ВОЛК В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ

Бар «У Дэна» в пятницу вечером не был местом, которое выбирают для романтических свиданий или семейных ужинов, но для того, чтобы забыть, кто ты есть и почему твоя жизнь сложилась не так, как ты планировала, он подходил идеально. Прокуренный воздух висел под потолком тяжёлыми, ленивыми клубами, смешиваясь с запахом дешёвых духов, пережаренных крылышек и той особенной, ни с чем не сравнимой эссенции свободы. Синди сидела на своём обычном месте, у барной стойки, откуда открывался лучший обзор на зал, и медленно потягивала мохито, чувствуя, как мята щиплет язык, а ром разливается по телу приятным, расслабляющим теплом. Слева был вход — чтобы видеть, кто заходит и сразу решать, интересен он или нет. Справа — туалет, маркер того, что вечер движется к кульминации. Впереди — всё помещение, от сцены с пыльными колонками до дальнего угла, где всегда теснились компании и парочки, которым было плевать на музыку и на всех остальных. Она работала в отделе маркетинга в компании, которая занималась чем-то настолько скучным, что она перестала объяснять это людям, которые спрашивали. Она говорила «консалтинг» или «аналитика», и этого обычно хватало, потому что никто не хотел знать подробности, все хотели только слышать, что у неё всё хорошо, что она много зарабатывает, что она довольна жизнью. И она была довольна — насколько может быть довольна женщина двадцати шести лет, у которой есть своя квартира с вечно орущими соседями за стенкой, приличная работа с дурацким начальником, абонемент в спортзал, который она не продлевала уже два месяца, и череда коротких связей, которые заканчивались быстрее, чем мохито в ее бокале. Она была невысокой, с тёмными волосами до плеч. Лицо у неё было обычное — без особых примет, без той красоты, которая заставляет людей оборачиваться на улице, но с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, которая делала его приветливым, почти добрым. Она знала, что не великая красавица, и приняла это много лет назад, когда поняла, что у мужчин есть другие критерии, и что её фигура не пышная, но ладная. Она только что закончила второй коктейль, и голова приятно кружилась, когда Эд, бармен, который видел в этом баре всё, что только можно увидеть, не спрашивая, кивнул в сторону входа. — Сегодня кого-нибудь высматриваем? — спросил он, протирая стакан, который и так был чистым. — Как обычно, — ответила Синди и сделала глоток, чувствуя, как лёд стукается о зубы. — Пятница, блядь. Она обвела взглядом зал, привычно сканируя лица, фигуры, взгляды, оценивая, как охотник оценивает добычу. Двое парней у стойки, слишком пьяные, их глаза стеклянные, и они уже не соображают, что говорят. Компания у сцены — слишком молодая, у них ещё нет того налёта усталости, который делает мужчин интересными. Мужик в углу с бокалом виски — слишком старый, и его рука, лежащая на колене сидящей рядом женщины, выглядела как-то жалко. — Скука, — сказала Синди Эду, отставляя пустой бокал. — А вон тот? — Эд кивнул в дальний угол, куда почти не доставал свет. Синди проследила за его взглядом, и в первый момент она не поняла, что именно он ей показывает — там сидела компания, человек пять, обычные парни в футболках и джинсах, ничего особенного. Но потом её взгляд зацепился за него. Он сидел в конце стола, полускрытый тенью, и слушал друга, который что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, и он был... неправильным. Не таким, как все. Светлые волосы, почти белые, падали на лоб мягкими, пушистыми прядями, как у ребёнка с рождественской открытки, и когда он улыбался — робко, неуверенно, как будто не был до конца уверен, что ему можно здесь улыбаться, — на его щеках появлялись ямочки, а глаза, голубые, такие светлые, что казались почти прозрачными, сужались в щёлочки. Он был высоким — это было видно даже сидя. Его руки, лежащие на столе, были бледными, почти прозрачными, с выступающими венами и длинными пальцами. — Ребёнок, — отрезала Синди, отворачиваясь. — Не в моём вкусе. — А он на тебя смотрит, — заметил Эд, и в его голосе появилась усмешка, которую Синди не видела, но чувствовала. Она повернулась снова, на этот раз медленно, небрежно, как будто ей было всё равно. Он смотрел на неё. Прямо на неё. Через весь зал, через головы других людей, через дым и полумрак, его голубые глаза — такие светлые, что казалось, они светятся в темноте — были устремлены на неё, и в них не было того, что она привыкла видеть в мужских взглядах: ни пошлости, ни оценки, ни желания, которое можно прочитать как открытую книгу. В них было что-то другое. Что-то, чего она не могла определить. И когда их взгляды встретились, он не отвел глаза, как сделал бы любой другой на его месте, пойманный за тем, что пялится. Он продолжал смотреть, и его лицо — это лицо мальчика, ещё не тронутое жизнью, — залилось краской. Он покраснел. Не просто смутился, а залился краской от шеи до корней волос, и его уши, которые торчали из-под светлых прядей, стали розовыми, как у ребёнка, которого поймали на шалости. Он отвёл глаза первым, уткнулся в свой бокал, сжал его так, что побелели пальцы, и Синди увидела, как его кадык, острый, почти мальчишеский, выступающий на тонкой шее, дёрнулся, когда он сглотнул. Его друг, тот, что рассказывал историю, толкнул его локтем и засмеялся, показывая на Синди. Синди усмехнулась, отворачиваясь к стойке. — Мило, — сказала она Эду. — Но не сегодня. Она заказала ещё один мохито, и к тому времени, когда она допила его, забыла о блондине из угла. Потому что в бар зашёл высокий брюнет в поло, который смотрел на неё с явным интересом. У него были широкие плечи, и он подошёл к ней сам. Они начали говорить. Его голос был низким, а шутки — смешными, и Синди решила, что пятница удалась.

***

На следующий вечер Синди пришла в бар снова не потому, что хотела, а потому что делать было нечего. Она села на своё обычное место, и Эд, даже не спросив, поставил перед ней коктейль. — Тот парень снова здесь, — сказал он, кивая в угол. — Какой? — Блондин. Ангелок из угла. Синди повернулась, стараясь, чтобы движение вышло небрежным, незаинтересованным, как будто она просто осматривала зал, а не искала кого-то конкретного. Он сидел на том же месте, в той же компании, и его светлые волосы, такие же мягкие, такие же пушистые, падали на лоб. Он смотрел на неё. Сегодня он пил не колу — в его руке был бокал с чем-то янтарным. Виски, наверное. Или просто чай. Она не могла разобрать издалека, но ей почему-то захотелось, чтобы это был виски. Чтобы он был взрослым, чтобы он не был тем ребёнком, каким казался. Чтобы он был ей под стать. — Он на тебя весь вечер смотрит, — заметил Эд, протирая бокал. — Прям не отрывается. — Пусть смотрит, — сказала Синди, сделала глоток, чувствуя, как мята щиплет язык, а лёд холодит губы. — Бесплатно не дам. Но она смотрела на него. Она не хотела смотреть, но не могла отвести взгляд. Он был красивым. Его лицо было правильным, не резким, не грубым, а мягким, почти девичьим, с пухлыми губами и длинными ресницами, которые отбрасывали тени на его щёки. Он был не красавцем — он был прекрасным, и это было смешно, потому что такие мужчины не смотрели на Синди. Такие мужчины смотрели на моделей с обложек, на блондинок с длинными ногами, на тех, кто был создан для того, чтобы быть нарисованным. Она смотрела на него, и он смотрел на неё, и в какой-то момент она поняла, что её пальцы сжимают бокал так сильно, что костяшки побелели. Она заставила себя отвернуться. Синди заказала «Лонг-Айленд», выпила половину залпом, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, разливаясь по телу теплом. Посмотрела в телефон, полистала ленту, где однокурсницы выкладывали фото с мужьями и детьми, и почувствовала то лёгкое, ноющее сожаление, которое всегда проходило после второго коктейля. Потом всё-таки посмотрела в угол. Он смотрел на неё. И когда она повернулась, он не отвёл взгляд. Только улыбнулся краем губ, едва заметно. Как будто знал, что она посмотрит, как будто ждал этого. У Синди ёкнуло что-то в груди, и она почувствовала, как её щёки заалели. «Ладно, — подумала она. — Поиграю с ним. Ребёнок как ребёнок. Повеселюсь, потом найду кого-то нормального». Она допила коктейль, поправила волосы, провела пальцами по шее, проверяя, не выбилась ли прядь, и пошла к его столику. Друзья заметили её приближение. Кто-то присвистнул, кто-то сказал «Эш, ты везучий сукин сын», кто-то подвинулся, освобождая место, но она не обратила внимания. Она смотрела только на него. — Привет, — сказала она, опираясь рукой о спинку его стула и наклоняясь так, чтобы он увидел вырез её платья. Он поднял на неё глаза. Голубые. Такие светлые, что в полумраке бара казались почти белыми. И снова эта краска, заливающая его щёки, шею, даже уши, которые покраснели так, будто он только что вернулся с мороза. — Привет, — ответил он, и его голос был тихим, с лёгкой хрипотцой, которая не вязалась с его ангельским лицом, но делала его... взрослым. — Ты меня вчера весь вечер пялился, — сказала Синди. — Сегодня тоже. Не надоело? Он сглотнул. Она заметила, как дёрнулся его кадык. — Извини, — сказал он. — Я не хотел. Я просто... ты красивая. Синди усмехнулась, но внутри что-то дрогнуло. Красивая? Она была обычной. Она знала это. У неё не было длинных ног, как у моделей, не было пышной груди, не было модельных скул, которыми можно было резать яблоки. — Сколько тебе лет? — спросила она, садясь на стул напротив. — Двадцать девять. — Выглядишь на семнадцать. — Мне часто это говорят. Она смотрела на него, и её взгляд скользил по его лицу, по его губам, по его рукам, которые лежали на столе. Синди думала о том, что этот мальчик что-то в ней задел. — Как тебя зовут? — спросила она. — Эшли, — сказал он. — Эшли, — повторила она, растягивая гласные, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Для девочки. Он улыбнулся. Робко. Неуверенно. И ямочки на его щеках стали глубже, и глаза сузились. — Меня так назвала мама, — сказал он. — Ей нравилось. Они проговорили час. Она пила вино, а он пил виски, маленькими глотками, морщась после каждого, как ребёнок, который принимает лекарство, и не отставал. Она рассказывала о работе, о дурацком начальнике, о бывших, которых вычеркнула из памяти, как ненужные файлы. Он слушал, не перебивая, не вставляя глупых советов. Он ни разу не попытался к ней прикоснуться. Ни разу не сделал ничего, что можно было бы назвать намёком. Даже когда она намеренно коснулась его руки, показывая что-то в телефоне, он отдёрнул пальцы, как будто обжёгся, и его щёки снова заалели. Что-то в нём было. Что-то, что она не могла раскусить, что-то, что пряталось за этим ангельским лицом и робкими улыбками. И это бесило её. И притягивало.

***

Бар «У Дэна» в воскресенье вечером был другим местом — не тем, которое Синди знала по пятницам и субботам, когда воздух вибрировал от басов и чужих желаний. Здесь было тише, почти интимно, как будто заведение выдыхало после двух бешеных ночей и готовилось к новой рабочей неделе. Лампы горели не все, по углам сгущались мягкие тени, со сцены лился чей-то низкий, хриплый голос под аккомпанемент акустической гитары. Воздух пах не дешёвым виски и перегаром, а табаком и ванилью из кальянов, которые кто-то раскурил в дальней комнатке. Она вошла, остановилась на пороге на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и поправила край своего красного платья. Платье с глубоким вырезом, который открывал грудь. Ткань была тонкой, почти невесомой, и когда Синди шла, она скользила по её бёдрам, подчёркивая каждое движение, каждый изгиб. Эд уже ждал её. Он стоял за стойкой, протирая бокал, и его лицо было таким же непроницаемым. — Ого, — сказал он, когда она села на своё место. — Красное платье. Это что, свадьба? — Лучше, — ответила Синди и улыбнулась. — Охота. — На того блондинчика? — Эд кивнул в угол, и Синди даже не нужно было поворачиваться — она знала, что Эшли там. Она знала ещё до того, как зашла в бар. Она чувствовала его присутствие за секунду до того, как увидела, как будто между ними натянулась невидимая нить. — На него. — А ты говорила «ребёнок, не в моём вкусе», — Эд усмехнулся и поставил перед ней бокал с мохито, даже не спросив. — Гляди, сама на него охотишься теперь. — Заткнись, — сказала Синди без злости и сделала. — Он меня зацепил. Ладно? Что-то в нём есть. Я не знаю, что, но хочу это выяснить. — Выяснить, — повторил Эд, и в его голосе появилась та интонация, которая обычно появлялась, когда он собирался сказать что-то мудрое, но потом передумывал. — Ты просто хочешь его трахнуть, Синди. Не усложняй. — Может быть, — сказала она и посмотрела в угол, туда, где он сидел. — Но не только. Эд покачал головой, но ничего не сказал. Синди допила мохито быстрее, чем обычно, чувствуя, как алкоголь прибавляет смелости, стирает последние сомнения, делает её той женщиной, которая не боится брать то, что хочет. Она поправила волосы, провела пальцами по ключицам, проверяя, всё ли на месте, и повернулась к Эду. — У тебя есть свободный номер? — спросила она, и её голос был таким же спокойным, как будто она спрашивала, есть ли у него салфетки. Эд поднял бровь. — Сверху? — спросила она, кивнув в сторону лестницы в углу, которая вела на второй этаж, где у Эда были номера для таких вот вечеров — маленькие, тесные, с кроватью и душем, для тех, кому нужно не поговорить, а сделать. — Третий свободен, — сказал Эд, и он достал из-под стойки ключ на тяжёлой металлической цепочке, с номером «3», выбитым на жетоне. — Только не разнесите там ничего. — Я аккуратная, — сказала Синди и взяла ключ. Она встала. Её каблуки стукнули по деревянному полу. Эшли сидел с компанией. Четверо или пятеро парней, обычные, ничего особенного — футболки, джинсы, пиво на столе. Они расположились за своим обычным столиком в углу, что-то оживлённо обсуждали, кто-то размахивал руками, кто-то лениво кивал, кто-то листал телефон. А он сидел в конце, полускрытый тенью, но его светлые волосы выдавали его даже в полумраке. Его руки были сцеплены в замок перед собой, его бокал с чем-то тёмным стоял нетронутым, и его глаза — голубые, светлые, почти прозрачные — смотрели на неё с той секунды, как она появилась в дверях. Он смотрел на неё всё то время, пока она говорила с Эдом, пока она пила мохито, пока она шла к нему. — Привет, — сказала она, подходя. Синди не села на стул напротив, как делала вчера, а наоборот села рядом с ним вплотную, так, что её колено коснулось его колена, и она почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения. — Привет, — ответил Эшли. Один из друзей, тот, что сидел напротив и размахивал руками, поднял бровь и толкнул локтем соседа. — О, Эш, а она ничего так, — сказал он, и в его голосе была усмешка. — Не зря ты нас сюда третий день таскаешь. — Заткнись, — тихо сказал Эшли, и его щёки залились краской. Другой парень, который пил пиво и лениво кивал, усмехнулся в кружку, не поднимая головы, но его плечи дрожали от смеха. — Ты один? — спросила она. Синди провела пальцем по его руке от запястья до локтя, медленно, едва касаясь, и он снова вздрогнул. — С друзьями. Она усмехнулась и наклонилась к его уху. — Они не в счёт, — прошептала она и наклонилась к нему. Её грудь коснулась его плеча, и она почувствовала, как он замер. Синди провела рукой по его груди, небрежно, как будто проверяла, на месте ли его сердце, и замерла. Под тканью свитера, мягкого, пушистого, почти детского, чувствовались мышцы. Плотные, рельефные, как у человека, который занимается спортом . Её пальцы скользнули по его груди, и она почувствовала, как он напрягся. — А ты не такой хрупкий, как кажешься, — сказала она и наклонилась к его уху так близко, что её губы почти касались его кожи. Синди почувствовала запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса и морской соли. — Я занимаюсь спортом, — сказал Эшли, и его голос дрожал, чуть-чуть, едва заметно. Она провела рукой ниже, к его прессу — там тоже были мышцы, твёрдые, перекатывающиеся под её пальцами, как камни в реке. Этот мальчик с ангельским лицом, который краснел от её взгляда и заикался, под одеждой был мужчиной. — Я хочу тебя, — прошептала она ему в ухо, спустилась рукой от его пресса к паху и почувствовала, как его тело напряглось. — Сегодня ты уйдёшь со мной. Она почувствовала, как его член — твёрдый, горячий — упёрся ей в руку через ткань его джинсов. Он встал. Прямо здесь, на людях, от её шёпота, от её руки на его груди, от её близости. Она услышала, как он выдохнул — шумно, сдавленно, как будто его ударили под дых, — и его лицо стало красным, пунцовым. Она улыбнулась, поднесла пальцы к его губам, провела по нижней, мягкой, влажной, и сказала, оборачиваясь к соседям по столу, которые смотрели на них во все глаза и не скрывали этого: — Так, мальчики, я забираю у вас этого ангелочка. Не скучайте. Она встала, протянула ему руку, и он взял её. Его пальцы, длинные, прохладные, чуть дрожащие, сжали её ладонь, и она потянула его за собой.

***

В компании, с которой Эшли тусил последние два года, все знали, кто он на самом деле, и никто не задавал лишних вопросов, потому что вопросы к Эшу были как спички в руках ребёнка — можно обжечься, даже если не специально. Эш не любил, когда его пытались раскусить, и те, кто пробовал, быстро понимали, что за ангельской внешностью скрывается нечто, с чем лучше не связываться. Сэм, который знал его дольше всех, ещё со школы, однажды сказал новенькому, который удивился, что такой тихий блондин вдруг оказался главным: «Эш не командует, он просто смотрит, и все сами делают так, как он хочет». И это было правдой — в его голубых глаза не было той тяжести, которая бывает у лидеров, не было напора, который давит на психику, было что-то другое, что-то, что заставляло людей вокруг подстраиваться под него. Он был охотником, который не гонится за добычей, а ждёт, пока добыча сама прибежит к нему и ляжет у ног. Он заметил её в пятницу, когда она сидела у стойки, потягивала мохито и сканировала зал тем взглядом, который он узнал сразу, потому что сам таким взглядом смотрел на добычу. У неё были тёмные волосы, распущенные, серые глаза, которые в тусклом свете бара казались почти чёрными, и лицо, обычное, без особых примет, но с какой-то улыбкой, которая делала её живой. Она была охотницей, и это его зацепило. Не красота — она была обычной, такой, каких много, — а эта её уверенность, этот её взгляд, который говорил: «я знаю, что хочу, и я это возьму». Это была та же самая уверенность, которую он чувствовал в себе, только в женском обличье. Он смотрел на неё весь вечер, и она заметила. Когда их взгляды встретились, она отвела глаза первой, но не из робости, а из того женского расчёта, который он тоже узнал, потому что сам пользовался тем же приёмом. Она делала вид, что ей всё равно. Эш делал вид, что смутился. Они оба играли, только она не знала, что противник сильнее, что он видит её насквозь, что он уже решил, что она будет его, и эта игра была для него не борьбой, а просто ожиданием. Когда она ушла с высоким брюнетом в поло — скучным, пресным, — Эш не подал виду. Он сидел в углу, откинувшись на спинку, и его лицо ничего не выражало, только его пальцы сжали бокал с виски так, что побелели костяшки. Сэм, сидевший напротив, перехватил его взгляд и усмехнулся, потому что знал этот взгляд много лет и научился читать его как открытую книгу. — Проиграл? — спросил Сэм, и в его голосе не было насмешки, только констатация факта. — Никто никому не проиграл, — ответил Эш. Его голос был низким, спокойным, без той робкой нотки, без той мягкости, которая делала его похожим на застенчивого мальчика. — Она сама придёт. — Уверен? — спросил Бишоп, который сидел справа и пил пиво. — Она посмотрела на меня три раза за вечер, — сказал Эш и поставил бокал на стол с глухим стуком. — Три раза, Бишоп. Она заинтересована. Просто не хочет признаваться себе. — И что ты будешь делать? Сидеть и ждать, как пай-мальчик? — Я не жду, — сказал Эш, и его губы изогнулись в улыбке, которая не была ни робкой, ни милой, ни ангельской — она была опасной, голодной, как у волка, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её страхом, зная, что она никуда не денется. — Я создаю условия.

***

Он пришёл на следующий день , и компания пошла за ним без вопросов, потому что когда Эш говорил «идём», никто не спрашивал «куда». Он надел светлый свитер — мягкий, пушистый, тот самый, который делал его похожим на мальчика с рождественской открытки, на ангелочка, которого хочется обнять и укутать в одеяло, — и когда они вошли в бар, он сел на то же место. Его лицо стало другим: расслабленным, чуть застенчивым, с лёгкой улыбкой, которая говорила «я здесь случайно, я ни на что не претендую, я просто мальчик». Это была маска, которую он надевал, когда нужно было, чтобы жертва расслабилась, потеряла бдительность, перестала видеть в нём угрозу. Она пришла. Села у стойки, заказала «Лонг-Айленд», и Эш смотрел на неё, не отрываясь, но не так, как вчера — не как охотник, выслеживающий добычу, а как застенчивый мальчик, который боится, что его заметят, который не знает, куда деть глаза, который сжимает бокал так, что пальцы дрожат. Это была игра. Она не подошла сразу. Сначала пила свой коктейль, смотрела в телефон, делала вид, что ей всё равно, и Эш наблюдал за ней, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Он ждал. Он умел ждать. Это было его главное оружие — терпение, которое у других людей заканчивалось быстрее, чем бутылка виски, а у него было бесконечным, как море. Потом она встала. Пошла к его столику. Он видел, как её бёдра качаются в такт шагам, как её платье обтягивает её фигуру, и он почувствовал, как его член начинает твердеть в джинсах. Он скрестил ноги, чтобы никто не заметил, и снова надел маску — робкую, застенчивую, с лёгкой улыбкой и опущенными глазами. Она подошла, села на стул напротив, и они начали говорить. Она заигрывала с ним — он отвечал, краснел, заикался, когда она наклонялась слишком близко, и это была идеальная игра, потому что она видела только то, что хотела видеть: мальчика, которого нужно развратить, ангела, которого нужно сбить с небес на землю. Он дал ей эту игру. Он дал ей всё, что она хотела — робость, смущение, неуверенность, — и в каждом её жесте, в каждом её взгляде он чувствовал, как она становится всё смелее, всё увереннее, всё ближе к тому моменту, когда она сама приведёт его к себе в постель. Но она не позвала.

***

В воскресенье он пришёл с компанией. Сэм, Бишоп, Трой — все были на месте, и они сидели за своим обычным столиком в углу. Эш был в маске: светлый свитер, мягкая улыбка, голубые глаза, которые смотрели на мир с той лёгкой робостью, которая заставляла женщин хотеть его защитить. Но внутри он был напряжён, как струна. Он знал, что она придёт. И Синди пришла. В красном платье. Когда она вошла, Эш почувствовал, как воздух вышибло из его лёгких, как будто кто-то ударил его в солнечное сплетение. Красное платье было коротким, облегающим, с вырезом, который открывал её грудь. Её волосы были распущены, и она двигалась так, будто знала, что на неё смотрят, и ей это нравилось. Она села у стойки, заговорила с Эдом, и Эш смотрел на неё, не отрываясь. Сэм толкнул его локтем. — Эш, ты в порядке? — спросил он. — В полном, — ответил Эш. Его голос был спокойным, но внутри всё горело. Она встала, пошла к их столику. Её каблуки цокали по деревянному полу, и каждый удар отдавался у него в груди. Когда она подошла, Сэм сказал «она ничего так», кто-то из пацанов присвистнул, но Эш не слышал их. Она села на стул рядом с ним, вплотную, так, что её колено коснулось его колена. Эш наигранно вздрогнул. Она положила руку на его грудь, и он напряг мышцы — специально, чтобы она почувствовала, что под свитером не мальчик, а мужчина, — и она это почувствовала. Её глаза расширились на секунду, и он увидел в них удивление. — А ты не такой хрупкий, как кажешься, — сказала она, и он услышал в её голосе то, что ждал: интерес. Она наклонилась к его уху, и он почувствовал её дыхание на своей шее, и его член дёрнулся в джинсах, становясь твёрдым, почти болезненным. Он хотел её. — Я хочу тебя, — прошептала Синди. — Сегодня ты уйдёшь со мной. Она обернулась к его друзьям и сказала: «Так, мальчики, я забираю у вас этого ангелочка. Не скучайте». Она протянула ему руку, и он взял её.

***

Лестница скрипела под их шагами. Коридор на втором этаже был длинным, полутёмным, с бежевыми стенами и тёмно-коричневыми дверьми, за которыми иногда слышались голоса. Синди нашла третью дверь слева, вставила ключ в замок, и он щёлкнул тихо, почти ласково, как будто приглашал войти. Она толкнула дверь, вошла внутрь, и потянула его за собой. Он шагнул за порог. Дверь закрылась. В комнате было темно. Только свет из-под двери выхватывал очертания её ног в красном платье, её каблуков, её бёдер. Она повернулась, прижалась спиной к двери, и посмотрела на него. В темноте он не видел её глаз, но чувствовал её взгляд — тот самый, которым она сканировала зал, выбирая жертву. Только теперь она не знала, что жертва — она. Синди стояла в темноте, прислонившись спиной к двери, и чувствовала, как её сердце колотится, как дыхание сбивается, как пальцы дрожат от предвкушения, от того, что она наконец-то получила то, за чем охотилась три дня. А он стоял перед ней, и даже в темноте она видела его силуэт — высокий, тонкий, почти прозрачный в свете, который пробивался из-под двери. Эшли не двигался, стоял, засунув руки в карманы. Его плечи были напряжены, и он смотрел на неё так, будто не знал, что делать дальше, будто он никогда раньше не оказывался в тёмной комнате с женщиной, которая хочет его. — Ну что, Эшли, — сказала она. — Боишься? — Немного, — ответил он, и его голос дрожал. — Не бойся, — сказала она, шагнула к нему, взяла его за руку и повела его в глубь комнаты, туда, где угадывался силуэт кровати, застеленной белым бельём. — Я сделаю тебе приятно. Синди подвела его к кровати и легонько толкнула в плечо. Эшли сел на край, послушно, как ребёнок, которого усадили делать уроки. Его колени были сжаты вместе, его руки лежали на бёдрахб — А ты миленький, — сказала она и провела пальцами по его щеке, чувствуя под пальцами гладкую кожу, мягкую, без щетины, почти детскую. Эшли закрыл глаза от её прикосновения, как кот, которого гладят за ухом, и его губы приоткрылись. Она опустилась перед ним на колени. Пол был холодным, но ей было всё равно, потому что он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. — Что ты делаешь? — спросил он. В его голосе было столько невинности, столько неподдельного смущения, что она чуть не рассмеялась. — То, что обещала, — сказала Синди, провела руками по его бёдрам, чувствуя под тканью джинсов тепло его тела, напряжение его мышц. Эшли вздрогнул, когда её пальцы коснулись его ширинки, и его дыхание сбилось. Она расстегнула его джинсы — пуговица поддалась легко, молния скользнула вниз с тихим, почти музыкальным звуком, — и он приподнял бёдра, помогая ей стянуть ткань. Эшли остался в одних боксерах. Под тканью угадывался его член, уже твёрдый, готовый, горячий. Синди провела пальцами по нему через ткань, чувствуя его жар, его пульсацию, и он застонал тихо, сдавленно, как будто пытался сдержаться, но не смог. — Ты такой чувствительный, — сказала она и улыбнулась. Синди стянула с него боксеры, и его член освободился. Она взяла его в руку. Эшли вздрогнул, его пальцы вцепились в край кровати, и она услышала, как скрипнули пружины под его весом. Она наклонилась, её губы коснулись головки его члена мягко, почти невесомо, как поцелуй, и он выдохнул. Она начала сосать его медленно, нежно, как будто он был сделан из сахарной ваты и мог растаять. Её язык скользил по его члену, обводил головку, спускался к основанию. Её рука работала в такт, сжимая то, что не помещалось в рот, и она чувствовала, как он дрожит, как его пальцы сжимают край кровати, как его дыхание становится всё чаще, всё прерывистее. Эшли был тихим — только редкие, сдавленные стоны вырывались из его горла. Его щёки горели, его губы дрожали, и он смотрел на неё сверху вниз с выражением, в котором смешивались благоговение и страх. Синди верила в эту игру, потому что хотела верить, потому что этот мальчик с ангельским лицом был именно тем, кем казался — неопытным, робким, готовым отдать ей контроль. И вдруг всё изменилось. Его руки — те самые, которые минуту назад дрожали и вцеплялись в край кровати, — обхватили её голову. Не нежно, не осторожно, а уверенно, сильно, как будто он делал это тысячу раз. Его пальцы запутались в её волосах, сжали их, и она почувствовала, как он взял контроль — не спросил, не предложил, а просто взял, как берут то, что принадлежит тебе по праву. Его руки были мужскими, не мальчишескими, не мягкими, а сильными, с твёрдыми пальцами, которые знали, чего хотят. Эш потянул её голову вниз, насаживая её рот на свой член, глубоко, до самого горла. Её глаза защипало, слёзы брызнули из уголков, и она попыталась отстраниться — инстинктивно, потому что дыхание перехватило, потому что горло сжалось рефлекторно, потому что это было слишком, слишком глубоко, слишком быстро, слишком неожиданно. Она упёрлась руками в его бёдра, пытаясь оттолкнуться, освободиться, но Эш не отпускал. Его пальцы сжимали её волосы сильнее, и он двигал её головой вверх-вниз, задавая ритм, быстрый, жёсткий, безжалостный. Она сопротивлялась — сначала по-настоящему, с силой, с попытками вырваться, но он был сильнее. Его руки держали её так, будто она ничего не весила, будто её сопротивление было просто игрой. И когда она поняла, что не вырвется, когда она приняла это, что-то внутри неё переключилось. Её тело перестало бороться и начало отвечать. Она почувствовала, как низ живота сжался, как стало влажно между ног. Он двигался во рту так уверенно, так точно, как будто знал каждую её рефлекторную точку. Его руки — эти большие, сильные руки — держали её голову в идеальном положении, не давая ей ни отстраниться, ни захлебнуться, ни потерять ритм. Она смотрела на него снизу вверх, и его лицо — то самое ангельское лицо, которое краснело от её взгляда, — было спокойным, сосредоточенным, почти равнодушным, как у человека, который делает то, что делал тысячи раз. Его голубые глаза смотрели на неё сверху вниз, и в них не было смущения. Только желание. Холодное, голодное желание. Она перестала сопротивляться окончательно. Её руки, которые минуту назад пытались оттолкнуть его, легли на его бёдра, не отталкивая, а сжимая, притягивая ближе. Синди начала двигаться в такт его толчкам, помогая ему, беря его глубже, глубже, ещё глубже, пока его член не упирался в её горло, и она не могла дышать. Она была мокрой, такой мокрой, что чувствовала, как влага пропитывает её трусики и стекает по внутренней стороне бёдер. И вдруг он её отпустил. Она откинулась назад, тяжело дыша. Слёзы текли по её щекам, и Синди вытирала их дрожащими руками. Она подняла взгляд на него снизу вверх и всё внутри неё перевернулось. Потому что перед ней был не тот мальчик, которого она привела в этот номер. Не тот застенчивый ангелок, который краснел от её взгляда, заикался, когда она касалась его руки. Перед ней был мужчина. Голодный, хищный, с глазами, которые смотрели на неё не как на добычу, а как на то, что уже принадлежит ему, и он просто ждал момента, чтобы начать пользоваться. Его голубые глаза — те самые, светлые, почти прозрачные, которые она приняла за ангельские, — теперь были тёмными, почти чёрными, с расширенными зрачками, в которых горело что-то первобытное, неконтролируемое. Его губы, которые минуту назад дрожали от смущения, теперь были сжаты в тонкую линию. Его челюсть была напряжена, и желваки ходили под кожей. Эш смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли той робости, которая была в баре. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — чтобы спросить, что происходит, чтобы пошутить, чтобы вернуть контроль, который она только что потеряла, — но он не дал ей сказать ни слова. Эш наклонился, схватил её лицо в ладони и поцеловал её. Его губы впились в её губы жёстко, почти грубо, его язык ворвался в её рот без спроса, и он целовал её так, будто хотел проглотить, будто хотел забрать себе всё, что она могла дать, и оставить её пустой. Синди застонала в его рот от неожиданности, от того, что этот поцелуй был именно тем, чего она хотела, но боялась себе признаться. Её руки сами поднялись к его плечам, вцепились в ткань его свитера, притягивая его ближе. Эш опрокинул её на кровать. Она оказалась на спине, прижатая к белым простыням, и он навис над ней. Его тело, такое большое, такое сильное, закрывало её от всего мира. Он смотрел на неё сверху вниз, его глаза были тёмными, и она видела в них своё отражение — растерянное, возбуждённое, испуганное. Не было больше застенчивого Эшли. Был Эш. — А ты оказывается не тот, кем кажешься, — сказала она и улыбнулась той улыбкой, которая появлялась на её лице, когда она понимала, что просчиталась, но ей это нравилось. — А ты думала, — ответил Эш, и его голос был низким, спокойным. Синди услышала в нём ту самую нотку, которую ждала от мужчины — уверенность, власть, обещание удовольствия, от которого у неё уже сейчас подкашивались колени. Он стянул с неё платье грубо, рвано, как будто платье было просто тряпкой, которая мешала ему добраться до того, что он хотел. Ткань затрещала, и Синди почувствовала, как красное платье, которое она надела для него, которое стоило ей половины зарплаты, превращается в лохмотья. Ей было всё равно, потому что его руки уже скользили по её телу, её кожа горела под его пальцами, и она хотела только одного — чтобы он не останавливался. Он стянул с неё трусики одним рывком, и она осталась полностью обнажённой перед ним. — Чёрт, — выдохнул Эш, и это слово было единственным, что он сказал, прежде чем его голова опустилась к её груди, и его губы нашли её сосок. Он сосал её грудь, покусывал, облизывал, его язык кружил вокруг соска, его зубы сжимали его так, что она вскрикивала. Её пальцы вцепились в его волосы, светлые, мягкие, пушистые, и она тянула их, прижимая его лицо к своей груди, не давая оторваться. Он оторвался от её груди, выпрямился, всё ещё стоя на коленях над ней, и стянул через голову свой свитер. Тот упал на пол, и он потянул за собой футболку, и когда ткань скользнула вверх, открывая его живот, его грудь, его плечи, Синди замерла. Потому что под одеждой скрывалось тело, которого она не ожидала. Он был светлым — очень светлым, почти белым, как будто солнце никогда не касалось его кожи, — и это молочная бледность делала его похожим на мраморную статую. Мышцы были рельефными, чёткими, прорисованными, как на анатомическом атласе — кубики пресса, широкая грудь, плечи, которые казались ещё шире без одежды, и руки, сильные, с выступающими венами, которые вздувались, когда он сжимал кулаки. Эш был красивым. Не мальчишеской красотой, которая умиляет и трогает, а мужской — грубой, опасной, той, от которой у женщин подкашиваются колени и пересыхает во рту. И он был её. Он снова навис над ней, и его тело, тёплое, гладкое, прижалось к её телу, и она почувствовала, как его член касается её бедра. Синди раздвинула ноги, приглашая его, умоляя без слов. Но он не вошёл сразу. Вместо этого он встал, подошёл к краю кровати. Его руки легли на её лодыжки, сильные, уверенные пальцы обхватили её ноги выше щиколоток. Он потянул их на себя, прижимая одну к своему телу. Синди оказалась на самом краю кровати, её таз был на весу. Одна нога была прижата к его груди его широкой, горячей ладонью. Он встал между её ног, его тело наклонилось вперёд. Одна его рука вытянулась и легла на кровать рядом с её грудью, а вторая продолжала придерживать её ногу, не давая ей опуститься. Эш вошёл в неё медленно, глубоко, и она почувствовала каждый миллиметр. Он заполнил её до краёв, и она вскрикнула — от того, что это было именно то, чего она хотела. Он замер на секунду, и она посмотрела на него — на его лицо, спокойное, сосредоточенное, на его глаза, которые смотрели на неё с высоты, на его губы, сжатые в тонкую линию, — и поняла, что он контролирует всё. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, с такой амплитудой, что каждый его толчок касался её шейки матки, и она чувствовала это как удар — сладкий, желанный, от которого всё тело напрягалось, а потом расслаблялось с новой силой. Он двигался не спеша, как будто у них была вся ночь впереди, как будто он хотел продлить это удовольствие, сделать его невыносимым, довести её до грани и держать там, не давая упасть. Его рука, которая лежала на кровати рядом с её грудью, иногда скользила по её телу, по животу, по рёбрам, по груди. Она стонала громко, не сдерживаясь, потому что не могла молчать, потому что удовольствие было таким сильным, что у неё перехватывало дыхание. Синди вцеплялась в простыни, в подушку, в его руку, которая была рядом, в любую опору, чтобы не утонуть. Её тело изгибалось под ним, подстраиваясь под его ритм, и она чувствовала, как оргазм нарастает где-то глубоко внизу живота. Толчки стали глубже, быстрее, жёстче, и она уже не стонала — она кричала, и её крик смешивался со скрипом кровати и шумом её крови в ушах. Она кончила резко, неожиданно, как удар под дых, и её тело выгнулось. Её пальцы вцепились в его спину, её ногти впились в его кожу, оставляя длинные красные полосы. Он застонал от боли, от удовольствия, от того, что она царапала его так, будто хотела содрать с него кожу, и он не останавливался, продолжал двигаться в ней, продлевая её оргазм. Она не помнила, сколько это продолжалось. Она потеряла счёт времени, потеряла себя, потеряла всё, кроме его члена внутри себя и его рук. Когда первая волна схлынула, она открыла глаза и увидела его лицо — потное, красное, с расширенными зрачками, с прикушенной губой. И тогда она потянулась к нему. Она впилась в его плечо, кусая так сильно, что почувствовала вкус кожи и соли, и он вздрогнул. Его член дёрнулся внутри неё, и Эш застонал громко, низко, почти зверино. Она кусала его плечо, потом его шею, потом его ключицы, оставляя следы своих зубов на его бледной коже, и он отвечал тем же. Она царапала его спину снова и снова, проводя ногтями от лопаток до поясницы, оставляя за собой красные полосы, и он не останавливался, только двигался быстрее, глубже, жёстче. Синди чувствовала, как его спина горит под её пальцами, как он вздрагивает от каждого нового движения её ногтей, и ей нравилось это — причинять ему боль, потому что его боль смешивалась с её удовольствием, и они становились чем-то одним. Эш перевернулся на спину, и его тело — бледное, рельефное, с красными полосами от её ногтей и тёмными следами от её укусов — растянулось на белых простынях. Она оказалась лежащей спиной на его груди, не понимая, что он собирается делать. Он согнул ноги в коленях и широко развёл их в стороны, и его стопы упёрлись в матрас, фиксируя положение. Его член был все ещё в ней, стоял вертикально, касаясь ее передней стенки. Его руки скользнули под её колени — сильные, уверенные пальцы обхватили их сзади, и он подтянул её ноги выше, прижимая их к её груди, сгибая её тело почти пополам. Она почувствовала, как его пальцы смыкаются в замок за её шеей, фиксируя её в этом положении, не давая ей ни выпрямиться, ни освободиться. Она была полностью в его власти — её ноги прижаты к груди, её шея зафиксирована его руками, её спина прижата к его груди, и она не могла пошевелиться, не могла контролировать глубину, не могла контролировать ритм. Только чувствовать. Эш начал двигаться. Иногда он входил глубоко и замирал, и она чувствовала, как его член упирается в её шейку матки. Это было почти больно, но боль смешивалась с удовольствием, и она не могла различить, где заканчивается одно и начинается другое. Иногда он ускорялся, его толчки становились частыми, мелкими, и она теряла счёт. Она кончила неожиданно — без предупреждения, без нарастающей волны, просто вдруг её тело сжалось вокруг его члена, и она выгнулась в его руках. Её крик вырвался наружу, громкий, почти истеричный, потому что удовольствие было таким сильным, что она не могла его сдержать. Он не остановился. Он продолжал двигаться в ней. Его толчки стали глубже, быстрее, жёстче, и она чувствовала, как её оргазм длится, длится, не заканчивается. И тогда Эш кончил. Она почувствовала это до того, как он произнёс хоть слово — по тому, как его член дёрнулся внутри неё, как он напрягся всем телом, как его пальцы вцепились в замок за её шеей с такой силой, что ей стало трудно дышать. Его сперма была горячей, густой, обильной. Синди чувствовала, как она заполняет её, как смешивается с её влажностью, как вытекает из неё, тёплая и липкая, стекая по его члену на простыню. Он застонал низко, гортанно и прижал её к себе так сильно, что она почувствовала, как её рёбра сжимаются от его объятий. Он повернул её голову к себе и поцеловал мягко, почти лениво. Его язык скользнул между её губ, и она впустила его. Они целовались долго, медленно, и она чувствовала вкус его слюны, смешанный с её вкусом. — Ты как? — спросил Эш, отрываясь от её губ. — Хорошо, — сказала она, и это слово не передавало и десятой доли того, что она чувствовала. — Я в порядке. — Ты в порядке, — повторил он, и в его голосе была усмешка. — А я вот нет. Она повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Почему? — Потому что я хочу тебя ещё, — сказал он. — Снова. И снова. И снова. — Тогда бери, — прошептала она. Она не помнила, как оказалась на животе. Его руки переворачивали её так легко, как будто она была пушинкой, тряпичной куклой, которую можно двигать по своему желанию. Она легла на живот. Простыня была мокрой под ней от их пота, от их слюны, от её влажности, которая пропитала ткань насквозь, и этот запах — запах секса, запах них, запах того, что происходило между ними последние часы, — кружил голову. Она приподняла верхнюю часть тела на локтях, и её грудь тяжёлая, чувствительная оказалась приподнятой, открытой, хотя он и не мог её видеть, потому что стоял сзади. Она развела ноги в стороны широко, насколько могла, чувствуя, как её промежность открывается, становится доступной, готовой. Она не видела его, но чувствовала его взгляд на своей спине, на своих ягодицах, на том месте, где она была влажной и пульсирующей в ожидании. Он устроился между её ног. Его колени упёрлись в матрас, и кровать прогнулась под его весом. Его руки легли на её талию, сжали её, пальцы впились в кожу. А потом он взял её правую ногу, обхватил её ниже колена, приподнял. Синди почувствовала, как её бедро отрывается от кровати, как он закидывает её ногу на своё бедро, выставляя его вперёд. Положение было странным — неудобным, почти акробатическим, и она подумала на секунду, что так невозможно ни трахать, ни чувствовать удовольствие, но потом он вошёл, и все мысли вылетели из головы. Он вошёл не так, как раньше — не сверху, не снизу, не спереди, а под каким-то новым углом, которого она никогда не испытывала. Этот угол заставил его член коснуться того самого места, о существовании которого она знала, но никогда не могла найти. Она вскрикнула. Эш начал двигаться, и каждое его движение было пыткой и наслаждением одновременно. Она чувствовала, как внутри неё нарастает что-то новое — не то удовольствие, которое она знала, не оргазм, который она привыкла испытывать, а что-то более глубокое, более сильное, более пугающее. Оно росло где-то в самом центре её тела, как волна, которая поднимается всё выше и выше, и она знала, что когда эта волна обрушится, её смоет навсегда. Её пальцы вцепились в подушку, в простыню, в край кровати — во всё, за что можно было ухватиться, потому что она чувствовала, что теряет контроль. Она стонала негромко, сдавленно, потому что голос не слушался, потому что воздух выходил из лёгких вместе со стонами, и она не могла набрать новый, потому что каждый новый толчок выбивал его снова. Волна поднималась. Она чувствовала, как она приближается, как внутри неё всё сжимается, напрягается, готовится к чему-то, чего она никогда не испытывала. Её дыхание сбилось, и она дышала ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он ускорился, и его толчки стали чаще, глубже, жёстче. Она уже не стонала — она кричала, громко, не сдерживаясь, не думая о том, что кто-то может услышать. И тогда волна обрушилась. Она почувствовала, как внутри неё что-то разорвалось, как жидкость — горячая, обильная — вырвалась из неё наружу, и она не могла это контролировать, не могла остановить, не могла ничего, кроме как кричать и сжимать простыню в кулаках, и чувствовать, как её тело содрогается в конвульсиях, как мышцы сжимаются и разжимаются, как она кончает, кончает, кончает, и это не заканчивается. Синди сквиртила впервые в жизни, и она не знала, что это может быть так, что удовольствие может быть таким сильным, что оно вышибает из тебя душу, оставляя только пустую оболочку, дрожащую и мокрую. Она потеряла сознание.

***

Она очнулась, и ей показалось, что прошло всего несколько минут, хотя она не могла быть уверена. В комнате было темно, только свет из-под двери выхватывал очертания мебели, и её глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку. Эш стоял у кровати, спиной к ней, и одевался. Синди видела его ягодицы, его спину, расцарапанную её ногтями, его плечи, искусанные её зубами. Он уходил. Одевался и уходил, даже не дождавшись, пока она проснётся. И это было так неожиданно, так непривычно. У неё это было впервые. Не секс — секса у неё было много, больше, чем она могла вспомнить, — а то, что она проснулась, а он уже одевается. Обычно она была той, кто вставал первым, кто натягивал платье, пока парень ещё спал, кто выходил за дверь, не оглядываясь, и чувствовала облегчение, потому что не нужно было ничего объяснять. Она кидала их. А сейчас её хотели кинуть. Эш почувствовал её взгляд и обернулся. Увидел, что её глаза открыты, и улыбнулся. Он застегнул джинсы не спеша, не глядя, и вместо того чтобы продолжить одеваться, сел на край кровати. Кровать скрипнула под его весом, и она почувствовала, как матрас прогнулся. Его рука легла на её голову, и пальцы запутались в её волосах. Он погладил её, медленно, нежно, как ребёнка, который только что проснулся и не понимает, где находится. — Всё хорошо? — спросил он, и его голос был тихим, спокойным. — Ты вырубилась прям по середине процесса. Пришлось помогать себе своей рукой. — Прости, — сказала она, и её голос был хриплым, сорванным, как будто она кричала несколько часов подряд, хотя, впрочем, так и было. — Со мной впервые такое. Мне впервые... так хорошо. — Тогда, — сказал он, и его пальцы продолжали гладить её волосы, спутываясь в них, — как насчёт повторить как-нибудь? Она посмотрела на него. Его лицо было серьёзным — не игривым, не насмешливым, не тем, которое она видела в баре, когда он играл роль застенчивого мальчика. Она улыбнулась и сказала: — С радостью, ангелок.