюсь. Выберу по красоте, а они перестанут работать на следующий день... Чонгук не отвечает и молчит, не решаясь произнести: «Ты очень внимательная и заботливая дочь». Он и так сказал ей слишком много в прошлый раз, выразив своё желание о благоразумности девушки. Он ведь ей никто, но почему же так хочется уберечь её от всего? — Куда мы приехали? — Хёна удивлённо смотрит по сторонам, замечая, что Чонгук сбрасывает скорость. — На этой улице есть салон с качественными и хорошими часами. Идём. Чонгук находит его почти сразу, несмотря на то, что не был в этом районе много лет. Ничего не изменилось. Салон в том же немного ветхом, но аутентичном здании с блестящей золотой витриной, и, кажется, даже продавец всё тот же: невысокий старичок с глубокими морщинами, которых с годами стало только больше. — Осмотрись, — подсказывает мужчина, указывая девушке на витрину, и вежливо отказывается от помощи консультанта. Они рассредоточиваются по салону. Чонгук ищет давно минувшее прошлое, а Хёна с восторгом осматривает каждую витрину, периодически подзывая Чонгука оценить находку. — А как вам эти? — девушка указывает на небольшие часы с круглым циферблатом и серебряным ремешком. — Красивые, правда? И Чон наклоняется чуть ближе. — Покажите нам эту модель, — он кивает на витрину и ждёт, когда консультант ловко достанет часы из-под стекла. — Примерь. — Я? — Хёна неловко потягивает собственную руку и позволяет консультанту закрепить цепь на запястье. — Не тяжёлые? — интересуется мужчина, подавляя в себе порыв взять девушку за руку. Он не должен касаться её так легко, без разрешения. — Ну... немного, — она неопределённо пожимает плечами. — Давайте посмотрим другие! — и резво убегает в другой конец зала. — У нас есть более лёгкие и аккуратные модели для девушки, — замечает консультант и вежливо кланяется, обращаясь к Чонгуку. — Есть винтажные модели... — Спасибо, но мы ищем подарок для её папы. Консультант понимающе кивает и, по всей видимости, сам дорисовывает в своём воображении конец фразы Чона: «Моего супруга». Мужчина не решается его остановить. Так проще, ведь обстоятельства, при которых у них завязалось такое общение, весьма подозрительные, и Чонгук не может их объяснить даже себе, как бы он ни пытался, а окружающим — и подавно. Он уже собирается последовать за девушкой, но неожиданно его взгляд цепляет сапфировый циферблат с кожаным ремешком — не точь-в-точь такие, как он дарил Тэхёну, но чрезвычайно похожие, такие же блестящие и сверкающие в холодном свете ламп, как и восемнадцать лет назад. — О, — к нему подбегает Хёна и сразу же замечает часы, указывает на них рукой, как будто она тоже их знает. — Прекрасный выбор, — к ним сразу же подбегает воодушевлённый консультант. — У нас эта модель очень популярна. Её скупают каждый год. — Вот как. У моего папы просто такая же. — Чудесно! Посмотрите? — Да, давайте. Чонгук смотрит на часы на руке девушки, и в его воспоминаниях острой болью всплывает смуглое запястье с почти такими же часами, а затем нежная улыбка, такая же, как сейчас у Хёны, и Тэхён благодарно целует его в губы, окольцовывая торс и прижимаясь так крепко, что мужчине удаётся услышать чужой стремительный стук сердца. Оно бьётся так живо, так сильно, заполняет голову долгожданной трепетной лаской, а руки находят своё место на спине любимого, не желая отпускать его от себя ни на шаг. — Что думаете? Хёна чертовски на него похожа. — Красивые. — Тогда мы их возьмём, — девушка обрадованно вертит рукой, проверяя, как часы выглядят с разных ракурсов. — Прекрасный выбор! Будете наносить гравировку? — консультант принимает часы обратно и проводит их к прилавку. — О, а можно? Тогда... Пусть будет «с любовью от котёнка»... — сообщает она и добавляет смущённо: — Он меня так в детстве называл, когда я была совсем маленькая. Чонгук замирает, а ладони в карманах начинают стремительно потеть от напряжения и нетерпения. Как только они выходят на улицу, он впервые дотрагивается до неё, почти невесомо, и чувствует странную теплоту в кончиках пальцев. — М? — она счастливо оборачивается. — Как зовут твоего отца? — А... Вас это интересует... Его зовут... — но она отвлекается на телефонный звонок и не успевает ответить мужчине, а Чонгук не может вернуться к этому вопросу, боясь показаться слишком навязчивым. Картина не складывается во что-то осмысленное. Запах Тэхёна — не редкость. Даже на работе Чон улавливает знакомые пряные нотки, да и консультант сказал, что модель часов популярная, и вряд ли за весь период её купили только он и Хёна. Она не может быть с ним связана, просто у мужчины от одиночества стремительно едет крыша, а никотин в лёгких отравляет сознание: до такого ему сейчас скверно, и, кажется, жар приливает к лицу. И пусть даже в какой-то из параллельных вселенных Хёна может быть дочерью его любимого омеги, Чонгук не хочет об этом знать. Он просто надеется, что жизнь парня, как и его, закончилась восемнадцать лет назад, а о счастье не могло идти и речи. Эгоистично и грешно, но больно до последней клеточки собственного тела. Он опять курит, стряхивает пепел на стол и впивается пальцами в кожу на голове. Судьба явно насмехается над ним, и её злые шутки сейчас поперёк горла. Он раскаялся много лет назад, но ей всё мало, она сводит его с ума, уничтожает своей жестокостью и точно не прощает, заставляет его мучиться и страдать: точно так же, как Тэхён тогда. Чонгук ведь не хотел, но не мог остановить поток ранящих его омегу слов. Даже сейчас Чон помнит это слишком хорошо. «Мне плевать. Делай, что хочешь. Можешь даже исчезнуть». И ведь исчез. Мужчине так и не удалось его найти в тот день, а грудную клетку рвало адской болью. Он самый большой глупец в мире, посмевший обойтись со своим любимым человеком так отвратительно, мерзко. Был уверен, что парень — лишь увлечение, но ошибся и поплатился скорбной бездной, заключившей его на восемнадцать лет в сырую ледяную камеру одиночества. И что же ему делать? Он слышит звонок, но не успевает достать телефон, мелодия обрывается. Ему звонит Хёна. Она никогда ему не звонила, только писала. Чон проверяет диалог, но тот совершенно пуст. И мужчина начинает ощущать странную смесь беспокойства и страха, сразу же набирает девушке, но звонок обрывается снова и снова, пока на третий раз по ту сторону не слышится тихий, но усталый голос Хёны. — Простите, дяденька! Я набрала вас по ошибке, — оправдывается она, а Чон понимает: девушка плакала. — Где ты? Что случилось? — мужчина слышит тревогу в своём хриплом голосе и уже поднимается в попытках найти ключи от машины. — Я дома... А вы? — она всё ещё пытается шутить, но Чонгук улавливает посторонние голоса на фоне. Девушка точно на улице, а не дома. — Я сейчас приеду. Назови адрес. — Я... — Прошу тебя. Звонок обрывается, но спустя целую вечность, длившуюся менее одной минуты, на телефон приходит сообщение от девушки с адресом, и Чонгук выбегает из дома в ту же секунду. Хёна плакала. Эти мысли крутятся в его голове с оглушительной, болезненной скоростью, врезаясь стрелами в сознание. Из-за кого? Из-за папы? Или её посмел обидеть кто-то другой? Чона трясёт от ярости, непонимания и лютого гнева. Никто не смеет поступать с ней так, ни одна живая душа в этом мире. Он обещает: сотрёт виновника в порошок, уничтожит, развеет пеплом по земле, лишь бы больше никто и никогда не смел даже думать о том, чтобы причинить ей боль. Он находит её на качелях в парке, и в тот же миг начинается дождь. — Что произошло? — мужчина раскрывает зонт и присаживается на колени перед девушкой. У неё красные глаза, искусанные губы, а волосы спутались и спадают лохматыми прядями с головы. По чёрной ткани зонта барабанят тяжёлые капли. — Хёна... Она поднимает на него глаза и шмыгает носом. — Я... Поссорилась с ним. Он не хочет отпускать меня к друзьям на следующих выходных... — И по её щеке скатываются несколько капель, опадают на юбку. Чонгук замирает, не зная, что сказать. Родитель девушки разжигает в нём ненависть за слёзы на юных щеках, но, может, он не знает всего? Что это за друзья? Можно ли им доверять? — Он меня не любит. — Не говори так, — мужчина отвечает низко, хрипло, желая коснуться, утешить, но не может себе позволить такой дерзости. — Он просто... — Волнуется? Опять? Я ведь не ребёнок уже. Он не может так поступать! Я... — и её глаза вновь наполняются слезами. — Не плачь, прошу тебя. Чонгук не знает, что ему делать. Он в такой ситуации впервые. Он не знает, как успокоить, и подсказать некому. — Поговори с ним ещё раз, позже. Обсуди условия, на которых он готов отпустить тебя. — Нет никаких условий... Ему всё ещё кажется, что мне три года, а не семнадцать... Все мои друзья живут свободно, без ограничений, а он! — Он боится потерять тебя. — Вы на его стороне? — девушка с подозрением смотрит на мужчину и обиженно хмурится. — Я на твоей стороне, — отвечает он, но ему, кажется, не верят. — Просто я его понимаю. Я тоже беспокоюсь о тебе. Идём домой. — Нет, я не пойду туда. — У тебя руки дрожат, ты замёрзла. — Неважно. Чонгук заглядывает девушке в глаза, изгоняя из своего сознания внезапно всплывшую картину Юнги с ножницами. — Тогда поехали ко мне. Я живу здесь недалеко. Хёна медлит, но соглашается, а в её глазах отчаяние, слишком сильно знакомое ему. Она готова на всё, лишь бы сейчас причинить такую же сильную боль своему папе, какую он причинил ей, но не представляет, что незнакомый Чону мужчина уже страдает от незнания, куда пропала его дочь.

***

Чонгук не спешит выходить из машины и задумчиво смотрит на девушку. — У тебя есть друзья, которые могли бы забрать тебя? Скинь им мой адрес. — А вы что, маньяк? — Хёна нервно шутит, но покорно отправляет адрес своей лучшей подруге. — Ой, вы курите? — девушка морщит нос и неуверенно проходит на кухню, замечая оставленную в пепельнице сигарету. — Редко, — мужчина проходит в свою спальню и достаёт из шкафа белую свободную майку и штаны, возвращается к девушке на кухню. — Если хочешь, можешь принять душ. Сменная одежда. Она новая, я недавно купил её. И на будущее, — Чон кладёт стопку на стул и подходит к плите. — Тебе не следует так легко соглашаться, когда тебя приглашают посторонние люди. — Но вы ведь сами позвали меня, — Хёна негодует. — К тому же... Я почему-то вам верю... Верю, что вы не причините мне вред. Мужчина замирает. Он чувствует то же самое. Он тоже доверяет ей, пуская её в своё сердце. — Странно, да? Я вас знаю всего ничего, а такое чувство... В общем, неважно, спасибо! — забирает стопку вещей и скрывается в ванной, а Чонгук в тишине заваривает чай, ощущая странную лёгкость от звука шелеста воды за стеной. — Мне казалось, что холостяцкие жилища выглядят не так, — Хёна садится за стол, убирая мокрые волосы за спину, и обхватывает ладонями кружку. С её плеч спадает просторная футболка, а штаны ей пришлось закатать, чтобы те не волочились по полу, но в целом его одежда на юной девушке выглядит не так плачевно, как он предполагал — по крайней мере, ткань сухая и тёплая. — Позвони отцу и скажи ему, что с тобой всё в порядке и ты скоро будешь дома. Хёна сразу же недовольно складывает руки на груди и немного съезжает по стулу. — Не хочу. — Если ты этого не сделаешь, вы опять поругаетесь, — Чонгук садится рядом. — Я отправлю сообщение... — Нет, позвони ему. — Ох, ладно, — она цокает и вскакивает. — Но только потому, что вы — хороший человек, — и уходит в другую комнату, чтобы побыть одной, а Чон выливает остывший чай в раковину. Он не успевает поставить кружку, как слышит хлопок двери и бодрый голос: — Чон, ты тут? Я пиво принёс... Чонгук спешит к Юнги. — Сейчас не время, давай в другой раз, — он становится перед другом, загораживая коридор своей квартиры, и не позволяет пройти внутрь. — Постой-ка, — Юнги напряжённо вглядывается вглубь квартиры и втягивает носом воздух. Чон знает наверняка: он улавливает приторный запах девушки, которая стоит в соседней комнате. Чонгук не понимает, как злость распространяется по венам, путает сознание и взрывается яростной агрессией. Он толкает друга в грудь, выпихивая его из квартиры, и закрывает за собой дверь, оставляя их в межквартирном коридоре. — Убирайся, — рычит он, загораживая собой вход. — Эй, уймись! — Юнги обиженно поправляет одежду и удаляется прочь. — Псих конченый. А Чонгук провожает его горячим взглядом. Какого чёрта он наделал? И ответ приходит к нему неожиданно быстро: он защищал её. Защищал то место, то убежище, в котором Хёна пытается найти утешение, пребывая в расстройстве чувств, защищал её как омегу, как что-то ценное, бережное и хрупкое. Проклятые инстинкты...

***

Тэхён тяжело вздыхает, проводя рукой по тёмным густым волосам, и закрывает лицо руками. Его дочери нет уже несколько часов, и он сходит с ума от волнения, а душу терзает беспокойство. Его малышка выросла слишком быстро, даже не дала ему времени свыкнуться и осознать, а сейчас требует считать её совсем взрослой, отпускать на вечеринки и позволять брать машину для прогулок. Тэхён сходит с ума каждую чёртову секунду и кусает губы в напряжении, пытаясь переварить всю ситуацию. Он напуган, сбит с толку и взволнован. Он не понимает, как быть дальше и что делать. Ему кажется, что Хёна отдаляется от него, не видит в нём авторитета, не хочет соглашаться с ним, спорит и бунтует каждый раз. Ведёт себя в точности как он... Человек, которого Тэхён в юности любил до беспамятства, но ведь оно и понятно: она — его родная дочь. Сходства слишком очевидны: его же глаза, его же губы, характер — всё его. Даже некоторые фразы, которые случайно вырываются из её уст, и запах... Он начинает меняться, кажется, перебивается терпкими нотками — такими же, как и восемнадцать лет назад. Дочь начинает пахнуть так же, как он. И Тэхён не знает, что с этим делать. Он устал и запутался, он потерян и смущён. Он скучает безумно. Ему слишком тяжело справляться с дочерью-подростком. Он не понимает, как. Омега встаёт, чтобы поставить чайник, но улавливает за окном знакомую фигуру и отъезжающий чёрный мерседес, а чайник с оглушительным стуком падает на плиту. Этого ему ещё не хватало. — Я дома, — звонко кричит Хёна, стягивая обувь, и не сразу замечает тёмный силуэт родителя в проходе. — Кто тебя подвёз? — Пап, не начинай, а? Это мой друг, — она закатывает глаза и стягивает куртку со своих плеч. — Я знаю всех твоих друзей, и у них нет мерседеса. Кто это? — Тэхён чувствует, что не выдержит ещё одной ссоры, но беспокойство за дочь его пересиливает. — Мы недавно познакомились, — девушка пожимает плечами и уходит в комнату, а мужчина следует за ней. — Хёна. — Ну что?! — Это его? — Тэхён кивает на куртку, а руки на груди готовы завязаться в узел. Девушка с раздражением бросает телефон на кровать. — Да... Мужчине думается худшее, а страх пленяет его сердце. Он не ожидал, что столкнётся с этим когда-либо, и столкнётся вообще. — Сколько ему? — Паап, — Хёна с раздражением бросает куртку незнакомого мужчины на кровать и копирует родительскую позу. — Мне в школе сказали, что тебя забрал какой-то мужчина. Это был он? Девушка кусает губу и отворачивается. — Хёна. — Да! И что? — И что? — Тэхён в недоумении и ужасе. — Он взрослый мужчина! Я запрещаю тебе видеться с ним. — Ты не можешь этого делать! Он единственный, кто понимает меня! — Ты всего лишь ребёнок! Глаза девушки наполняются слезами, и она спешно и гневно их вытирает. — Я буду с ним общаться! Ты мне не запретишь! — Я... — но Тэхён не успевает закончить: на телефон девушки поступает звонок, и мужчина реагирует быстрее, получая возмущённый крик Хёны. — Не смей больше приближаться к моей дочери. Я заявлю на тебя в полицию, ты меня понял? — Тэхён? — хриплый голос на другом конце хочется не узнать, стереть его из собственной памяти, но у судьбы отвратительные шутки. Ему отвечает человек, которого Тэхён пытался забыть целых восемнадцать лет. — Я не знал, что она твоя дочь. Я сейчас приеду. — Не смей. Оставь нас в покое. — Папа? Что происходит? — Тэхён, она... — но омега сбрасывает вызова и отправляет своё прошлое в чёрный список дочери, а грудь рвёт на куски. — Папа! — Оставь меня, Хёна. И тебе запрещено пересекаться с ним, — Тэхён уходит в ванную, соскальзывает по двери на плитку и закрывает лицо ладонями. Он не хочет винить свою малышку, но она привела этот кошмар обратно в их семью. Зачем? Что же ему теперь делать? Чонгук уже догадался, он не глупец, сложит восемнадцать и семнадцать лет и поймёт, что Хёна от него. Боже... За что ему всё это? Как теперь объяснить это дочери? Стоит ли вообще? И теперь всё до безумия очевидно: знакомый до боли запах на одежде, часы, почти такие же, как подарок на годовщину, и странное приподнятое настроение дочери. — Пап! Объясни мне, что происходит? Тэхён не может. Не знает, что сказать, а сердце заходится в бешеном стуке, рвётся к мужчине, который ранил его глубоко, но просит его прямо сейчас, желает обнять, желает полюбить вновь, воссоединиться, забыть и простить, ведь прошло много лет, их общей дочери уже семнадцать, и самое время забыть обиды, но он не может, не в состоянии. Больно. Слишком. А рана кровоточит вновь.

***

Чонгук выпивает четвёртую чашку эспрессо и трёт красные глаза. Он не спал целую ночь и десять раз садился в машину, чтобы приехать к Тэхёну. Чёрт. К Тэхёну, которого он не видел грёбаные восемнадцать лет, которого он любил до беспамятства, но так и не смог отпустить. И сейчас мужчина знал, где его омега, и мало того — его родная дочь там же. Он в этом не сомневался ни секунды. Хёна, милая, очаровательная девушка — его. У неё его глаза, губы, скулы, характер, и кожанка на её плечах — всё его, но запах — Тэхёна. Тэхён. Это имя обжигает сильнее ледяной горечи. Он скрыл его малышку и скрывал все эти восемнадцать лет. Он ни черта не сказал, уехал, лишил его дочери, забрал его семью, обрёк его на одиночество. И теперь он отберёт её у него. Нет... Нет. Он не может. Это слишком жестоко. Тэхён поступил так с ним, по его вине. Он слишком сильно обидел своего любимого человека, разбил его сердце. И у него появился шанс искупить свою вину. Хотя бы перед дочерью: за то, что не был рядом с ней каждый день из семнадцати лет. — Не сдохни, — хрипло бросает ему Юнги и протягивает бутылку с водой. — Мин, прости, чёрт... — Чон кашляет, жадно выпивая жидкость и сминая пластик в руках. — На меня что-то нашло в тот день. Я... И я... — Слова путаются в голове, а в сознании крутится одна и та же фраза, бесконечно повторяясь: «она — моя дочь». — Ты обезумел, я так и понял, — незаинтересованно отвечает мужчина. — Нет... Просто она была там, и... — стоит ли ему вообще говорить об этом? — Ты не забыл, что она подросток? — Чёрт, — Чонгук хрипло стонет. — Она... — Но язык не поворачивается сказать ни слова. Юнги отъезжает на кресле и с грустью смотрит на Чона. — А... Теперь понятно... Тебе лучше отдохнуть. Выглядишь так, будто хочешь убить половину планеты, а я сижу к тебе ближе всего. И Чонгук откидывается на спинку кресла, не подавляя стон боли, но сразу же вскакивает, замечая входящий вызов на телефоне. — Хёна? — У меня есть пара минут! Я отвоевала у папы телефон, пока он в душе. Что произошло вчера? Вы... знакомы? — Мы... да, были когда-то давно. Ты можешь попросить папу позвонить мне? — Не думаю. Он запретил мне говорить о вас. Вы его чем-то обидели? — Попроси его встретиться со мной, — Чонгук игнорирует вопрос. — Не получи... Хотя... Я знаю! Встречаемся сегодня в семь часов в том кафе, до связи!

***

Чонгук никогда не испытывал такого сильного напряжения и волнения. Он каждую секунду поправляет одежду, проверяет телефон, закрывает глаза и пытается взбодриться. Без пяти семь, и совсем скоро он увидит его, омегу, которого не смог забыть так долго. Каким же он стал? Оставили ли годы на его лице отпечаток, или время обошлось с ним деликатно? Может, он стал ещё красивее, выше, спокойнее. Голос его изменился точно, стал немного грубее, увереннее, строже, но мягкость не пропала, обрела форму скрытую, почти неощутимую. Он ведь — родитель. Кажется, для него свойственны такие перемены, но нервозность не исчезает, сковывает тело по рукам и ногам. Он боится и жаждет увидеть его. Слишком сильно. Что же он сделает? — Это предательство, Хёна, — девушка не даёт папе развернуться и уйти прочь и ведёт его к столу, за которым, обомлев, сидит Чонгук. Хочется прижать его к себе, обнять и никогда не отпускать, а ещё целовать худое, но такое же красивое, как и раньше, лицо. Просто коснуться его, проверить, не воображение ли? На Тэхёне бежевое пальто, безупречно сидящее по фигуре, широкие плечи, тонкая талия и холодное выражение лица, но Чонгук не может отвести взгляд. Он помнил его не таким красивым, более юным, почти костлявым, но нежным и ласковым, а не мрачным и спокойным. Но, чёрт побери, каким же невероятным мужчиной он стал. Чонгук стыдливо влюбляется вновь в эту уверенность и непоколебимость, а ещё едва заметную щетину на подбородке. — Я принесу вам выпить, не начинайте без меня, мне тоже интересно, — она заставляет родителя сесть за стол напротив Чонгука, и убегает к прилавку. — Тэхён, — Чон неосознанно тянется к чужой руке, лежащей на столе, и успевает захватить её в две своих, трепетно прижать к губам. Боже... Какая же она теплая, кожа совсем немного грубая, но такая живая, ощутимая, желанная. — Котёнок. — Нет, не смей, — омега моментально выдёргивает руку, а его взгляд заполняется ненавистью. — Давай кое-что проясним. Мы с тобой расстались восемнадцать лет назад, и то, что мы сейчас встретились, — ошибка. Я не жду тебя с распростёртыми объятиями обратно. Хёна — моя дочь. Только моя. — Ты не можешь забирать её у меня, — слова омеги вонзаются ножами в самое сердце, и оно кровоточит. Он сегодня определённо напьётся. — Она не от тебя. — Ты лжёшь. Она — наша с тобой копия. — Нет, — Тэхён непреклонен, бросая взгляд в сторону дочери и понижая голос. — Вот что сейчас будет: мы выпьем кофе и разойдёмся с обещанием больше никогда не встречаться. — Не смей так поступать, — Чонгук переходит в наступление, яд отравляет его слишком быстро. — Разве не этого ты хотел восемнадцать лет назад? — и омега тяжело вздыхает. — Всё в прошлом, пойми. У нас своя жизнь. У тебя — своя. Нельзя свалиться как снег на голову и сказать, что ты всё осознал. — Тэхён… — Ну что, рассказывайте! — Хёна возвращается с тремя напитками и поочерёдно ставит их перед мужчинами. — Только не говорите, что вы уже всё обсудили... — Нет, милая, — Тэхён нежно улыбается девушке, а Чонгук пропускает удар. Его омега не утратил эту ласковость, но теперь она ему не предназначена и не будет. — У нас с Чонгуком был роман очень давно, но наша интрижка закончилась, когда я встретил твоего отца. — Тэхён, — мужчина хрипит, привлекая к себе спокойное внимание красивого лица. — Если хочешь, можешь продолжать с ним общаться, так уж и быть, но на этом всё, — он поворачивается к Чону. — И мы с тобой видеться не обязаны. У меня к тебе ничего не осталось. Больно. Отвратительно мерзко на душе, и облегчает этот класс только тонкая плёнка лжи в чужих радужках. У Тэхёна осталось и много, Чон это чувствует всем своим нутром и видит, что его возлюбленный готов рассыпаться на части, как и он. Вот только дочь не даёт этого сделать. — Стой, пап, — Хёна не позволяет папе подняться и неловко теребит пальцами стаканчик. — Тут такое дело... В общем... Я разбила твою машину, прости. — Что? — Тэхён замирает. — Твоя дочь, — Чонгук специально выделяет «твоя», — врезалась в меня. И я удивлён, что ты говоришь об этом только сейчас, — он обращается к девушке. — Как-то не было времени... — Стоп, — Тэхён складывает руки на груди и сверлит взглядом альфу. — Как ты посмел? — Я? — Пап, это моя вина... — С тобой мы дома разберёмся. — И дяденька, кстати, оплатил ремонт. — Что? — Тэхен недоумевает всё больше. — Сколько я должен тебе? — Нисколько. — Чон, я серьёзно. — Ты знаешь, что мне нужно, — и мужчина поднимается, чувствуя, что взорвётся прямо сейчас. Он не смотрит на Тэхёна и покидает кафе, ощущая мерзкую рану в своей холодной душе, но, может, не всё ещё потеряно? — Стойте, — его нагоняет Хёна почти возле машины, тяжело дышит и смотрит с каким-то невинным любопытством. — Я... То, что у вас было, это ведь в прошлом, да? То есть я хочу сказать, что... Мы ведь всё равно друзья? Вы мне очень нравитесь. Но если вы решите отдалиться, потому что я дочь вашей неудавшейся любви, я всё пойму, честно. Чонгук не осознаёт до конца свой поступок, но притягивает девушку к себе и крепко обнимает, зарываясь носом в её, без сомнения, пахнущие мёдом, длинные волосы под ледяной и суровый взгляд её родителя.

***

— Что ты здесь делаешь? — холодно спрашивает Тэхён, стягивая пальто со своих плеч и вешая его в шкаф. После трудного рабочего дня он не ожидал увидеть бывшего в собственной квартире с расслабленным, но спокойным и уверенным видом. — Хёна попросила помочь ей заменить масло. — Я и сам могу помочь ей сделать это, — Тэхён чувствует лёгкий укол обиды. — Ты вечно занят. — Не смей винить меня, — Тэхён подходит и толкает мужчину в грудь, но тот выглядит слишком спокойным и долго смотрит куда-то вниз, кажется, на губы. — Тэхён, нам необязательно быть врагами, — Чон понижает голос до шёпота, слегка подаётся вперёд и выдыхает горячий воздух. — Я не прошу у тебя восстановить отношения... Просто... Давай попробуем нормально общаться ради неё... Тэхён смотрит на мужчину с вызовом. Восемнадцать лет назад он был ниже Чонгука почти на целую голову, а сейчас они одного роста, но ощущения неуверенности и спутанности никуда не делись. Тело всё ещё помнит его, его тянет к нему, и каким бы он сильным ни пытался казаться, этого человека ему никогда не удастся обмануть. Горячие пальцы трепетно ложатся на талию. Ткань рубашки пропускает их горячность, а кожа принимает его долгожданно и желанно. Кончик чужого носа ласково утыкается в шею, и Тэхён слышит, как Чонгук жадно вдыхает его запах. Сердце бьётся часто, гулко. Ким запрокидывает голову назад и молча просит прижать его ближе, пленить его вновь, как тогда, а собственная уязвимость раздражает подобной открытостью. Как же он слаб, раз спустя восемнадцать лет выдержки отдался ему так просто, готовый забыть всё на свете. — Позволь мне защитить тебя, — шёпотом просит Чон, проникая голосом в кровь и разжигая некогда закопанные под сырой землёй чувства. — Быть рядом. — И Тэхён сам тянется к чужим губам, но с яростью отталкивает мужчину от себя, не понимая происходящего до конца. — Ещё раз так сделаешь, и не сможешь даже увидеть Хёну, — ненависть сжигает в нём всю теплоту, распространившуюся в сердце, уничтожает её напрочь. — Прости, — Чонгук покидает квартиру в смятении, оставляя Тэхёна проклинать всё на свете. Омега рассчитывает, что мужчина больше не объявится, но его надежды беспочвенны. Чон заходит к ним чуть ли не каждый день и не так часто попадает в моменты, когда Хёна дома. — Ты решил здесь прописаться? — Тэхён запускает в рот салат из водорослей, сидя за столом на кухне, и хмуро смотрит на своего гостя. — Давай поговорим, — Чонгук садится напротив и наливает себе чай под осуждающий взгляд Тэхёна. — Я устал и не в настроении. И раз уж ты так часто подчищаешь наш холодильник, будь так добр покупать продукты, — Тэхён подпирает висок кулаком и возобновляет видео на своём телефоне, всем своим видом показывая, что присутствие мужчины его ничуть не задевает и не трогает. Он — только призрак. — Ты стал таким красивым, — выдыхает Чон, не сводя с него глаз. Тэхёну кажется, что его бывший тронулся умом: омега только что отработал десять часов, ещё час простоял в пробке, на голове у него гнездо, а под глазами два больших мешка. Этот чудик точно псих, раз считает его сейчас красивым. Ещё и «таким». — У тебя щетина здесь, ты в курсе? Тэхён отбрасывает от себя чужую руку, коснувшуюся его щеки, и старается игнорировать разряд электрического тока по телу. — Оставь меня в покое, ненормальный. — Наша дочь... Нам нужно рассказать ей правду. — Нам? — Тэхёну приходится остановить видео. — Она росла без отца семнадцать лет, и сейчас ты хочешь внезапно огорошить её? Подумай о ней, о её будущем. Не уверен, что она сможет принять это. Чонгук опускает лицо в ладони, собирая себя по кусочкам. — Я устал. Хёна будет гулять ещё час, уходи. — Покажи мне её фотографии, — Чонгук поднимает голову и умоляюще смотрит на омегу. Тот молча поднимается и скрывается в комнате, возвращаясь с тяжёлым альбомом. — Здесь ей годик. Мы часто переезжали, поэтому часть фотографий не сохранилась, — Тэхен убирает телефон в сторону и внимательно наблюдает за мужчиной: его спокойным и усталым лицом, грубыми пальцами, скользящими по глянцевой бумаге, и дрожащими плечами. Словно Чон не совсем может контролировать себя, предаваясь опасным воспоминаниям. — А здесь я купил ей велосипед, она покаталась на нём один день и забросила.... Впервые пошла в школу... На дне рождения с подружками... Кожанка... Она увидела её в магазине и влюбилась. А этот парень ухаживал за ней в средней школе, но я его спугнул, — Тэхён горько смеётся. — Я... Испугался, что она может наделать ошибок, и... Чонгук поднимает взгляд на омегу. В глубине чёрных глаз — безумная тоска, боль, вина и вселенское раскаяние, утраченное время, муки совести и безнадёжное стремление что-то вернуть. Мужчина откладывает альбом в сторону и зарывается руками в чёрные волосы. — У тебя седина здесь, ты в курсе? — Тэхён передразнивает мужчину, захватывая белую прядку на чужих волосах, но Чонгук ловко перехватывает его руку и прижимает её к своим губам, отводя взгляд в сторону. И омега замечает в чужих глазах скопление влаги. Они стремительно краснеют. — Прости меня, Тэхён, прости, — он прячет взгляд в пойманной руке, пытается взять себя в руки, но бессмысленно. — Я конченый ублюдок, прости меня, умоляю, прости. То, что я сказал тебе тогда... — Ты сказал мне исчезнуть, — Тэхён говорит сипло, тихо, почти шепчет, отворачиваясь. Его голос дрожит. — Сказал, что я делаю только хуже... Ты хоть понимаешь, каково мне было услышать это от тебя? От единственного человека, который принимал меня со всеми недостатками, а оказалось, что это всё было ложью. — Нет, Тэхён, нет. Омега выдёргивает руку из чужого захвата. — Я узнал о беременности спустя две недели, но я не мог рассказать тебе. Мне было слишком больно вспоминать о тебе. И я, — мужчина снимает со своей руки часы, которые носил столько лет с гравировкой их даты встречи, — не знаю, почему не выкинул их. Боялся, что пожалею, но сейчас они мне не нужны. Кажется, я отпустил эту ситуацию. — Он протягивает часы Чонгуку, вкладывая их в его ладонь. — Тэхён, не делай этого, прошу тебя. — Я ничего не делаю. Всё сделал ты восемнадцать лет назад. Твои слова ударили по мне слишком сильно, но я не хочу дальше волочить эту ненависть. Я прощаю тебя. От тебя у меня самое драгоценное, что я когда-либо имел. Моё сокровище, моя Хёна. Если бы не она, я бы точно сломался, но всё это время только она, моя дочь, помогала мне подниматься на ноги каждый раз. Я безумно люблю её. И вы всё ещё можете продолжать общаться. Она тянется к тебе. Она чувствует вашу связь, но вряд ли я когда-либо смогу признаться в том, что ты её родной отец. Я боюсь за её будущее, понимаешь? Она не поймёт, почему мы с тобой не стали полноценной семьёй. И давай закроем эту тему раз и навсегда. Между нами всё кончено, нет чувств и любви. Мы давние знакомые, которые встретились спустя столько лет. — Тебе... — Чонгук набирает в грудь воздух, судорожно шмыгает носом, а голос отказывается повиноваться ему, звучит надломленно и треснуто. — Было так же больно? — И переходит в хрип. — Да, так же. Но это не месть тебе. Я хочу, чтобы ты не строил ложных надежд, как я тогда, наивно полагая, что был тебе нужен. — Ты был нужен. Я любил тебя, я люблю и сейчас. — Хватит, прошу тебя. Мы уже не подростки. Мы не можем думать только о себе. Чонгук проводит рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Я могу взять её фотографию? — Да. — Спокойной ночи, Тэхён. — Спокойной.

***

Чонгук сидит за рабочим столом в офисе, а душе у него паршиво как никогда. Он и не рассчитывал однажды встретить любовь всей своей жизни вновь, но очень редко, в дни особо печальные, по-розовому фантазировал о тёплых объятиях, слезах счастья и неделях примирения. Реальность оказалась жестокой и суровой, разбив золотое зеркало в мелкие осколки. Тэхён прав: произошедшее — вина Чона, и иначе быть не могло. Он не защитил своего омегу, и неважно, что защищать надо было и от себя в том числе. Тэхён просто не мог поступить по-другому. Он страдал, сильно, а Чон, будучи абсолютным глупцом, даже не догадывался об этом. И сейчас немыслимая наглость требовать от омеги счастливой семьи, ведь именно Чонгук её и разрушил, не дав им даже шанса. Ему остаётся только искупать свой грех целую вечность, лелеять надежду, увидеть, как Хёна вырастет, станет взрослой женщиной, заведёт семью, и, может, ему даже удастся увидеть её детей. Может, в таком далёком будущем у них появится ещё один шанс — пусть крохотный, даже мимолётный, последний, но всё же шанс. Такой желанный и бесконечно необходимый ему прямо сейчас. — Так. Друг, ты поаккуратнее. Все знают, что ты холост, — мимо его стола проходит Юнги и активно кивает в сторону небольшой фотографии, которую мужчина взял из дома Тэхёна. На ней маленькая девчушка с чёрными большими глазами на розовом трёхколёсном велосипеде. Чонгук спешно прячет фотографию во внутренний карман пиджака и хмуро смотрит в монитор. Юнги прав: держать на столе фотографию маленькой девочки, когда, по мнению офиса, нет ни детей, ни пары, подозрительно, а рассказывать обо всём он ещё не готов, даже своему близкому другу. Слишком больно произносить это вслух.

***

— Я бы спросил, какого чёрта ты здесь делаешь, но знаю, кто тебя пригласил. Чонгук следует за взглядом Тэхёна и находит юную девушку в окружении своих друзей. Она смеётся и обворожительно общается в компании таких же ребят, как и она. Они все одеты в красивые фиолетовые костюмы, стоят перед школьной сценой и ждут своего выхода, но внезапно Хёна замечает их в толпе и начинает активно и счастливо махать, поднимаясь на носочки. Её лицо светится счастьем, а улыбка такая же яркая, такая же нежная, как у Тэхёна. — Она машет тебе, — подсказывает омега, и Чон неловко поднимает руку, отвечая на радостный жест приветствия. Хёна отворачивается и заливисто смеётся, но Чон не может слышать её смеха так далеко, хотя он прекрасно помнит, как тот звучит. — Она улыбается так же, как и ты, — тихо сообщает мужчина, опуская руку, а Тэхён качает головой. — Думаешь? Я уверен, что у неё нет ничего моего. Всё твоё: взрывной характер, наглость, уверенность и... — Тэхён запинается. — Неважно. — Твой запах изменился, — Чон поворачивается к омеге и понижает голос, а Ким начинает сердиться, пытаясь подавить своё смущение. — Давай не будем обсуждать что-то личное здесь, — успокаивается он, утихая бездонным морем. — Такое иногда случается после беременности, как мне объяснили врачи. — Он отворачивается, кусая губы. — Смотри выступление дочери и прекрати донимать меня. Мужчина тяжело вздыхает, отворачиваясь. Его омеге не идёт колючесть. — У тебя был кто-то после меня? — интересуется он, но не решается посмотреть на Тэхёна. — А ты как думаешь? — Ким начинает злиться. — Мне было не до этого!.. — И добавляет тише: — А у тебя? — Я пытался, но не смог. — Знаешь, это греет моё самолюбие, — Тэхён хмыкает. Чонгук хочет взять мужчину за руку, но тот сложил их на груди, как будто прочитав чужие мысли, и не желая допускать подобного рвения. — Кто это рядом с ней? — он замечает, как его родную дочь крепко обнимает какой-то парень, прижимает к груди и ласково треплет по волосам, и чувствует в себе нарастающую ярость. Какой-то незнакомец смеет трогать её и вести себя так непринуждённо, открыто, как будто в этом нет никакого ужасного преступления, за которое Чонгук готов растерзать наглеца, а Тэхён выглядит слишком спокойным для подобного. Ярость в крови повышает температуру в теле, и мужчина начинает движение к группе ребят, отказываясь от ответственности за последствия. — Тормози, — омега хватает его за руку, предотвращая самое худшее. — И выключи свой режим берсерка. Это её друг. Они знакомы с младшей школы. Он ей как брат. — Прости. Я... — Я понимаю, — омега пожимает плечами. — Сам был таким же. В зале гаснет свет, и на сцену друг за дружкой выбегают Хёна и её друзья, а Чон не может перестать думать только об одном: там сейчас выступает его малышка, его чудо, его сокровище, и сияет ярче всех с такой же трепетной улыбкой, озорством и некой детской наивностью. Он незаметно подходит ближе к своему омеге, берёт его за плечи, не получая в ответ недовольства или злости, и в темноте зрительских мест мягко целует его в изгиб шеи, тихо шепчет: — Спасибо тебе за неё. И даже сквозь оглушительную музыку Чон уверен: его прекрасно услышали. Не ответили, но приняли и промолчали. — Что это за красавец мужчина с твоим папой? — после выступления Хёна подбегает к ним с подружкой, а подружка — сама тактичность. Чонгук бросает взгляд в сторону Тэхёна, совершенно не подозрительный. — Хваджи, перестань, — Хёна смущённо смеётся, пытаясь скинуть руки девушки на своих плечах. — О, или это, — Хваджи округляет глаза и приставляет ладонь к уху подруги, но голос совсем не понижает. — Тот богатенький дяденька, в которого ты врезалась?! — Прекрати, бестолковая... — Хёна стыдливо опускает голову, выпутывается из рук подруги и подбегает к своему папе, обнимая его за талию и прижимаясь к его груди. — Ты прекрасно выступила, — мягко сообщает Чон, любуясь девушкой в руках папы. Созерцание подобной картины кажется мужчине самым прекрасным, самым утешительным и бесконечно желанным. Его семья рядом с ним, его тело зовёт на защиту самого дорогого, что сейчас у него есть. — Спасибо, — Хёна нежно улыбается. — И простите за неё. — Она кивает в сторону хихикающей подруги. — Хваджи немного не в себе. Чон не отвечает, но улыбается счастливой девушке.

***

Поздно вечером мужчина привычно поднимается в квартиру Тэхена с большими сумками в руках и открывает незапертую дверь, проходит внутрь. В квартире тихо, бесшумно, темно, только свет горит на кухне, и в нос врезается резкий никотиновый запах. — Чёрт... Напугал. Я думал, что Хёна пришла, — Тэхён поднимает уроненную в пепельницу сигарету и делает затяжку. Он стоит спокойный, в белой растянутой футболке и серых свободных штанах. К потолку поднимается витиеватый дым, а Чон хмуро ставит сумки на стол. — Это продукты? Спасибо... Я шутил тогда. — Хёна не дома? — Она у подруги, — омега пожимает плечами и бросает быстрый взгляд на часы. — Скоро вернётся. — Она не знает, что куришь? — Я делаю это редко, поэтому она не догадывается, — Тэхен выпускает дым, задумчиво глядя в потолок. — И ты разве не помнишь? Это ты меня научил. — Ага... — мужчина начинает разбирать, выгружать продукты на стол. — А потом меня чуть не убили твои родители, когда узнали. Омега хрипло смеётся, слегка склоняя голову. — Как и я чуть не убил Хёну, когда нашёл у неё пачку. — Что? — альфа замирает, напрягаясь. — Не волнуйся, она не собиралась пробовать, просто прятала сигареты своей подруги от родителей. Я ей предлагал, но она отказалась. — Наша дочь более благоразумна, чем мы, — задумчиво произносит мужчина. — Это точно... Ты всё ещё куришь? — Пытаюсь бросить. — Удачи, — и делает очередную затяжку. — Закрывай входную дверь, — строго сообщает Чон, указывая ладонью на коридор. — Иначе я перееду к вам. — Ого. Без пяти минут в нашей жизни, и уже угрозами кидаешься. Я могу защитить себя и свою дочь. — Ты — омега. — Я мужчина в первую очередь. А то, что я поддаюсь этой звериной слабости, — Тэхён запрыгивает на подоконник и утыкается затылком в косяк, — не значит, что я не могу постоять за свою семью. — Предосторожность не помешает. Тэхён лениво склоняет голову и скользит взглядом по чужому сильному силуэту, цепляя глубокие чёрные глаза. — Хёна рассказала, что была у тебя, когда мы с ней поссорились. И её кое-что напугало, но, раз она не знает, что ты — её отец, она не поняла, что это было. Чонгук хмурится, вспоминая животную ярость в своём теле и желание разорвать лучшего друга в клочья. — Ты её защитил, потому что чувствовал в ней свою родную кровь, подсознательно понимал, что она — твоя дочь. — К чему ты клонишь? — Я боюсь... Она ведь чувствует то же самое. Она может спутать это чувство с симпатией, понимаешь? — Тэхён понижает голос, словно говорит о чём-то постыдном. — Ей семнадцать. В таком возрасте подростки чаще влюбляются. — О чём ты говоришь? Она не может... Я ведь не спутал. — мужчина старается отогнать кошмарные мысли из головы. — Ты взрослее, поэтому смог понять природу этих чувств. А она ещё юна, поэтому прошу тебя, будь осторожен. Я не хочу, чтобы моя дочь потом винила себя за неправильные чувства. — Я тебя понял. — Вот и славно. — Постарайся избавиться от этой привычки, — Чонгук смотрит на сигарету испепеляющим взглядом. — Когда в твою жизнь вламываются обломки прошлого, не так просто избавиться от этой привычки. — Я — обломок? — Чон подходит ближе. — Ага, — Тэхён легко соглашается, выпуская дым изо рта, но мужчина отбирает у него сигарету и подносит к собственным губам. — Помнишь, как мы скуривали одну на двоих, а потом целовались до беспамятства? — Чонгук возвращает омеге сигарету, опираясь руками на подоконник, а Тэхён горько смеётся, предаваясь воспоминаниям. — О да. Это было отвратительно. — Нам нравилось. — Нам нравилась всякая хрень. Например, трахаться на старом матрасе на твоём чердаке, пока вся твоя семья была дома. — И потом спускаться к ним с таким видом, как будто мы книги читали, — подхватывает Чон, зависая на морщинках в чужих сияющих уставших глазах. — Чёрт... Я надеюсь, что Хёну мы зачали не на нём. После такого я не смогу в глаза ей смотреть. — Точно не на нём, — мужчина убеждён. Он подаётся вперёд, судорожно выдыхает никотиновый запах, в груди расцветает приятное чувство. Неуверенность сковывает всё его тело, но губы притягивают его, и желание подавить он не в силах. Наверное, они такие же мягкие, как и восемнадцать лет назад, чужие, может, уже не такие приторные, но определённо необходимые ему прямо сейчас. — Ты поцелуешь меня? — хрипло спрашивает Тэхён, не отрывая взгляда от его губ и сжимая сигарету между пальцами. — Да. — Тогда жди, что я ударю тебе по морде после этого. — Я готов, — но дверь, оглушительно хлопая, ломает их планы, и Тэхён не успевает сообразить, что только что вернулась их дочь. Чонгук оказывается ловчее и проворнее, отбирая сигарету из чужих пальцев в самый последний момент. — Фу... Вы что тут устроили? Наркокартель? Дяденька Чон, это ни в какие ворота, — она подлетает к окну и открывает форточку на проветривание. — Кошмар какой. — И ловко отбирает сигарету из рук мужчины, бросает её в пепельницу. — Ай-ай-ай, дяденька Чон. Как не стыдно, — Тэхён подхватывает, сдерживая игривый смех, и получает от Чонгука суровый взгляд.

***

Чонгук паркуется перед высотным зданием и проверяет адрес, который ему прислала Хёна. Если верить её сообщению, то Тэхён работает на седьмом этаже и уже задерживается на два часа. Она передала, что так бывает часто: и её папа после таких дней еле волочит ноги, а сегодня он решил ехать не на машине по какой-то причине, и Чон взял всё в свои руки. Он не знает, какой нагоняй может получить за самодеятельность, но беспокойство за омегу намного выше любого негодования на этот счёт. — Мужчина, здесь нельзя парковаться, — Чонгук не успевает понять, когда Тэхён вышел из здания, и сейчас, потягивая сок из трубочки, просовывается в окно пассажирского сиденья и смотрит как-то странно, задумчиво. — Что ты здесь делаешь? Хёна где-то поблизости? — Нет, она дома. Я приехал за тобой. Садись, — Чон убирает телефон в карман. — За мной? С чего это? — Она сказала, что ты сильно устаёшь. — Я в порядке. — Не упрямься. — Я не окажусь с тобой в замкнутом пространстве опять. Даже не рассчитывай. Ты пристаёшь, а я — серьезный отец-одиночка. — Я обещаю, что не буду. И если ты не сядешь в машину, я тебя в неё затолкаю. — Рискни. Чонгук делает глубокий вдох и выходит из машины. Тэхён скучающе опирается на дверь, как будто чего-то ждёт. Но что-то резко меняется, как только мужчина устраивает руку на его талии. Омега корчится, хватаясь за живот, и в нос ударяет сладкий, приятный, желанный запах. — Чёрт, только не это. Не прикасайся, — Тэхён отбивает руку мужчины и начинает дышать тяжело и часто, но в ту же секунду прижимается к нему всем телом, зарываясь носом в воротник его пальто и впиваясь руками в ткань. — Чёртова природа. — Ты... — мужчина старается держать сознанием ясным, но перед глазами всё расплывается. — Не принял таблетки сегодня? — Я забыл. Мужчина прижимает к себе омегу, чувствует его дрожь и жаждет только одного — подчинить себе, впиться в нежную кожу зубами и испробовать желанное тело. — Не смей, — слова даются Тэхёну с трудом. — Не смей вестись на это. Мы пожалеем. — Я посажу тебя в машину, мы доедем до ближайшей аптеки, и я отвезу тебя домой. — Ты не сможешь, — омега касается губами его шеи, и всё тело пробирает насквозь. Если он помедлит ещё немного, то неизбежное точно случится. Чонгук собирает всю свою волю в кулак и усаживает своего омегу на сиденье, обходит машину и устраивается на водительском кресле. — Дай руку, — Тэхён начинает хныкать и извиваться. — Иначе я сойду с ума. Мужчина протягивает ему руку, а тот трепетно её сжимает, совсем немного успокаиваясь. — Как же я это ненавижу, — выдыхает он, жмуря глаза и изнывая от постыдного желания. — И как же я хочу тебя прямо сейчас. Чонгук всецело разделяет это намерение, но не может сорваться, иначе Тэхён его точно никогда не простит. Он останавливается перед аптекой, ловко отстёгивает ремень и смотрит на мужчину, крепко сжимая его руку. — Я скоро вернусь. — Господи... Иди уже и купи мне эти проклятые таблетки или трахни меня... Чонгук, всем своим нутром желая выбрать второе, покорно выходит из машины и возвращается спустя пару минут, протягивая Киму бутылку воды и пачку таблеток. — Сказали выпить две, и если не поможет спустя два часа, то ещё одну, а не десять сразу, — Чон, видя, как Тэхён пытается отравиться, отбирает у него все капсулы, оставляя ему только две. — У тебя дочь, ты забыл? — Тебе легко говорить, — сообщает Тэхён, выбрасывая пустую пластиковую бутылку в урну через открытое окно машины. — Твой зад не истекает водопадом. — Я отвезу тебя домой. — Стой, — омега жмурит глаза, перебирая в пальцах воротник своего пальто. — Здесь... Так пахнет тобой... — Он вдыхает полной грудью, жадно хватая ртом аромат в машине. А Чон решает почитать инструкцию таблеток. Оказывают эффект снотворного. Замечательно. — Мне этого не хватало. И совсем немного слабоумия. — Они не помогают. Дай ещё одну. Чонгук прячет таблетки во внутренний карман. — Ты оглох, ау?.. Тэхён судорожно вздыхает, его тело продолжает дрожать, а чужая рука впивается ногтями в кожу, и Чонгуку кажется, что это к лучшему: боль немного отрезвляет. Столько лет воздержания, и эта пытка — самая жестокая. — В принципе, ты мне и не нужен. Мне нужен только твой член. Оставь его и уходи. Этот омега сведёт его с ума. Спустя полчаса Тэхён, поизнывав ещё немного, крепко засыпает в салоне машины, даруя спокойствие и умиротворение.

***

Омега распахивает глаза и обнаруживает, что он лежит в своей спальне. За окном привычный пасмурный пейзаж, окно распахнуто настежь, а рядом с его кроватью сидит Хёна, взволнованная и обеспокоенная. Она в школьной форме, длинные волосы завязаны в высокий хвост, а чонов взгляд горит огнём решимости. — Папочка! Тэхёну кажется, что именно так всё и будет выглядеть на его смертном одре: его малышка и он, не сумевший дать ей лучшее будущее. Тело сковывает болью, ломает и кажется неподъёмным, а ощущения такие, будто это и вправду последний его миг. Как же ему повезло, что рядом с ним его любимая дочь. — Ты только не вставай. У тебя высокая температура, — она с ужасом крутит термометр, откладывает его в сторону и касается холодной ладонью его лба. — Почему ты не в школе? — вместо привычного голоса еле слышный хрип, и мужчина начинает складывать в голове происходящее: его сразила простуда, — и для него это такая редкость, что он уже не помнит, как о себе позаботиться. Хёна болела редко, только в детстве. И скорее всего у них в аптечке не найдётся подходящих лекарств. — Я встала как обычно, думала, что ты уже на работе, но дверь в твою спальню была открыта, и мне показалось, что ты проспал... — Иди в школу, я в порядке. У тебя сегодня важные тесты, — Тэхён напряжённо смотрит на дочь. Он не хочет разрушать её будущее второй раз. — Да, я пойду, только... Дверь хлопает, а из прихожей доносится громкий голос, зовущий девушку, и ещё до того, как Чонгук войдёт в спальню, Тэхён успевает проклясть всё на свете. — Спасибо большое, что приехали... Простите, я просто не могу оставить его в таком состоянии, — она бодро вскакивает на ноги, быстро обнимает Чона и смотрит на него с таким благодарным взглядом, как будто мужчина их спас, не меньше. — Всё в порядке. У меня как раз сегодня выходной. Беги в школу, — Чонгук стягивает пальто со своих плеч и вешает его на спинку стула. — Который ты решил потратить на роль сиделки? — язвительно уточняет Тэхён, дождавшись, пока Хёна скроется из вида. — Уходи. Но Чон не слушает. Он ставит белый пакет на прикроватную тумбочку и подходит к окну, чтобы его закрыть. — Ты не слышишь? Я сказал тебе уйти. У меня опять начнётся эта мерзость. Мужчины слышат, как хлопает входная дверь, и понимают, что они остались одни, а Чонгук подходит ближе и наклоняется к омеге, чтобы поправить подушку. — Это не мерзость, а естественная реакция твоего тела. Называется течка, — тихо сообщает он, как будто боится, что их может услышать умчавшаяся в школу Хёна. — Это абсурд, — выплёвывает Тэхён. — Это природа. — Я должен решать, кого трахать, а не моё тело. — Я купил тебе жаропонижающие. Выпьешь сейчас? — мужчина достаёт упаковки и баночки из пакета и ставит их на прикроватную тумбочку. — Чёрт, ненавижу быть омегой. — Температура у тебя не из-за того, что ты омега, — Чон удаляется на кухню и возвращается со стаканом воды. — Я должен был стать альфой. — Тогда у тебя не было бы Хёны, — он предлагает омеге стакан воды и пластинку таблетки, но тот отмахивается, считая, что справится без помощи своего бывшего. Это всего лишь простуда. Скоро пройдёт. — Ты был бы омегой. И у меня всё равно была бы моя Хёна. — Хорошо, что Всевышний не успел с тобой проконсультироваться. Выпей. Тэхён кусает губу и закрывает глаза. — Хёна омега. Ты это чувствуешь... И я это чувствую, — он говорит тихо, и ему начинает казаться, что слова звучат только в его голове, а не оседают шорохом между ними, пугая своей истинностью. — А что если... А что если у неё никого не будет, когда это проявится... Её никто не сможет защитить, — Тэхён резко вскакивает, но Чонгук успевает предотвратить побег из спальни и, крепко обнимая, укладывает его обратно на кровать. — Я должен её защитить. — Тише, — но Чон путается в его волосах на висках, а на груди у мужчины Тэхёну кажется так спокойно, приятно, естественно. Это скверное чувство он ненавидит. Он не должен его испытывать. Он всю жизнь боролся за самостоятельность, ни у кого помощи не просил, не принимал её, а сейчас появляется отец его дочери, и для природы теперь кажется всё таким простым. Человек, на которого нужно и хочется положиться, появляется из ниоткуда, ничего не просит взамен, просто находится рядом и принимает любой свой статус. Он дарит поддержку безвозмездно, а его истинная сущность встанет на их сторону в любом из случаев, ведь это так правильно, до сумасшествия логично и естественно, а они — словно фигуры на шахматной доске. Чонгук должен защищать, Тэхён — заботиться, а Хёна — быть любима своими родителями. И другого пути нет. Тэхён бы не хотел ничего другого, но одна переменная рушит их хрупкий баланс, делает его слабым, уязвимым, ведь если Чон вновь уйдёт, сможет ли Тэхён опять собрать себя по кусочкам? Проще не пускать его обратно, закрыть рвущееся сердце на замок и игнорировать эту глупость. — У неё это произойдёт только через три года. Мы её подготовим, обещаю тебе, — Чон отпускает омегу, берёт стакан воды и подносит к чужим губам. Тэхён выпивает лекарства не сопротивляясь. — Она не должна была звать тебя, — тихо произносит мужчина, переворачиваясь набок. Голова раскалывается на части, а веки тянет вниз. — Поспи. — Почему вы вообще встретились? Восемнадцать лет всё было так хорошо... Как мы теперь расскажем ей обо всём... Тэхён чувствует прикосновение к своим волосам, пальцы путаются в прядях, массируют кожу, и ему это слишком приятно, настолько, что он шипит: — Убери, — и ладонь пропадает с его головы. — Ты раньше сказал, что мы не должны возобновлять то, что было между нами, — спокойно сообщает Чон, наклоняясь над ним, но больше не предпринимая попыток коснуться его. — Я поддержу твоё решение, как бы мне плохо от него ни было, но я не хочу лукавить. У меня есть план. Я буду рядом с вами, буду помогать вам. Ставить вас превыше всего на свете, но вместе с тем подбираться к твоему сердцу, — он наклоняется сильнее, обжигая горячим дыханием ушную раковину. — Всё ближе и ближе. Пока не заполню его собой вновь. — Придурок. Ты и так уже в нём. Чонгук наблюдает за тем, как чужое дыхание замедляется, становится глубже, спокойнее, и решается на отчаянный шаг, уверенный, что в любой другой ситуации Тэхён подвесил бы его за член. Чон наклоняется к спящему омеге бесшумно, почти не дышит, боясь спугнуть трепетность момента и разбудить уснувшего наконец мужчину. Он должен отступить, уйти, закрыв за собой дверь, но смертельная усталость, желание и долгая жажда тянут его прижаться сухими губами к горячему лбу, и в душе словно всё оживает, вспыхивает и расцветает пышными бутонами. И труха, пленившая его так долго, наконец, начала опадать, раскрывая прочный фундамент горячих чувств. Даже если будет больно, если будет скверно, если Тэхён никогда его не примет и продолжит прогонять, он клянётся себе и всему на свете, что не оставит свою семью никогда и ни за что. И плевать, что будет дальше. Чонгук испытывает судьбу ещё совсем немного и встаёт, покидает спальню омеги, тихо прикрывая за собой дверь.

***

— Спасибо, что присмотрели за ним... — Хёна возвращается из школы под вечер, ловко сбрасывает обувь и сразу же садится за стол, благодарно принимая ужин, который Чон успел приготовить, раз уж он всё равно здесь. — Папа не умеет заботиться о себе и наверняка помчался бы на работу после моего ухода. — Вот как, — мужчина наливает себе стакан воды и садится напротив девушки, с удовольствием уплетающей еду. — Мм, вкусно, — она заправляет за уши чёрные волосы и благодарно улыбается, а мужчина ощущает в груди прилив бесконечной нежности. Он не спускает с дочери озабоченного взгляда: невероятно, как стремительно может измениться жизнь всего лишь за пару недель. Всего лишь за пару недель он стал отцом девушки, чей свет помогал ему выбраться из тёмных туннелей и не забрести глубже. Её смех, ласковый и звонкий, звучал в ушах, в памяти, отрезвлял и возвращал его однотипное существование к чему-то прекрасному, к реальной жизни. И всё это была его дочь, его лучик света. Его — всё. Кажется, он ещё не осознал это до конца, но он счастлив. Вот так просто, по-человечески, бесконечно благодарен судьбе за такой неожиданный подарок. — Кстати, я хотела у вас спросить, — Хёна смущённо проводит по волосам и смотрит в сторону, будто боясь посмотреть мужчине в глаза. — Мм... То есть.... Вы папин старый знакомый, то есть бывший, — Она неловко хихикает. — И мне кажется, что ваши чувства могут вспыхнуть вновь. Чонгук молчит, спокойно наблюдая за дочерью, но в душе ураган и метель: они и не погасали. Вот только Хёна говорит об этом так уверенно, будто не видит ничего плохого, и мужчине это кажется кошмарным обманом. — И я хочу вам сказать, что я не против, если вас это останавливало... Папа сказал, что отец умер до моего рождения, — Чона пронзает боль, но он молчит. — И я не хочу, чтобы папа провёл всю жизнь в одиночестве, а вы вроде бы ладите. Если он вам нравится... И вы ему нравитесь, мне бы было приятно видеть вас вместе. — Хёна умилительно сводит кончики указательных пальцев вместе и нежно улыбается. — Спасибо, ми... — мужчина осекается и поправляет себя: — Хёна. Мы обсудим это с тобой, если придём к решению построить отношения вновь. — Вы что-то чувствуете к папе? Чонгук отводит взгляд. Ему хочется сказать, что он влюблён в её родителя бесконечно сильно, хоть кому-то, хочет быть услышанным, но не может позволить себе обсуждать свои чувства с родной дочерью. Слишком опасно. — Я ему не скажу, честно. — Я... — но Чон не успевает договорить, на кухню заходит Тэхён, бледный, сонный, но чувствующий себя значительно лучше. У него широкая белая футболка, боксеры и больше ничего, и это ничего привлекает взгляд, заставляя Чонгука на минуту забыть, где он, с кем и что он, ведь перед глазами маячат голые бёдра его омеги. — Что ты здесь делаешь? Ты должен был свалить домой. Или ты ждёшь приглашения на пижамную вечеринку? — Тэхён опирается локтем на стену и осушает стакан с водой. — А ты уже начал к ней подготовку, я смотрю, — Чонгук надеется, что Хёна не смотрит на него, ведь не знает, как оправдывать свой примагниченный к бёдрам взгляд. А ведь когда-то он мог безнаказанно их касаться, не страшась получить две сломанные руки. — А ты не смотри. Хёна смущённо хихикает. Эти двое бессовестных взрослых бесстыдно флиртуют прямо на её невинных глазах, и как ей реагировать на происходящее? — Я тебе серьёзно... — Тэхён прижимает ладонь к щеке, а его рука соскальзывает по стене. Ноги, кажется, подкашиваются, но Чонгук успевает встать и подхватить его, крепко обняв за талию. — Папа! — Хёна испуганно вскакивает. — Я в порядке, — омега отталкивает мужчину от себя и тяжело дышит, пуская глазами испепеляющие молнии. — За мной, — хрипло добавляет он и ведёт Чона в свою спальню. — Не смей лезть ко мне при моей дочери, — удар приходится Чонгуку в челюсть, и в закрытой спальне он молча его принимает, не позволяя оставшейся на кухне девушке услышать потасовку. Благо, Тэхён после болезни бьёт не в полную силу. — Ты готов был рухнуть на пол. Я должен был смотреть? — мужчина перехватывает руку, крепко сжимая рвущееся запястье, а на чужом лице звериный оскал и бушующая ярость. — Да, — и Тэхён бьёт его по щеке свободной рукой. — Это тебе за прошлое. Чонгук отступает на несколько шагов, освобождая руку, и трогает разбитую губу, нащупывая влажную кровь. — Думал, ударишь сильнее. Его слова разжигают в омеге лютую ярость, и его сносит сильным порывом безудержного гнева. Тэхён бьёт его по плечам, груди, колотит так, будто желает сжечь в себе остатки уязвимости. Он не плачет, на лице его только решимость и совсем немного адского отчаяния, в котором Чон находит отражение своей усталости. Омега устал бороться с собой, со своими чувствами, с правильным и неправильным, ровно как и он. И в горячих руках мужчина утихает, уступает место тихой скорби, мрачному пониманию, молчаливому страху. Они стоят, прижавшись друг к другу в абсолютной темноте, и в безмолвии слышится только ровное, горькое дыхание. — Ты опять делаешь это, — горячее дыхание прямо в грудь. — Заботишься, поддерживаешь, а потом уничтожишь нас своим безразличием, когда мы доверимся тебе. — Обнажённая правда звучит так остро, что Чон ощущает дикую боль по всему телу, и слова расползаются по нему горьким ядом. — Ты опять воспользуешься моей слабостью. — Тэхён, посмотри на меня, — он грубее, чем планировал, хватает чужой подбородок и поднимает лицо, заставляя взглянуть в свои глаза. Только так Тэхён может поверить ему, иначе любая фраза без зрительного контакта не сможет прозвучать убедительно. — У тебя есть всё, без чего я не вижу смысла жить. У тебя моя дочь. И ты думаешь, что я так просто могу отказаться от этого? Отказаться от своей семьи — значит затянуть петлю на собственной шее, и даже хуже. Вся власть, — мужчина касается кончиком носа щеки возлюбленного. — Вся власть сейчас в твоих руках, слышишь? И ты волен делать со мной что угодно... Ты способен меня растоптать, если захочешь, и я не смогу тебе помешать в этом... Отталкивай меня сколько хочешь, язви мне... да что угодно. Только не исчезай, я умоляю тебя. Я прошу тебя. У меня ничего не осталось... Я сожалею и сожалел все эти восемнадцать лет. — Чонгук дышит часто, сбито, шумно, а пальцы цепляются за ткань домашней футболки, словно за последнее что-то в этом мире. — Ты сказал, что больше не хочешь хранить в себе ненависть, но я чувствую её у тебя. И единственное, что я могу, — его голос переходит в тихий шёпот, — просто быть рядом, быть нужным тебе, даже если наша малышка никогда не узнает истину, даже если ты больше не захочешь пускать меня обратно. — Чёртов придурок... — Тэхён цепляется руками за чужую одежду, словно желая растворить её между пальцев, и жмурит глаза, кусая губы в кровь. — В таком случае жди целую вечность, пока не растопишь сердце, которое ты заморозил.

***

— И что? — Тэхён отвлекается от экрана ноутбука, сидя в просторной гостиной своей квартиры, и с недоумением косится на два стаканчика кофе с приятным, вкусным запахом каштанового сиропа. За окном сумерки, быстро темнеет, а в комнате горит только тёплый свет от торшера, рассыпая длинные тени на пол и потолок. Чонгук опять пришёл без спроса: за прошедшую неделю он сорвался с цепи, чувствуя себя совершенно привычно, захаживая к ним каждый день, ведь о Тэхёне должен был кто-то заботиться, пока Хёна в школе. И вот, теперь омеге намного лучше, и, казалось бы, смена Чона подошла к концу, но нет: чужая тактика сменилась. И мужчина ещё не понимал, в какую именно сторону: лучшую или худшую. Чон раскрывает рот, чтобы ответить, но Тэхён его опережает: — Учти, ответишь, что это кофе — убью. И закрывает рот вновь. — Ух ты, класс! — Хёна появляется в гостиной изящным веером и забирает один стаканчик себе. — Спасибо большое, дядя Чон! — Не за что, — мужчина улыбается и кивает Тэхёну, показывая, мол, как нужно принимать заботу, вполне резонно получая убийственный взгляд. — Кстати, пап, на следующей неделе ночёвка у Хваджи. Можно? — она ловко запрыгивает на диван и хватает родителя за руку в умоляющем жесте. — Парни будут? — Тэхён вновь переключает внимание на ноутбук. — Не-а. — Тогда можно. — Спасибо, ты лучший, — девушка нежно целует родителя в щеку и убегает прочь, оставив после себя сладковатый цветочный аромат. — Ты отпустил её? Омега поднимает взгляд и складывает руки на груди с настроением не поспорить, а заткнуть Чону рот. — Да, а что? — И даже не спросил, кто там будет? Знаешь, без парней проблем хватает. А если они протащат алкоголь и будут спаивать её? — Она уже пробовала алкоголь и знает, что это такое. Она не станет. — Давай всё обсудим. — О, так ты против её похода на ночёвку? Отлично. Милая! — Тэхён повышает голос, подзывая дочь обратно. — Подойди на минуточку. Дядя Чон хочет тебе кое-что сказать. — Да? — девушка появляется в проёме и слегка склоняет голову, а её длинные волосы свешиваются вдоль тела. — А... — Чонгук смотрит на дочь сбитым с толку взглядом. — Я могу подвезти тебя, если хочешь. — О, было бы круто! Спасибо большое, — и упархивает обратно в свою комнату. — Слабак. — Тэхён... На каких правах я могу ей что-то запрещать? — На никаких, поэтому не вмешивайся в воспитание моей дочери. — Твоя жестокость меня убивает, — Чонгук поднимается, но опускается обратно на диван рядом с омегой. Он не может уйти, не хочет, а у Тэхёна взгляд прямой, непоколебимый и уверенный: никаких чувств, ведь чувства — это слабость. Безразличие, сталь и холод — сила, оберегающая его до сих пор, но Чон в ней не теряется, начинает привыкать и стойко выдерживает смертельный буран, сохраняя глубоко внутри тепло. Его же он и пронесёт к остывшему сердцу, сделает так, как приказал Тэхён: растопит его, возродит и покорит вновь, сколько бы лет ни прошло. — Ты сам сказал, что просто будешь рядом, когда нужен. В этом вопросе ты мне не нужен, — омега вздыхает, разминая шею. — Да и к тому же, подростку нельзя запрещать всё подряд. У него сорвёт тормоза. — Именно поэтому ты запретил ей идти на вечеринку с друзьями в тот раз? — парирует мужчина и замечает в чужом взгляде лёгкое раздражение. — Обвиняешь меня? — Уточняю. Тэхён сжимает челюсть, а руки на его груди готовы завязаться в плотный узел: оба понимают, что Чон, прощупывавший границы, решил смести их напрочь. Омежье тело не дрожит, кожа источает опасный холод, а выражение его лица не предвещает ничего хорошего. И запах усиливается. Чонгук улавливает горьковатые нотки среди привычного пряного аромата, мёд разбавляется хвоей, и тело реагирует инстинктивно, быстро, сильно вжимая пальцы в собственную ладонь, пытаясь подавить естественную реакцию. Его омега раздражён и молча требует заткнуться, и уйти в закат, но Чонгук вступает в конфронтацию с природой: той, которой подчинялся всё это время. — Что тогда это было? — хрипло спрашивает мужчина, наклоняясь ближе. — Оценка рисков, — ответ ледяной, без дрожи в голосе. — И я не обязан отчитываться перед тобой. — Я и не прошу отчёта. Я прошу позволить помочь... Тэхён отводит взгляд, но Чон смотрит прямо, уверенно и непобедимо. Он готов идти до самого конца, и брони омеги не хватит выстоять. Она уже трещит по швам, крошится и осыпается в груду обломков на дне его души. — Разве это так плохо: не быть одному? — Чонгук добивает, а в глазах Тэхёна ненависть, смешанная с болью в лютый коктейль принятия: — Ты не имеешь права. — Я знаю, но я всё равно здесь, — Чон ощущает острые шипы в грудной клетке, когда притягивает к себе пылающего раздражением и негодованием мужчину, обнимая за плечи. Тот не сопротивляется, его кожа горит огнём, а душа растворяется в утихающем шторме, прибиваясь воздушной пеной у воды. Привыкать к чужому присутствию, частой заботе, желанной поддержке слишком просто и быстро, без каких-либо усилий, и у Чона колоссальное преимущество, спрятанное под бархатной кожей. Оно бьётся часто, ударяясь о рёбра, отбивает вибрацию и стучит, зовёт, просит. — Кстати, пап! — голос Хёны слышится в коридоре, и Тэхён с силой толкает Чона в грудь, стыдливо отстраняя его от себя. — Съездишь со мной выбрать одежду для ночёвки? — Девушка вновь появляется в гостиной и невинно хлопает глазами, не замечая сбитого дыхания обоих мужчин. — Конечно, милая.

***

В гараже пахнет маслом, сладковатым ароматом спелых ягод и цветочных духов, а мёд стойким напоминанием оседает между Чонгуком, склонившиеся над капотом спортивной машины, и Хёной, задумчиво сверлящей взглядом непокорный порш, не желающий заводиться вот уже вторую неделю. — Не знаю, что не так, — в отчаянии сообщает девушка, закатывая рукава и обнажая измазанные в масле бледные предплечья. Она переводит взволнованный взгляд на мужчину, стоящего рядом с ней, и неосознанно успокаивается, замечая на чужом лице тихое понимание происходящего: Чонгук всегда спокоен и рассудителен, знает, что делать и как помочь. Он не кричит, не злится, не ругается и не паникует. Он всегда вот такой — отстранённый, но внимательный, чуткий и заботливый, и Хёна искренне не понимает, почему совершенно незнакомый им человек так тепло к ним относится, всегда поддерживает, подсказывает, всегда где-то поблизости. Его влюблённость в папу так велика? Если так, то Хёна не может с собой ничего поделать и разрешает себе положиться на вдумчивую благоразумность, силу и опытность. Металл под ладонями холодит кожу. Футболка, испачканная тёмными пятнами масла, облегает подтянутое тело, влажные волосы липнут к лицу. Чонгук спешил на помощь и не учёл, что может так сильно вспотеть. — Давай посмотрим, — спокойно произносит он, и его голос неконтролируемо становится мягче. — Открывай капот. Хёна колеблется в нерешительности, но затем подходит к водительскому сиденью и тянет за рычажок под рулём. Капот открывается с глухим металлическим стуком, и Чонгук поднимает его, фиксируя на опоре. Под капотом запутанное сплетение проводов, шлангов и металлических деталей, покрытых тонким слоем пыли и засохшего масла. Оно предстаёт перед девушкой абсолютно непонятным и сложным, чем-либо в её жизни. И Хёна в надежде переводит взгляд, но даже не удивляется, застав на лице мужчины чёткую уверенность: иначе и быть не может — Чонгук знает функцию каждой чёрной коробки и назначение любого из проводов. Ей любопытно, сможет ли она так же. Она морщит нос от резкого запаха бензина и горячего металла и отступает назад. — И что здесь может быть не так? — спрашивает девушка, пытаясь скрыть свою неуверенность. Может, мужчина сразу же выдаст ей решение проблемы. Чонгук не отвечает сразу, но его взгляд, кажется, цепляется за что-то конкретное. Он достаёт из кармана небольшой фонарик и включает его. Луч холодного голубоватого света вырывает из непроглядной тьмы детали двигателя. Хёна невольно замечает, как на его жилистых руках играют мышцы предплечий, когда мужчина направляет свет на аккумулятор. — Сначала проверим аккумулятор, — сообщает он, указывая на чёрный пластиковый ящик с двумя металлическими клеммами. — Видишь эти две штуки? Красная и чёрная? Хёна кивает, внимательно глядя на указанные детали. Для неё всё это — тёмный лес, но картина понемногу начинает складываться во что-то осознанное, осмысленное. Красная клемма, на которую указывает Чонгук, покрыта тонким слоем белого налёта, а чёрная кажется чистой, но слегка ослабленной. — Проверь, хорошо ли они затянуты, — продолжает Чонгук, подавая ей гаечный ключ. — Если ослабли, контакт плохой, и машина не заведётся. Хёна понимающе кивает и осторожно берёт ключ. Металл инструмента холодный, шершавый и немного липкий от масла. Она чувствует его вес в своей руке, прокручивая в голове порядок действий. Девушка неуверенно подносит ключ к клемме, и он со щелчком встаёт на гайку. Она пробует провернуть, но клемма отказывается поддаваться. — Сильнее, — подсказывает Чонгук. — Но не переусердствуй — сорвёшь резьбу. Хёна набирает воздуха в лёгкие и проворачивает ключ с усилием. Клемма совсем немного подтягивается, и девушка не может сдержать счастливую улыбку. — Вот, уже лучше, — Чонгук нежно хвалит её, заражаясь чужой сияющей энергией. — Теперь попробуй завести. Хёна садится за руль, её сердце бьётся быстрее. Она поворачивает ключ зажигания, но двигатель отказывается возвращаться в строй и выдаёт глухой, безжизненный звук. — Проклятье, — вырывается у девушки, и она расстроенно опускает лоб на руль. Чонгук снова заглядывает под капот. — Может, аккумулятор сел. Давай проверим. И Хёна оживает, ловко подскакивая к мужчине. Чон без её помощи достаёт мультиметр и подключает его к клеммам под внимательное и тихое наблюдение девушки. — Мало, — констатирует Чонгук, замечая цифры на экране. — Надо зарядить или прикурить. — А как это сделать? — спрашивает она, глядя на красный и чёрный провода в руках Чонгука. — Красный — на плюс, чёрный — на минус. Иначе короткое замыкание, и обе машины не заведутся. Хёна кивает и подключает провода. — Теперь попробуй, — Чон опирается на крышку капота и ждёт, пока девушка воодушевлённо запрыгнет обратно в машину. Двигатель рокочет, затем начинает рычать, будто пробуждаясь ото сна, и вместе с яростным порывом автомобиля в груди мужчины расползается гордость, нежность и надежда. Он, не ожидая радостного порыва, ловит её в объятиях, а в нос врезается приятный, сладкий, родной запах — аромат счастливого прошлого и желаемого будущего. Обнимать девушку кажется таким естественным и привычным, словно он держит в руках частицу себя, недостающую деталь, свой смысл, свой источник жизни. Своё всё. Неоспоримое доказательство пылающей любви к Тэхёну. Своему единственному омеге. — Ты умница. Я горжусь тобой. Её хочется поцеловать в макушку, прижать ещё сильнее, хочется услышать: «Спасибо, отец». И хочется слишком сильно. — Что здесь происходит? Девушка отлипает от мужчины и улыбается пришедшему в гараж родителю. — Дядя Чон помог с машиной... Давай возьму, — она забирает пакет с продуктами у папы и весело убегает прочь, прикрыв за собой дверь в гараж и крикнув напоследок: — Приму душ. — Тэхён... — Что здесь происходит? — вкрадчиво повторяет мужчина и выжигает в Чоне чёрную дыру. У Тэхёна уставший вид, но в глазах гнев, непонимание и совсем немного испуг, а Чонгук, в старой одежде, размазанной маслом, не понимает уже ни черта. После ласковых и нежных объятий его будто окатило ледяной водой, перечеркнув приятную теплоту от встречи с дочерью, и рационализировать гнев омеги Чону так и не удаётся. — Я помог Хёне с машиной, — объясняет он, нервно вытирая руки. — Она попросила тебя? — Тэхён раздражённо складывает руки на груди, а в его голосе звучат лёгкие нотки обиды. — Не вини её, — Чонгук говорит мягко, обезоруживающе поднимая руки. — Она не хотела нагружать тебя. — Я виню тебя! — омега повышает голос и подходит ближе. — Не смей забирать её у меня. Чужой взгляд горит огнём, щёки пылают, а хвоя врезается в нос жёстким контрастом, подавляя сладкий цветочный аромат. И Чон чувствует, что должен отступить, но его сводит с ума сила и жёсткость, с которой мужчина на него смотрит, сжигая древние обломки самоненависти. — Спокойно, — он отступает, поднимает ткань футболки и вытирает влажное лицо, оголяя торс. — Я только помог нашей дочери... — И спешно добавляет, замечая, что Тэхён утихать не намерен. — Она не поймёт, если ты сейчас похоронишь меня под этой машиной. — Я смогу ей всё объяснить... Но я не позволю отнять её у меня, — Тэхён хватает мужчину за ткань рубашки, стискивая её в кулаке, дышит рвано, хрипло, яростно, и Чон уверен: его готовы разорвать на части. — Котёнок. — Не смей. — Я не отнимаю её у тебя. — Она стала обращаться к тебе за помощью, чаще, чем ко мне. Чонгук в порыве серьёзного разговора не хочет отступать от чувства настороженности и напряжённости, но он прекрасно видел, как взгляд Тэхёна быстро соскользнул к обнажённому торсу вниз и обратно. — Нет. Не стала. Она делала это всё самостоятельно, потому что не хотела тебя беспокоить, — шепчет Чон. Он не хочет повышать голос на своего омегу, но боится сорваться, и чужая ненависть не помогает держать всё под контролем. — Она волнуется о тебе и не хотела дёргать тебя после работы. — А тебя дёргать, значит, можно? — Меня не было с ней семнадцать лет! — Чонгук сразу же замолкает, чувствуя, что переступил черту и не смог сдержать себя, добавляет тише: — Я не вставал к ней каждую ночь, когда она была малышкой, не сидел с ней, когда она болела. Я даже не имел ни малейшего понятия, что она — моя дочь, пока её машина не врезалась в мою спустя семнадцать лет... Поэтому позволь мне облегчить твою ношу сейчас, разреши мне стать её отцом, пусть даже она никогда об этом не узнает. — Ты... Но Тэхён не находит слов, чтобы ответить. Вместо этого он притягивает его к себе и жадно целует, моментально врываясь в его рот языком и запуская ладони в густые, чёрные волосы. Чонгук, не ожидая такого напора, теряет равновесие и роняет омегу на капот, придавливая его своим весом. Тела плотно сплетаются и трутся друг о друга, раздражая и срывая последние тормоза. Запахи смешиваются, усиливаются и уже не различимы в шторме безудержной страсти. Мёд оседает в лёгких, в носу, на языке и губах, а чужая кожа привычно мягкая, как и восемнадцать лет назад. Чон сжимает её в своих пальцах, чувствует бархат, судорожно блуждает ладонями по бокам, пробираясь под одежду, и не может найти себе места. Он растворяется в этой сладкой неге, путает сон с реальностью, не может поверить, что прямо сейчас его губы прижимаются к человеку, которого он потерял так давно, но нашёл вновь, к тому, в кого влюблён той юношеской любовью и любит до сих пор, сгораемый в безжалостных чувствах. Невозможно, чтобы этот человек когда-то принадлежал ему без остатка, не смотрел так грозно, не источал острую боль, сжигающую его дотла. Металл капота уже не такой ледяной, согретый двумя разгорячёнными телами. И бёдра, охватившие мужчину, сжимают его торс тесно, давят на поясницу, заставляя впечатать тело омеги в лакированную поверхность. Чонгук не может оторваться от сладких губ, целует яростно, остервенело, жадно, а Тэхён возвращает его чувства с процентами, с болью и желанием растерзать за всё то, что заставил пережить. Выгибает спину, трётся грудью о его, стонет в рот, позволяет собственным чувствам уничтожить каменную стену, возводимую так долго. Чонгуку хватило так немного, чтобы её разрушить. И что теперь ему делать с обломками? Получится ли их составить во что-то осмысленное, возвести броню обратно и отстоять свою независимость, или сила мужчины проникла в него уже слишком глубоко, продолжая разрушать всё остальное в прах, растворять в крови и целовать ровно так, как восемнадцать лет назад? Чонгук не хочет открывать глаза, не хочет отрываться от желанного тела, жаждет застыть в этом моменте навечно, пока губы не сотрутся в кровь. Не хочет видеть в чужих глазах, что происходящее — ошибка, инстинкты и не более. Он ведь чувствует, что его омегу тянет к нему, и тянет не природа, не естество, а что-то другое, более глубокое, человеческое. Они скучали друг по другу так долго, нуждались и хранили тёплые воспоминания, пряча их от шторма, восстанавливали и согревали вновь. Они надеялись и верили, и судьба наконец дала им второй шанс, восстановить всё — собрать из осколков и продолжить пытаться. И больше Чон его не отпустит. Не отдаст никому, привяжет к себе навсегда, пусть даже для этого потребуется сто лет. Мужчина соскальзывает губами по подбородку к шее, чувствует пульсацию кожи, сердце начинает биться чаще, а к горлу подступает ком, срывая тихое рычание. Он открывает рот, опаляет горячим дыханием тело Тэхёна и не успевает сомкнуть челюсть — мужчина бьёт его кулаком прямо в неё. — Не смей это делать без моего разрешения, животное! — омега поднимается с капота. Его волосы растрёпаны, часть прядей прилипла к лицу, а грудная клетка вздымается часто и неритмично. Он даже не пытается скрыть свой гнев, встаёт и покидает гараж, хлопнув металлической дверью.

***

Тэхён отстраняется от монитора и трёт переносицу рукой. Сфокусироваться на работе оказывается невозможным, а мозг, который мужчина записал уже в ряды врагов народа, то и дело подкидывает ему картинки из запретного поцелуя на капоте порша, который Хёна взяла сегодня покататься. Чёрт. Если бы она только знала, что творят родители на несчастной машине, то больше не прикасалась бы к ней никогда. А ведь Тэхён не хотел. Он стойко держался до последнего, но сорвался и сам сделал шаг вперёд, сорвав любые барьеры, словно то был не он вовсе, а демон в его шкуре. И самая главная проблема заключалась в том, что Чонгука целовал тогда не омега, желавший ощутить альфу, пленить и покорить его, а двадцатилетний он, помнивший всю боль, тоску, утрату и ненависть, но простивший своего возлюбленного так просто. Чон ведь рядом, он вернулся к ним. Он принимает Хёну, он согласен на условия, он больше не уйдёт — не уйдёт ли? Тэхён боится, но сердце продолжает тянуться к нему, изнывать и молить всё вернуть. Чёртово глупое сердце. Для него гордость и уязвимость — пустой звук, ему важно только здесь и сейчас, а Чонгук здесь и сейчас. И смотрит на него так же, как много лет назад, и, кажется, любит так же, но не той юношеской наивной, жаркой любовью. Теперь это что-то вдумчивое, нежное. Это уверенность и решимость, готовность быть рядом в любом из случаев. Это то, что Тэхёну жизненно необходимо прямо сейчас. Он устал искать это, устал бороться, а его малышке нужна семья, и она не будет ждать, пока омега решится. Да и глупое тело откликнулось, разыграв этот ненормальный спектакль с течкой, которой у него не было больше десяти лет, увидело в Чоне потенциальную пару. А телефон продолжает разрываться звонками. — Хватит меня доставать, псих, — шипит Тэхён в трубку и выходит в коридор, где он сможет спокойно наорать на бестолкового альфу. — Давай поговорим, котёнок, прошу тебя, — и слышать его голос так приятно, так спокойно, так безопасно. — Я приеду. — Вперёд, и я тебя убью. — Прости меня. — Ты пытался присвоить меня, зверюга ненасытная. Этот вульгарный способ собственничества отменили уже давным-давно в твиттере! А ты, видимо, вылез из пещеры только вчера. — Я... сорвался, — Чонгук, похоже, правда раскаивается, но Тэхён утихать не намерен. — Давай обсудим всё лично. — Я встречусь с тобой, только когда ты перестанешь точить свои зубы обо всё подряд. Мне нужно работать, — он сбрасывает звонок и возвращается на место. Этот альфа сведёт его с ума. И хуже всего: Тэхён позволит ему сделать это, ведь его сопротивление напускное. И чёртов Чонгук уже понимает, к чему всё идёт. Мужчина хотел бы прогнать его, закрыть ему дорогу к своей жизни и жизни своей дочери, но Чон, как и много лет назад, всё такой же настойчивый и без тормозов. Он не отступит, а Тэхён уже не знает, как бороться дальше и стоит ли. Восемнадцать лет назад было страшно обидно, тяжело и обещание стереть из памяти этого человека прочно закрепилось в сознании, но спустя годы, точно так же, как вода смывает узоры на песке, смылось и это, казалось бы, вечное обещание, уступив место наивной надежде: «А вдруг». И Тэхён не уверен до сих пор, каждую секунду, когда альфа с ним, он сомневается и боится оступиться вновь, ведь теперь его ошибка причинит боль не только ему, но и его дочери. Готов ли он пойти на это? Если светлое будущее оправдает риски, но решиться тяжело, беспокойно думать об этом вновь. Сконцентрироваться на работе оказывается невозможным. И Тэхён, кажется, готов рвать на себе волосы, но минуту его самоистязания прерывает звонок телефона. И на дисплее высвечивается не тот, о котором мужчина думает уже доброе время, а Хёна. — Да, милая? — Папочка... Тэхён вскакивает в ужасе. Голос его дочери дрожит, трещит по швам, она плачет, а на фоне звучит низкий, злой мужской. Тело пробивает холодным потом, кровь застывает в жилах: с его малышкой что-то случилось, и незнание сжигает его душу дотла. — Что случилось? — Я... попала в аварию. Тэхён не помнит себя, сбегая из офиса, а собственная фантазия подкидывает самые кошмарные картинки, как будто только лишь того факта, что его дочь попала в аварию, недостаточно. Его единственный ребёнок, его драгоценность, его всё в этом мире сейчас беззащитен, расстроен, сбит с толку, и абсолютно точно — в беде. Мужчина не знает, чего ожидать, а голова отказывается рассуждать здраво, и сердце обливается кровью. Больше ничего в мире не имеет значения, кроме одного: Хёна в опасности. Он не успевает понять, как палец сам собой тянется к предпоследнему вызову, и из динамиков слышится немного обеспокоенный голос Чона. Тэхён давно уже не звонил ему — кажется, даже целую вечность. — Тэхён? Что-то случилось? — хрипловатый голос звучит из динамиков тихо, едва ощутимо. Или, может, он просто заглушается кровью, что стучит в висках. Но по телу Тэхёна предательски растекается ненавистное ему чувство безопасности и надежды, будто все проблемы теперь не имеют никакого значения. А он так долго с ним боролся. — Наша... дочь... — Где она? Что с ней? Я сейчас приеду. И сейчас всё кажется таким простым, до нелепого глупым. Их дочь нуждается в них, в них двоих. Ей всё равно на обиды минувшей давности, на ошибки прошлого ей тоже всё равно, а Тэхён больше не имеет права отвечать только за себя. Он прилетает на место происшествия с такой скоростью, что сердце продолжает стучать в самом горле. Левая часть капота смята напрочь, на асфальте валяются осколки стекла, а из салона сразу же выбегает испуганная Хёна, бросаясь в руки отца. На её виске красуется ссадина, и кровь стекает по скуле. Тэхён замирает. Он крепко прижимает к себе дочь и беспорядочно гладит её по волосам, словно пытаясь прощупать возможные следы ушибов, и переосмыслить происходящее, понять, что же ему делать дальше. Он чувствует себя маленьким ребёнком, но взрослых рядом нет и не у кого взять совета. Теперь он сам взрослый, который застыл в животном страхе и единственное, что может, — беспокойно прижимать к себе плачущую дочь. — А вот и папаня подъехал, — из другой машины, чёрной и лакированной, выходит мужчина средних лет. Он с раздражением сплёвывает на асфальт, небрежно вытирает губы и начинает движение к ним. Тэхён чувствует, как в его руках Хёна вздрагивает, и в душе зарождается тёмная ненависть. Этот ублюдок орал на его дочь, бил руками по стеклу и требовал, чтобы она вышла. За подобное Тэхён убивает голыми руками, но тело почему-то застыло, отказывается повиноваться, а руки, трепетно сжимающие Хёну, не могут расслабиться, будто если он это сделает, девушка растворится в туманной пустоте. — Твоя малолетка разбила мне машину. И я из-за неё опоздал на важную встречу. — Незнакомец повышает голос и наступает, готовый наброситься на них, словно дикое животное. — Я позвоню в полицию, и её упекут надолго. Ты слышишь? Ты, глупая... Тэхён закрывает собой Хёну, продолжая прижимать её к своей груди, но не может ответить. Ком застыл в горле, а нос улавливает что-то знакомое, горькое, почти болезненное и опасное. Чонгук, появившийся из ниоткуда, толкает мужчину в грудь, отстраняя его от них. Он готов броситься на незнакомца, как раненый лев, защищающий свою стаю. Тэхён облегчённо выдыхает, заполняя лёгкие сполна таким привычным терпким запахом. Чонгук рядом. Он не позволит худшему произойти. Он спасёт их. — Не смей открывать рот в сторону моей дочери! — Вы в порядке? — мужчина подходит к ним спешным шагом, касается ладонью макушки Хёны и озабоченно смотрит на Тэхёна. — Хёна пострадала... Спасибо, что приехал. Чон бросает в омегу серьёзный взгляд, решая оставить на потом выяснения отношений и почему он не должен был. С беспокойством осматривает девушку, замечая кровь на виске. — Тэхён, отвези её в больницу, — он вкладывает в руку мужчины свои ключи и зажимает его ладонь. — Но... Чонгук... Она... — Тэхёну тяжело даются слова. Он бы сейчас всё отдал, чтобы спрятать свою дочь от этого кошмара, но это навлечёт на них ещё больше проблем. — Я был за рулём, — спокойно произносит Чонгук, касаясь ладонью щеки омеги. — Отвези нашу малышку в больницу, Тэхён, прошу тебя. Ты нужен ей сейчас.

***

Тэхён мерит шагами кабинет ближайшей больницы и, под раздражённый взгляд медсестры, униматься не собирается. Проклятый Чонгук не отвечает на звонки. — Папа... — Хёна трёт лоб и подходит к нему с большим пластырем на виске. У неё тусклый, виноватый и испуганный взгляд, а руки, которыми она касается его, ледяные, будто в них давно перестала поступать кровь. — Как ты, малышка? — Тэхён сразу же обнимает её за плечи, прячет телефон в карман и прижимается губами к её макушке. — Я... Мне врач сказал, что у меня сотрясение... Это правда? Тэхён закрывает глаза, смыкая пальцы на тонких плечах, а голос теряет твёрдость. — Да... Не переживай, всё будет хорошо. — Прости меня... Я не должна была брать твою машину... Прости... — Тише, — Тэхён хаотично блуждает рукой по её спине, успокаивая. — Всё хорошо. Ты цела, это главное. — Дядя Чон... Он взял вину на себя? Но почему? Он не должен... Мужчина выдыхает. Кажется, он ещё не готов признаться дочери. Не сейчас. И место неподходящее, не после того, что произошло. — Давай поедем домой. Я сделаю тебе чай, — он старается отвлечь внимание дочери, но та, кажется, уже согласна на что угодно. Родительское сердце изнывает от боли: с его малышкой не должно было приключиться что-то подобное. Она этого не заслуживает. Тэхён уводит Хёну из больницы, усаживает её в машину Чона, которую тот ему дал, и направляется домой. Запах в салоне действует успокаивающе, располагает к комфорту, согревает, проникает в нос лёгким одеколоном, расползается по телу привычным теплом. И спустя пару минут мужчина улавливает глубокое дыхание спящей девушки. Она, укутавшаяся в его пальто, умиротворённо спит, впечатав нос в воротник. Её длинные волосы немного запутались и соскользнули с плеч, упав на бёдра. Запах родного отца позволил ей расслабиться и пообещал, что с ней всё будет хорошо: убедил не так, как не смог даже Тэхён. За одно мгновение выстроил вокруг неё стены, позволяя отпустить произошедшее. Плечи её больше не дрожали, а лицо успокоилось.

***

Тэхён укладывает дочь в кровать, накрывает её тёплым одеялом и, стащив с машины Чона кофту, в нерешительности застывает возле кровати Хёны, прижимая ткань к своему носу. Он делает пару спешных вдохов и устраивает вещь мужчины рядом с дочерью, спешно покидает её спальню. Пусть девушка крепко поспит, окружённая запахом своей семьи. Тэхён слышит, как хлопает входная дверь, но он не в силах подняться: тело будто приросло к стулу, на котором он сидит вот уже несколько часов. — Как она? — Чонгук снимает пальто, затем подходит к электрическому чайнику и включает его. — Спит, — Тэхён говорит беззвучно, и взгляд его скользит по чужому телу, затем к спокойному лицу, и только сейчас омега замечает, каким уставшим и изнурённым оно выглядит. Неужели тяжёлые восемнадцать лет оставили свой отпечаток? — Чонгук. — М? — мужчина разливает чай по чашкам и ставит одну перед Тэхёном, но омега молчит, не отвечает. Слова крутятся в голове стремительным потоком: с чего же ему начать? С того, как всё прошло, почему Чон взял вину на себя или отчего же сердце стучит так гулко рядом с ним? — Тэхён? Ким бесшумно встаёт. — Тэхён? Он подходит к мужчине вплотную и оплетает руками его торс, впечатываясь носом в шею. Тепло чужого тела проникает через лёгкую ткань домашней одежды, горячее дыхание путается в волосах, проникает под кожу, смешивается с кровью, и Тэхён начинает привыкать. Вот так — медленно, постепенно, но неотвратимо. Обещая себе никогда никому больше не доверять, он вновь ступает на этот путь, потому что не справился сегодня, не смог, не выстоял, а Чонгук всё решил, помог им, защитил. Он должен что-то сказать: поблагодарить, спросить — хоть что-то. Но слова застревают в горле, а мысль медленно ускользает от него и закручивается в вихре эмоций: облегчение от того, что Хёна в безопасности, вина за то, что не уберёг её, и эта проклятая теплота, которая расползалась по груди при каждом вдохе. Он ненавидит то, как Чонгук так легко может его утешить. Ненавидит, что нуждается в этом. Но не может заставить себя отстраниться, стыдливо наслаждается тишиной кухни, осознанием, что дочь рядом, спит и больше не плачет, не боится. Чонгук пахнет так, что мужчина сам готов закрыть глаза и уснуть на его плече, подобно маленькому ребёнку, прижаться к стальной стене и доверить ей своё будущее. Чонгук тихо обнимает омегу за талию. Его руки крепче сжимают Тэхёна, а губы касаются шеи — легко, осторожно, как будто он боится спровоцировать отторжение. Но Тэхён не двигается. Наоборот, его голова наклоняется в сторону, позволяя альфе исследовать его кожу. Чонгук не торопится. Его дыхание ровное, а сердцебиение спокойное. Он целует шею Тэхёна, вдыхает его запах — хвою, мёд и что-то острое, горьковатое, что принадлежит только ему. И Тэхён позволяет. Позволяет ему исследовать, успокаивать, любить. — Я не смог, — хрипло шепчет омега, впиваясь пальцами в ткань на чужих боках. Горечь в его голосе звучит жёстко, но тихо. Тело принимает чужие ласки, немного расслабляется в руках мужчины, видит и чувствует гораздо больше, чем Тэхён способен понять. Он всё ещё не ощущает себя хозяином над своим существом. — Не защитил её... Я не смог... — Я бы один тоже не справился, — мужчина касается его уха губами, нежно целует. — Но мы были вместе. Мы вместе защитили её, слышишь? — Почему ты сделал это? Ты взял вину на себя, сказал, что ты был за рулём... — Тэхён поднимает голову, заглядывает в лицо альфы и замирает, замечая холод и острую сталь. — Я отвечу на этот вопрос всего лишь один раз. И больше не задавай мне его, — голос у мужчины грубый, жёсткий, вперемешку с беспокойством и бесконечной теплотой. — Она — моя дочь. И ради вас я поставлю на кон всё. Ты можешь не принимать меня, отвергать, но я не отступлю. Вы — то единственное ценное, что у меня есть, и я не позволю себе потерять это вновь.

***

— Как ты, милая? — Тэхён напрягается, замечая девушку в проёме кухни, и замирает. У Хёны бледное лицо, пухлые алые губы и красные глаза, как будто она плакала целую ночь. Но мужчина пару раз к ней заходил, и та определённо спала. — Я... Нормально... — девушка пожимает плечами и садится за стол. Она поднимает взгляд на отца и втягивает носом воздух. — Дядя Чон здесь? Тэхён быстро кивает, подавая на стол завтрак. Его взгляд , всё ещё напряжённо скользящий по лицу дочери, словно пытается предугадать самое худшее. — Поешь, — мужчина говорит нежно, но осторожно, ласково, и становится возле окна, давая девушке больше свободного пространства. Он не хочет давить на неё, но ему сейчас критично важно узнать произошедшее во всех подробностях, и неизвестность разрывает его на части. — Ты уже проснулась, Хёна? — на кухне появляется Чонгук и садится рядом с дочерью за стол. Мышцы перекатываются на его спине, и омега замечает, как тот беспокоен, всецело разделяя его настроение вести себя чутко и внимательно. Девушка медленно кивает, не поднимая глаз. Нутро подсказывает Тэхёну, что что-то происходит. — Вы... Назвали меня своей дочерью. И он не ошибается. Омега замирает, ладони стремительно потеют, а тело пронзает дрожь. Конечно, этого стоило ожидать рано или поздно, тем более что Чонгук особо не фильтровал выражения, пребывая в состоянии паники и нахлынувшей злости. — Почему? — Хёна, я просто... — но Тэхён перебивает, не дождавшись, что «просто». — Хёна, Чонгук — твой отец. Родной, — слова режут горло на части, но почему-то после них как-то становится легче, как будто груз, который мужчина волочил всё это время, наконец, начал крошиться и осыпаться на землю. Даже как-то удивительно, почему этот секрет оказалось так легко сказать, словно он ничего не весит. Или, может, Тэхён просто устал держать его в себе, хранить и скрывать, уничтожать свою душу по частям, пока от неё не останется только пепел. Девушка поднимает голову. Её глаза блестят в утреннем солнце, смотрят то на одного родителя, то на второго, и отражают непонимание, смесь страха и удивление. — Это... То есть я вам как дочь, да? — она не верит, нервно хихикая, а лицо стремительно бледнеет. — Мой отец умер много лет назад. Ты сам говорил... — Хёна... — Тэхен присаживается напротив и берёт её руку в свою. Кажется, стоило подготовиться к этому заранее, искусство красноречия явно не его сильная сторона. — Мы встречались с Чонгуком много лет назад, но... — он переводит взгляд на мужчину и запинается, — Поссорились... Я узнал о беременности после ссоры и не смог ему сказать об этом. — Как... — девушка выдёргивает свою руку. — Нет... — она качает головой и поднимается. — Так не должно быть... — Она с мольбой смотрит на Чона, но у того на лице написано, что это истинная правда. — Когда вы узнали? — Недавно. — Нет... Ты не мог скрыть такое... Из-за чего вы поссорились? — Хёна с неверием смотрит на отца, а её руки сжимаются в кулаки. Она с трудом может себя контролировать. — Мы... — Тэхён теряется, отводит взгляд. — Просто, милая... — Нет... Нет! Я всю жизнь думала, — из глаз текут слёзы и падают на стол. Она даже не пытается их вытереть. — Думала, что мой отец мёртв! А он был где-то рядом... Боже... — она разворачивается и убегает прочь из кухни. Тэхён порывается идти за ней, но Чон останавливает, обхватив его запястье. — Дай ей время, — хрипло просит он и смотрит обеспокоенно, заботливо, благодарно. — Мы справимся. Но Тэхён ему не верит. Родительское сердце ноет и кровоточит, и кажется, что прежде уже не будет никогда. Выстроенные за семнадцать лет отношения с дочерью рушатся на глазах, и, когда Чонгук уходит, омега не может попросить его остаться, не хочет показывать свою уязвимость, выглядеть слабым в чужих глазах, хоть и понимает: Чон видит его насквозь, чувствует дрожь, когда притягивает к себе за плечи, ощущает сбитое дыхание и слышит рой нескончаемых мыслей, но оба понимают, что мужчина не может остаться. Девушке нужно дать время переосмыслить, подумать, и вряд ли она сразу же захочет семейного воссоединения: возможно, ей будет проще так, как раньше, и Чонгук примет такой расклад. Он не будет настаивать, просто останется рядом, где-то поблизости, доступный для Хёны, для Тэхёна. Ведь больше он не имеет права просить: омега всё рассказал, поведал дочери, кто он, и теперь кажется даже как-то легче. Девушка всё знает, но немного болит душа: как теперь ей переварить эту информацию, принять тот факт, что у неё есть оба родителя, и один из них узнал о её существовании только недавно.

***

Чонгук хотел сегодня взять отгул, но работа — лучший способ отвлечься, да и к тому же штраф, который мужчине пришлось заплатить и покрыть страховку, сильно ударил по его карману. За последний месяц мужчине пришлось возместить ущерб четырём машинам, и он уверен, что скоро начнёт передвигаться на велосипеде. Юнги не задаёт ни одного вопроса, лишь приносит кофе или воду, получая тихую благодарность и отворачивается к монитору. Он, кажется, понимает даже больше, чем мужчина готов показать своим удручённым видом. В голове каша, неразбериха, а ещё жгучее желание приехать к Тэхёну, увидеть дочь, убедиться, что с ними всё хорошо, они в порядке, целы и невредимы. Но своим появлением он только всё сломает, сделает сложнее. Хёне нужно принять, а затем вместе они решат, что будут делать с этим дальше, и заключительное слово будет за дочерью, даже если оно принесёт ему боль. Это не имеет никакого значения. Мужчина возвращается в свою безлюдную квартиру поздним вечером. Шея ноет, спина болит, а глаза слипаются. Он мечтает дотащить свою безвольную тушу до кровати и отдохнуть, но мысли об отдыхе прерывает беспокойный звонок: — Чонгук! Чон бледнеет. Опять что-то случилось. Голос Тэхёна такой же беспокойный, как и в прошлый раз, молящий, а тело рвётся к нему на защиту. — Хёна... Она пропала... Я вернулся, а её нигде нет. Она собрала вещи... — Тише, я сейчас... — но мужчина запинается, улавливая шорох в глубине своей тихой и тёмной квартиры, а в нос врезается привычный цветочный запах. — Хёна? — зовёт он, и девушка выходит на звук. — Она у тебя? Живо говори адрес, я уже выезжаю. — Подожди, Тэхён, — просит Чон, сжимая телефон в руках. — Я приеду и убью тебя, если ты сейчас же не скажешь мне адрес, — от молящих ноток в голосе не осталось и следа. — Прошу тебя, потерпи, — Чонгук говорит тише, закрывая дверь на внутренний замок и снимая обувь. — Я всё улажу. — У тебя есть пять минут. Чон тяжело выдыхает и прячет телефон в кармане брюк, проходит в свою квартиру. — Хёна? Он застаёт девушку, раскладывающую свои вещи по стопке на его кровати. Она выглядит сбитой с толку, но решительной, спокойной и удручённой, как будто всё ещё переваривает информацию. — Почему ты здесь? — мужчина подходит ближе, садится перед ней на корточки и заглядывает ей в лицо. — Я... Я буду жить здесь, — твёрдо заявляет она, убирает волосы назад и отводит взгляд, а Чонгук замирает в изумлении. — Здесь? — хрипло переспрашивает он. — Но у тебя уже есть дом, с... — Нет... Я не могу туда вернуться... Больше нет. — Хёна. — Почему вы такой спокойный?! — она всплёскивает руками, отбрасывая в сторону вещи, которые укладывала. — Он лишил вас семьи... И меня тоже! Он разделил нас! Какое он имел право?! — У него были основания, — Чон накрывает руку дочери своей и сжимает. Воспоминания того дня обжигают, но Хёна не может так поступить с родителем, который заботился о ней всё это время. Она должна знать причину. Как сейчас Чонгук видит события того дня перед собой, словно это произошло только вчера. Мартовский день выдался, как обычно, промозглым, тоскливым и дождливым. Холодный ветер обжигал лицо, а солнце скрылось за плотной материей облаков и не желало появляться. Последние дни они часто ссорились, ругались, не общались, да и как-то было не до выяснения отношений. На Чона давили родители, а Тэхён поступал в университет, и его охватил мандраж. Они были молоды, глупы и безрассудны. Их страстная любовь не успела перерасти в осмысленные взрослые чувства, и напряжение, злость, раздражение и безысходность вылились скверным потоком друг на друга. Они в тот день встретились как обычно, но Чонгук стойко ощущал напряжение, застрявшее между ними, и, целуя губы своей пары, так и не смог уловить привычной теплоты. И не ошибся, предполагая страшную катастрофу. Тэхён сомневался, перебирал пальцами край футболки в нерешительности, даже на него не смотрел и, наверное, хотел, чтобы его отговорили, переубедили и поддержали, но молодой Чон был слишком горд, самонадеян и, как выяснилось позже, безрассуден. Тэхён предложил ему взять паузу, небольшой перерыв, чтобы они смогли разобраться в своих чувствах, с внешними проблемами, и вообще — он хотел предотвратить то, что произошло дальше. Но для Чонгука намного хуже было то, что его омега предложил ему разойтись. Так он это понял, и чужое желание ударило по его самолюбию страшной силой, обратив светлые чувства в ненависть. Тот, кто должен был быть рядом с ним, шептал слова любви так долго, слишком просто предложил разрыв, и неужели всё остальное оказалось ложью? Но Чон ошибался, зацикленный на своих проблемах и убитой гордости, совершенно не заметил, как трудно было говорить это Тэхёну, как напряглось его тело, а запах стал горче и острее. И попытался вернуть то, за что держался так долго. Он сказал ему: «Хочешь расстаться? Отлично. Так будет лучше. Без тебя будет лучше. Ты мне не нужен. Я даже не знаю, любил ли тебя вообще». Он хотел, чтобы его вытащили из этой беспросветной жалости к себе. Он хотел, чтобы Тэхён ему не поверил, ведь это была ложь, но омега развернулся и тихо ушёл, а по его щекам бесшумно текли горькие слёзы. — Боже... — девушка закрывает рот рукой, как только Чон заканчивает свою исповедь. — Это моя вина, Хёна. Только моя, — хрипит мужчина, опуская голову. — Тэхён... Твой папа не заслуживает твоей обиды на него. Для него я умер в тот день. — Но... Как вы могли? — глаза девушки наполняются слезами, и она отворачивается, быстро вытирая их. — Прости меня. Я сожалею о том, что сказал ему тогда. Если бы я только... — но Чон осекается. Нет. Даже если бы у него никогда не было ребёнка, он не имел никакого права так поступать с человеком, которого любил. — Я хотел всё исправить, но было уже поздно. Он уехал, а его родители больше со мной не общались. — И вы любили всё это время?.. — Хёна говорит тихо, почти шепчет, а Чон уверенно кивает, глядя в её заплаканные глаза. — Люблю до сих пор. И ты дороже мне всего на свете. Я и твой папа будем ждать твоего решения, мы примем любой исход, обещаю тебе, чтобы ты ни решила, мы поддержим тебя. Девушка неопределённо кивает. Слова путаются в её голове, но она готова со всем разобраться — Чон видит это в её глазах. — Давай позвоним твоему папе. Он волнуется о тебе. Хёна робко кивает, неуверенно соглашаясь, и мужчина присылает адрес Тэхёну, уверенный, что омега задушит его на месте. Он почти угадывает, когда Тэхён спустя пару десятков минут влетает в его квартиру, взволнованный и разъярённый, но беспокойство за дочь пересиливает, и мужчина подбегает в первую очередь к ней. — Хёна! Больше не пугай меня так, — он садится перед дочерью на колени и берёт её за руки. — Я знаю, что виноват перед тобой. — Мужчина касается ладонью её щеки, заставляя посмотреть в своё лицо. — Прости меня. Это я... — Папа... — Я всё рассказал, — сообщает Чон и подходит ближе, получая свирепый взгляд омеги. — Ты что? — яростно шипит Тэхён. — Хёна должна знать правду. — Чон... — Папа! — двое мужчин обращают на девушку внимательные взгляды, обрывая свою перепалку. — Я хочу с тобой поговорить... То есть с вами двумя. — Она отползает на кровати, складывая длинные ноги в позе лотоса, и опускает голову. Её длинные чёрные волосы почти закрывают лицо, и только сейчас Чон улавливает, как непривычно видеть её такой понурой, грустной и печальной вместо привычной беззаботности на красивом лице. И ему начинает казаться, что они с Тэхёном ошиблись, рассказав ей всю правду, но сожалеть было уже поздно, время нельзя отмотать, как и то, что случилось восемнадцать лет назад: Хёна либо простит их, либо возненавидит. И последнее рвёт больное сердце на части, испытания не закончились, они продолжают терзать их. — Мне тяжело это принять. У меня могла бы быть полноценная семья всё это время, но я немного вас понимаю... Иногда очень больно прощать. — Чонгук невольно смотрит на Тэхёна. — И мне бы хотелось... Очень хотелось обидеться на вас точно так же, но я не хочу потом опомниться через много лет и жалеть об этом. Поэтому, — она берёт за руки родителей и поочередно смотрит обоим в глаза, — я хочу, чтобы мы стали семьей. Это ведь возможно, правда? Чонгук не может отказать дочери, но переводит взгляд на своего омегу. Он всё ещё не уверен, что тот горит желанием строить с ним отношения, хотя чувствует, как чужое сердце зовёт его ближе к своему. — Мы попробуем, — голос Тэхёна дрожит едва ощутимо, но в глазах сияет огонь уверенности. Лицо Хёны светлеет, и она слабо улыбается, а высохшие слёзы блестят на её румяных щеках. — В таком случае у меня два условия... Первое: я хочу называть вас отцом, — она смотрит на Чонгука. — И второе: вы оба обязаны сходить на свидание.

***

— Эта идея отвратительная, — язвит Тэхён, поправляя воротник бежевой рубашки, и сверлит взглядом Чонгука через отражение в зеркале. — Её придумала наша дочь, — сухо напоминает мужчина, застёгивая чёрное пальто и доставая из шкафа бежевое, принадлежащее омеге. — Речь о ресторане. Ты слишком старомоден, — мужчина опускает руки и позволяет Чону помочь облачить его в пальто. — Нас там карета не ждёт случайно? — Карета нет, но машина — да. Не нуди, — Чон выключает свет в прихожей и открывает входную дверь, пропуская омегу вперёд. — Мы уже взрослые люди. Нам, что, как раньше, запираться в гараже с газировкой и чипсами? — Это было душевно. — А ресторан — бездушно? — Именно. Чон тяжело вздыхает. — Идём. Тэхён повинуется. Ради дочери он готов на всё, и даже на это чёртово свидание, которое не входило в его планы ближайшие лет десять. Он уже отвык от чего-то подобного и явно не видел себя гуляющим за руку с Чоном по городу. Происходящее с любого угла и ракурса кажется ему безумным. Как себя вести, о чём говорить и что делать — он не имеет ни малейшего понятия, а взгляд мужчины светится какой-то странной, до боли знакомой теплотой, слишком привычной. — Хватит. — Я ещё даже не начал, — замечает Чонгук и помогает омеге выйти из машины возле красивого здания, мерцающего жёлтыми огнями. — Ты смотришь на меня. — Любуюсь. Его обнимают за талию, и Тэхён чувствует горячее прикосновение даже через плотный слой ткани. — Ты самый красивый. Омега отворачивается, не в силах ответить на эту внезапность. Именно этого он и опасался: к комплиментам он не готов, к этой романтике он тоже не готов, а чужой влюблённый взгляд не может терпеть, ведь он слишком интимный, безумно личный, не предназначенный другим на обозрение. Интерьер ресторана претит своей роскошью. Бордовый сливается с богатым деревом, среди гостей нет никого, одетого в простую одежду: только изысканность и элегантность. Привычные белые скатерти украшают столы, и свечи — как же всё примитивно, так, как не было у Тэхёна никогда. И как ему вести себя во всём этом? — Что будешь? — Воду, — холодно сообщает Тэхён, раскрывая меню. — Ты цены видел? У нас с тобой взрослая дочь, которой нужно покупать одежду. Чего улыбаешься? Чон расслабленно откидывается на спинку стула, не скрывая нежной улыбки. — У нас с тобой дочь... Повтори это ещё раз. — Умом тронулся? — омега захлопывает меню, сверля мужчину взглядом. — Мне здесь не нравится. Улыбка сползает с лица альфы, и он сосредоточенно смотрит на мужчину: — И что ты предлагаешь?

***

— Это так вкусно. Попробуй. В макдональдсе, на удивление, безлюдно. Пахнет маслом и чем-то ароматическим. Чонгук сидит напротив Тэхёна и с недоверием смотрит на немного подгоревшую картошку, пока его омега с азартом и бесконечной любовью уплетает двойной чизбургер, как будто не ел целых сто лет. — Спасибо, откажусь. — Ну и зря. Чонгук даже не сомневается, что его омега делиться и не собирался. И на языке вертится навязчивый вопрос: на это ли они променяли серьёзность их первого свидания спустя столько лет, превратив его в какой-то фарс? Сидя среди расслабленной молодёжи в дорогих и аккуратных костюмах с иголочки, Чону кажется происходящее шуткой с одним исключением: его омега, кажется, наслаждается моментом. Чон берёт в руки салфетку и тянется к чужому лицу, промакивая уголок губ, и вполне ожидаемо следует: — Умереть захотел? — Всего лишь вытер соус. — Больше так не делай, если хочешь дожить до замужества нашей дочери. Мужчина поднимает руки и медленно убирает их под стол, будто боясь разозлить дикого зверя напротив себя, что в целом кажется ему не таким далёким от истины. — Думаешь, у нас есть шансы? — он двигается ближе и наклоняется вперёд, впиваясь взглядом в спокойное лицо напротив, а тело неосознанно пробивает дрожью. Последние дни он часто грезил о светлом будущем, их небольшой, но любящей семье и о том, как много он готов сделать ради неё, лишь бы стать её частью, слышать «отец» из уст своей дочери, целовать своего омегу по утрам, приносить завтрак ему в постель и принимать объятия после тяжёлого рабочего дня. Слишком долго он скитался во тьме, и в молодости не осознавал цену простого человеческого счастья. Так легко думать, что не тёплый ужин по вечерам, не люди, готовые поддержать, способны наделить жизнь смыслом, а что-то более великое, абсолютное, духовное. Но с годами, оставаясь в одиночестве в тёмной квартире мужчина осознавал, как глубоко он заблуждался. И сейчас время дарит ему шанс, надежду, и Чонгук её уже принял слишком близко к сердцу, влюбился в неё всем своим существом, и каждое утро он встаёт только благодаря этому самовнушению. — Если не будешь косячить, то шансы есть, — хмуро отвечает Тэхён, отворачиваясь и обхватывая губами трубочку газировки. — Тэхён, мне жаль. Я не имел права так глупо потерять тебя. — Заткнись, — Тэхён бросает в мужчину свирепый взгляд. — Не порти аппетит. — Ого! Чонгук и Тэхён одновременно поворачиваются на звук, и замечают свою дочь в кожаной куртке под руку с подружкой. Она держит в руке колу — точно такую же, какую выбрал Тэхён, и смотрит на них так изумлённо, будто в последнюю очередь ожидала застать их здесь. — Хёна? — Что вы здесь делаете? Вы разве не на свидании в ресторане? — настороженно интересуется она, глядя то на Тэхёна, то на Чонгука. — Твой папа оказался неподъёмен для романтики, — Чонгук получает убийственный взгляд от своего омеги. — Это так на тебя похоже, — спокойно замечает Хёна и смотрит на Тэхёна. — Ну ладно, не буду вам мешать. Кстати, пап, можно мне к Хёнджи на ночёвку?.. То есть, вы меня отпускаете, правда? Отец? — Она переводит взгляд с Тэхёна на Чонгука и обратно, а Чон не может произнести ни слова: к нему впервые обратились как к родителю, и в душе полыхнуло что-то тёплое, приятно обжигающее. Хёна назвала его отцом. — Да, хорошо. Позвони мне завтра, я заберу тебя, — омега спокойно получает нежный поцелуй дочери в щеку, и Хёна ловко подпрыгивает к Чону, чтобы поблагодарить и его, оставляя влажный след своих мягких губ на его шершавой щеке. — Спасибо! Ну, я пошла! — Девушка машет рукой и вновь подхватывает подругу, которая недовольно бурчит, глядя на неё: — Ну и? Ты будешь объясняться, почему твои родители только что сошли с глянцевых обложек?

***

Чонгук открывает дверь своей машины, подаёт руку Тэхёну, чтобы помочь выйти, но тот отмахивается. В уютной темноте они идут к дому. — На что ты надеешься? — хмуро спрашивает Тэхён, глядя на мужчину, который следит за ним, пока он вставляет ключ в скважину. — На то, что я приглашу тебя к себе, пока родители на работе? — усмехается он, проворачивая ключ, но не открывает дверь. Его глаза блестят в слабом свете тёплой лампы, а Чонгук улавливает мягкий, нежный запах, проникающий в его кровь пряными кристаллами. Он подходит ближе и медленно опускает руки на чужую талию, словно боясь, что Тэхён может их выкрутить, но омега не двигается, только смотрит, расслабленно прижимаясь спиной к двери. — Помнишь, как мы впервые поцеловались перед дверью твоего дома? Было так же темно, — хрипло шепчет мужчина, наклоняясь вперёд. Он собирает губами учащённое дыхание Тэхёна и старается контролировать себя, чтобы не провалиться во власть жадного желания забрать омегу прямо сейчас. — Это был мой первый поцелуй, — тихо выдыхает Тэхён. В пустом коридоре тихо, и кровь стучит в висках. Он смотрит в глаза напротив, но тянется губами к чужим, желая проверить, так ли они сладки, как в первый раз, и в последующие, и в тот, когда они жадно целовались в машине, желая поглотить друг друга. Между ног предательски выделяется влага: тело неосознанно готовится к альфе, а воздух пропитывается насквозь привычным терпким запахом, подогревая дикое желание подчиниться чёртовой природе. — Я догадался, — Чонгук касается кончиком носа его скулы и трётся, словно маленький щенок о руку хозяина. — Ты двигал губами невпопад. — Его легко стукают в грудь в попытках защитить гордость. — Но это был мой лучший поцелуй тогда, ведь я, наконец-то, смог прикоснуться к любимым губам. Тэхён стукается затылком о дверь, сжимая ткань дорогой рубашки на груди мужчины. Он слышит своё тяжёлое дыхание и не может его успокоить, а сердце гулко стучит в висках. — Ты... Смотри, что ты делаешь? — на лбу выступает испарина, а влажные пряди липнут к коже, но уточняющий вопрос Чонгука уже тонет в поцелуе. Они топят друг друга в жадных терзаниях, мускус сплетается с мёдом, и, двигаясь на ощупь к спальне, они чуть не забывают ключи снаружи квартиры. В холодной квартире становится душно слишком быстро, и одежда стремительно летит на пол, открывая горячие, влажные тела. — Ты вызвал во мне течку второй раз, придурок, — хрипит Тэхён, позволяя уронить себя на кровать и спешно расстёгивая ремень, а следом и бежевые брюки, оголяя бёдра. — Можешь потом меня убить, — Чонгук, путаясь пальцами, бросает попытку расстегнуть рубашку, и рвёт пуговицы и отбрасывает ткань в сторону. Он припадает губами к шее омеги и скользит по ней влажными поцелуями, прижимая мужчину своим телом. Его пах упирается в обнажённое бедро, а руки сжимают дрожащую талию. — Стой, — грудь Тэхёна тяжело поднимается и опускается, сталкиваясь с чужой, а матрас стремительно нагревается от жара его тела. Он впивается пальцами в плечи мужчины, раздвигая ноги шире. Ткань белья быстро намокает, впитывая влагу. — Тебе придётся вспомнить наш первый раз, потому что у меня не было секса восемнадцать лет… И хватит ржать. Чонгук утыкается носом в изгиб чужой шеи и не может стереть улыбку с лица, прижимая омегу к своему телу ещё плотнее. Знать, что его возлюбленный остался нетронутым после него, — слишком ценно. — Тогда мы не будем торопиться, — шепчет он и целует Тэхёна в висок. Член стоит колом, остальная одежда летит на пол, но Чонгук игнорирует животное желание овладеть. Перед ним — обнажённый, дрожащий, манящий Тэхён. Он дышит тяжело, жадно, цепляется пальцами за его предплечья и кусает губы до крови: желание изводит изголодавшееся тело, зовёт и подчиняет, а Чонгук не имеет права ослушаться. Он наклоняется к лицу омеги и захватывает его губы в жадном поцелуе, пока спину терзают острые когти. Горячая кожа обжигает подушечки пальцев, а на язык попадает металлический привкус крови. Целовать Тэхёна ностальгически приятно, незабываемо, и терпение сгорает слишком быстро, растворяясь между языками. Его дыхание щекочет щеку, кожа липнет к коже, а низ живота готов разорваться в сладком желании. — Сделай с этим что-нибудь, — Тэхён разрывает поцелуй и толкается бёдрами вверх. В живот мужчины упирается твёрдый член, размазывая смазку возле пупка. — Мне... — Он тяжело дышит, упираясь лбом в плечо. — Мне больно, там... — Здесь? — Чон обхватывает член омеги рукой и проводит до головки, вызывая в чужом теле дрожь. — Нет. Там... Чонгук сходит с ума. Такой Тэхён пробуждает в нём что-то опасное, звериное, волевое, а кровь приливает к паху, распаляя дикий огонь. Он скользит подушечками пальцев по обнажённому бедру мужчины и касается узкого кольца мышц: Тэхён не в силах сдержать стон, разводит ноги шире, и запах молниеносно насыщает воздух, концентрируя возбуждение. Тело омеги раскалённое, влажное, желанное, и реальность кажется бесконечными дикими желаниями, нашедшими воплощение в тёмной материи. Чужое дыхание оседает на теле чередой мурашек, а пальцы массируют между ягодиц, срывая тихие, но глубокие стоны. Чонгук не может поверить, что его омега сейчас под ним, выгибается навстречу ласкающим рукам, уязвимый и трепетный, дрожащий, но принадлежащий только ему. Неужели его грехи прощены, и наказание закончилось таким сладким поощрением, даруя свободу и надежду на светлое будущее? Губы мужчины прижимаются к телу, размазывают влагу по коже и упиваются её солью, цепляют сосок. Шершавые пальцы скользят по рёбрам, по бёдрам, сжимают в руках мягкость омежьего тела и благодарят каждую его частичку за подаренную дочь, за прощение и за многое ещё, что ждёт их впереди. Грудь, живот, ноги — как же хорошо он помнил всё это и как невыносимо скучал, любил и бережно хранил глубоко в сердце. И тело его омеги изменилось: плечи стали шире, грудь твёрже, а бёдра оплелись крепкими мышцами. Теперь перед ним не тот молодой парень, только закончивший школу, а мужчина, переборовший годы, но сохранивший в себе каплю той юношеской непосредственности, детской наивности и чего-то нежного, ласкового. — Хватит целовать меня, — Тэхён отстраняет собственное бедро, высвобождая его из захвата горячих губ, и смотрит на мужчину с раздражением, смешанным с возбуждением. Его тело, влажное от пота, блестит в уличном свете, видным из окна. И Чон не может ответить на просьбу: слишком много и долго он лелеял мысли о любимом омеге, хранил в себе это невыносимое желание, и целовать его — то наименьшее, что он может сейчас сделать. Бесконечно долго благодарить его за прощение, за шанс и за дочь, которую он ему подарил. — Ты сам сказал быть осторожным с тобой, — Чонгук привстаёт и тянется к мягким губам, прижимая горячее тело к постели. Его рука легко касается бедра мужчины и медленно скользит до паха, лаская нежную кожу, обхватывает член кольцом. Бархатный стон путается в волосах на затылке, вызывая табун мурашек по коже. Чёрт возьми, он сейчас кончит только от прикосновений к своему омеге. — Ты перебарщиваешь, — Тэхён толкается бёдрами в руку и запрокидывает голову, опадая на подушку. Чонгук целует его, не слушая. Тэхён выгибается навстречу его рукам, а тело зовёт и просит, сгорает в нетерпении, утопает в ласке, наслаждается, и Чон откликается, растягивает удовольствие, позволяя насытиться каждым мгновением сполна. Губы у Тэхёна уже искусанные, но мягкие, податливые, раскрываются перед ним трепетным бутоном, и язык сплетается в нежном танце. Стоны барабанной дробью отдаются в грудной клетке. Чонгук двигает рукой по стволу неторопливо, и вязкий поцелуй прерывается каждый раз, когда мужчина касается основания: Тэхён сбивается и утопает в гортанных стонах. — Я сейчас... — он цепляется руками за плечи и прижимается губами к его плечу. — Боже... Частое дыхание будоражит кровь, и Чон выпускает чужой член из руки, получая хриплое возмущение, и сползает мокрой дорожкой поцелуев к груди, цепляет языком бусину соска, задевает зубами бархатную кожу и припадает к твёрдой головке. — Ты что удумал? — дрожь пронзает тэхёново тело, а голос срывается и тонет в душной тишине, и очередное сбитое возмущение затихает и задыхается глубоко в груди: Чонгук расслабляет глотку и вбирает член своего мужчины в рот, упирается носом в пах и впивается пальцами в бёдра омеги. — Ты... Где такому научился? Слова Тэхёна путаются, сознание отказывается подчиняться здравомыслию, перед глазами искры и концентрированный хаос, а внизу живота хорошо. Слишком приятно: так, как никогда не было. Омега кончает от пары движений, доведённый до состояния беспамятства. Он, мокрый от пота и стекающей по животу спермы, расслабленный и уже уставший, пытается сконцентрироваться хоть на чём-то, но реальность медленно ускользает от него, а тело тяжелеет. — Чёрт... — выдыхает он. — На боковую? — Чонгук тихо смеётся, возвращаясь к нему и нежно целуя за ухом. Его рука настойчиво массирует член, возбуждая омегу вновь. — Старость не радость? — Заткнись, — Тэхён оплетает его поясницу ногами, прижимая к своему телу, и тянется пальцами к своим ягодицам. — А то сейчас член упадёт. — Он вводит в себя два пальца, стискивая зубы: его задница явно ожидала не этого. — Упадёт? — Чонгук повторяет хрипло, низко, возбуждённо и проталкивает свой палец вдобавок к двум омежьим, выбивая спёртое возмущение. Слишком узко. Стенки пульсируют, пальцы мешают и трутся друг о друга, раздражая и нервируя. — Каждый раз я думаю о тебе, — он вынимает свою руку и руку Тэхёна, подставляет головку члена к кольцу мышц. Смазка пачкает кожу, Тэхён нетерпеливо ёрзает, — и всё внутри меня зовёт к тебе. А ночью, — Чонгук входит в мужчину медленно, осторожно, неторопливо, но до самого конца, вырывая у омеги частые стоны и всхлипы. Чужие глаза закатываются от удовольствия, а пальцы впиваются в сильные плечи, оставляя борозды на коже. — Ночью я не могу унять свою фантазию, потому что представляю нас с тобой. — Дыхание Чонгука сбивается, и комнату заполняют громкие и звонкие шлепки. Кожа о кожу, и аккомпанирующее им сиплое дыхание и стоны. — Прямо как сейчас... — Он ускоряет темп, а голос Тэхёна становится громче, глубже, грудь под ним дрожит и вибрирует, а медовый запах въедается в кожу сладкой нёгой. Чонгук сжимает в объятиях омегу, стискивает зубы, вдавливая губы в его шею, и весь его контроль сыпется мелким песком сквозь огромную щель часов, знаменуя полную его потерю. Клыки чешутся невыносимо, до боли. Чон чувствует кровь на языке: они стали больше и царапают внутренние стенки, требуют вонзиться в мягкую кожу прямо сейчас, подчинить, заполнить своими феромонами нежную шею, подавить, присвоить. Но Тэхён запретил ему, и Чонгук понимает, что его ждёт, если он ослушается: в лучшем случае омега его убьёт. — Сделай... Это... — Тэхён вплетается руками в его тело, прижимается ближе и чувствует его нервное дыхание рядом с ухом. — Тэхён... Чонгук уверен: в омеге говорит течка, и он явно пожалеет, когда очнётся от яда возбуждения, но просьба слишком сладка на вкус. — Я не буду повторять дважды. Чон разжимает губы, и зубы впиваются в шею, смыкаясь на бархатной коже. Оба кончают почти одновременно, а Чон, переваливаясь рядом и загребая омегу в охапку и не может перестать прокручивать в голове, что омега теперь принадлежит только ему.

***

— А мне кажется, что тебе пойдёт борода, — Хёна звонко хихикает, проходя ранним утром мимо ванной комнаты, и Чонгук так и замирает с бритвой возле щеки и белой пеной на коже, глядя на девушку в отражении. — Уверен, что когда-нибудь ты это увидишь. Папа ещё спит? — Чон возвращается к своему отражению и сосредоточенно проводит лезвием по линии челюсти. — Ага... — Она неопределённо пожимает плечами, и в тот же момент из глубины квартиры доносятся чертыхания. — Или уже нет. — Её улыбка расползается на лице ещё шире, и она убегает на кухню. — Эй, ты! — такое обращение получает явно не Хёна, и мужчина не успевает опомниться, как в него летит что-то длинное, лёгкое, стукается о грудь и падает в раковину. — Тэхён, что это? — но вопрос Чона летит уже вдогонку уходящему мужчине. — Моё официальное разрешение прикончить тебя, придурок! Чонгук опускает взгляд и замирает. Перед ним определённо тест на беременность с положительным результатом. Он спешно вытирает лицо и устремляется вслед за своим омегой, а в груди бешено стучит сердце, и радость расползается на лице улыбкой. — Две недели только прошло, а он умудрился уже... — Пап, ты чего? Чонгук заходит на кухню и замечает, как Тэхён с остервенением перемешивает омлет на сковородке, а Хёна с настороженностью следит за родителем. — Не ешь, милая, это твоему отцу, — омега, совершенно не замечая мужчину, отодвигает тарелку подальше от дочери. — Но оно же подгорело... — Тэхён, давай поговорим, — Чон решает вмешаться. — Я не буду с тобой разговаривать. — Тэхён, — Чонгук подступает. — Ещё один шаг, и я кину в тебя сковородку. — Пойду-ка я отсюда, пока вы не разнесли кухню и всю квартиру, — Хёна вскакивает и убегает прочь, оставляя после себя лёгкий цветочный аромат, а Чонгук, наконец, позволяет себе не скрывать своего счастья. У него будет малыш, второй шанс, который ему подарила судьба, маленький ребёнок. Их с Тэхёном. Второй, желанный, только их. Он сможет ощутить роль отца в полной мере, быть с ним с самых первых дней, шагов, его первую фотографию тоже сделает Чон. — Ты не шутишь? — мужчина смотрит на омегу с надеждой, бесконечной любовью, теплом и нежностью. — Конечно, не шучу. Эта сковородка полетит в тебя. — Я так счастлив, — он преодолевает небольшое расстояние между ними и почти настигает омегу, но останавливается, проверяя зону опасности. — Я обниму тебя. — Ты умрёшь. — Я рискну, — и прижимает к себе тело своего любимого мужчины, зарываясь носом в его шею. Тэхён не сопротивляется, но его руки сложены на груди в напряжённом и недовольном жесте. — Спасибо тебе... У нас будет второй ребёнок. Это наш шанс... — Мне почти сорок, придурок, — Тэхён говорит тише, опуская голову на мужское плечо. — Мы справимся. — Тогда ты будешь его вынашивать. — Как скажешь, любимый. — И нашей дочери об этом тоже скажешь ты. — Я согласен на всё. Яростное шипение Тэхёна утихает, и он трепетно прижимается к родному телу, чувствуя бесконечное тепло, развивающееся по телу.