выпускной

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Май был серым, дождливым и до тошноты скучным. Впрочем, как и все остальные месяцы в году. В музыкальных пальцах тлела сигарета. Макс стоял на балконе в одной чёрной футболке «My Chemical Romance» и спальных штанах. Босиком стоять на бетоне — в непонятном песке и разводах от краски — было жутко холодно, но Макс терпел. А может, и не терпел — а хотел чувствовать этот парализующий холод на ступнях. Он смотрел, как солнце пыталось пробиться сквозь дымку вечернего тумана. В наушниках заиграла другая песня, и сердце будто отшвырнули назад, куда-то в вечно хрустящий позвоночник. — Неужели Ян реально нашёл её?.. — пробормотал он еле слышно. Ян — его одноклассник, с которым они дружат с третьего класса. Полукровка-кореец всегда находил что-то невозможное — то демку по блютузу раздаст, которую официально нигде не выкладывали, то Сникерс оригинальный даст попробовать. Макс, конечно, чаще обращался к лучшему другу за первым, но от батончиков тоже не отказывался. Дым оставался в слабых лёгких. Макс устало протёр глаза, размазав остатки туши. «Пожалуйста, у него есть несколько минут, вы можете только попрощаться», — пропел Джерард Уэй в наушниках. Она не успела. А он умер в больнице. И кто виноват? Ангелы шептали, что они — люди. Обычные люди, которые не успевают, которые молчат, когда надо говорить, которые смотрят в окна и не знают, как позвать. «И, возможно, если ты выяснишь это, то сможешь объяснить мне?», — лилась всё дальше «All the angels». И ведь смерть не страшна. Нет, совсем нет. То, что никогда не подберёшь нужных слов — вот это жутко. Даже если у тебя будут эти чёртовы несколько минут. Ты всё равно будешь молчать и смотреть, как табак догорает между пальцев. Кто бы это ни был. Мать, которая не понимает, почему у тебя депрессия. Ян, который всегда развеселит, но не прогонит до конца мрачные мысли. Да даже тот рыжий скинхед из двора, который пялился на его окно так, будто хотел разбить, но потом передумал. Кстати, Макс не знал его имени. Только чёрный бомбер, Мартинсы и этот злой, прищуренный взгляд. «Вы все одинаковые», — прохрипел надрывно Джи. Он выдохнул дым. Вместе с ним вылетело что-то тёплое из груди. Словно ангелы всё-таки победили, вытащили его душу за какую-то ниточку, оставив в ватном теле только пустоту и холод. Снизу, со двора, донёсся громкий смех. Макс опустил взгляд. Скины разливали пиво в подъезде. Рыжий стоял к нему спиной — широкие плечи, тату на ладони. Кто-то толкнул его в бок, и он обернулся, лениво улыбаясь. Их взгляды не встретились. Макс спрятался за кудрями — и только тогда позволил себе выдохнуть. Последняя затяжка. Лицо мертвецки бледное, под глазами — тёмные круги, будто он был невзрачным вампиром без капли крови. На деле же синева под глазами — от туши, от недосыпа, от того, что семнадцать и курить приходится тайком. Родители на даче, брат с друзьями уехал кататься. В последнее время Макс всё чаще оставался один. Ну ничего, зато успеет отмыться от табачного запаха. Тарасенко швырнул бычок с пятого этажа, и тёмные ресницы — длинные, с завитками на концах — отбросили маленькие тени на бледную кожу. Он вышел с балкона и остановился перед столом. На краю возвышалась стопка тетрадей и учебников за девятый класс. «Бля, ещё домашки столько задали...».

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Колючая проволока проколола ладони, но Даня лишь зашипел, хмурясь сильнее, перелез через забор и побежал дальше. Лёгкие усиленно сжимались и разжимались, пытаясь захватить хоть каплю кислорода. Голова начинала кружиться — но так, терпимо. Внутри всё клокотало и ревело. Удивительно, как вообще Кашин оставался внешне невозмутимым. — Хули бежишь, уёбок! — Искан орал где-то сбоку, преследуя ту же цель, что и Данила. Ею был отбитый алкоголик-панк, который по пьяни докопался до них, что-то вроде: «Да нихуя вы не можете». Зря он, конечно, взял их на понт. Неужели не научили в школе, что от скинов надо держаться подальше? Сейчас толпа таких гналась за панком. В висках стреляли и взрывались острые звёздочки от жгучей ярости и ненависти к этому живому существу. Ну они же ему ничего плохого не сделали! Просто пили пиво и наслаждались в подъезде тёплой субботой. Искан споткнулся о корягу, но устоял. Кашин не сбавлял темп и вскоре догнал пьяного панка. — Да стой ты, кому сказал, — тяжело дыша, приказным тоном сказал Даня. Парниша нагнулся и уже почти встал на колени, готовый молить о пощаде, но скинхед его остановил. — Бля, да не унижайся ты, чмо, — Кашин присел на корточки, вглядываясь прямо в глаза трясущегося панка, который уже не боялся растерять всю честь и мужское достоинство. Он не любил, когда просили пощады. Это делало Кашина палачом, а не бойцом. А он не палач. Он просто парень, который не умеет по-другому. Искандер — проверенный годами и верный кореш Данилы — подбежал вскоре с остальной компанией. Те потирали ладони с предвкушением. В них реками плескалось истинное, почти звериное желание кого-то хорошенько отпиздить и вытрясти весь адреналин к хуям. — Парни, да я-я ж... — тараторил, запинаясь, панк. — Давай так: ты понял свою ошибку? — спокойно, но грубо перебил его Данила. — П-понял всё, к-конечно... — Э, ты что, вот так просто его отпустишь, Данилка? — пробасил недовольно особенно коренастый из их компании. Кашин молчал, взвешивая все «за» и «против». В голове мгновенно вспыхнула картинка: панк с уебанским ирокезом, эта снисходительная ухмылка с кривыми, жёлтыми от никотина зубами, губы, сложившиеся для плевка. — С чего ты взял, Полковник? — уголки его сухих губ дрогнули. — Мы преподнесли урок мальцу. Он, вроде как, всё понял. Этого недостаточно? Толпа взревела, но ослушаться Кашина было себе дороже. Полковник лишь перенаправил ненависть на лидера, но его тут же предупредили: — Зайдём в качалку. Попиздишь грушу, а не малолетних алкоголиков. По тяжело вздымающейся груди коренастого Даня понял, что тот ещё не остыл, и добавил: — На крайняк найду тебе припизднутых. Договор? Тот выдохнул — уже чуть легче. — Договор. Панк остался сидеть в пыли, не веря своему счастью. Кашин с парнями завалился в ближайший алкомаркет. Продавщица — тётка с уставшим лицом и навсегда испорченным мнением о молодёжи — вздохнула, увидев их, но молча достала ящик с пивом. Она давно перестала дёргаться. А они давно перестали спрашивать разрешение. Данила кивнул ей, как старой знакомой, бросил мятую купюру на стойку и вышел первым. Они вернулись в подъезд. Парни начали гоготать, а Даня поднял голову к пятому этажу. Там всегда стоял эмо, опираясь локтями на перила. Сейчас балкон был пустым. Только тюль колыхнулся за стеклом — то ли ветер, то ли кто-то отодвинулся в темноту. Даня зачем-то задержал взгляд. Сердце вдруг вспомнило, что оно вообще-то живое. Захотелось смотреть туда ещё. Ждать, когда этот нефор снова выйдет. К вечеру алкомаркет был практически опустошён.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Из школы доносились звонкие, восторженные голоса. Все выбегали с криками, подбрасывая вверх рюкзачки с Mcqueen и Hello Kitty. Сирень заполнила, казалось, всю воздушную атмосферу земного шара. Она вместе с черёмухой пьянила эндорфинами неокрепшие психики подростков. Макс впервые за долгое время улыбнулся — искренне и неприкрыто. Утром, перед первой алгеброй, они с Настей и Яном сидели на карусели возле школы. Ян достал откуда-то тюбик винно-фиолетовой краски. Настя бережно наносила её на пряди эмо, а потом смывала водой из «Святого Источника». Теперь Макс хотел прыгать от радости: он покрасил волосы, хотя мама не разрешала! И она, может, даже не заметит — а значит, не будет «серьёзного разговора» с папой! Под нижней губой красовался фейковый пирсинг (только тс-с, это секрет!) — два металлических, примагниченных кругляшка. Ян был настоящим пиратом Карибского моря с такими сокровищами! — Опять в облаках летаешь, — умилённо прошептала Настя, мягко толкнув его в бок. Макс встряхнул головой и смущённо втянул голову в плечи. — Погнали на стройку! — предложил по традиции Ян. Ребята тут же последовали за ним. Белолицая Настя по дороге сжимала лямку сумки. Глаза подведены чёрным карандашом — как у Макса. Тени сияюще-белые (у Макса — пурпурные, мимо). Губы окрашены в чёрно-бордовый (у Макса — бледно-розовые, снова мимо). Стрелки чёрные и огромные — Макс так и не научился их рисовать, а значит, ещё один минус в их парных мейкапах. Ресницы в чёрной туши — Макс тоже пользовался ей, пока они с Настей красились в школьном туалете. Два из пяти! На фоне готки и эмо Ян выглядел как системная ошибка Windows. Футболка «I love New York» с сердечком, ушки Микки Мауса на голове (носил их Рейзен, а стыдно было Максу!), кольца с вычурными флагами Британии. Чёртова ванилька. — ...а я эту химию в рот е... — Я тоже, Насть, — оборвал её вовремя Ян, смеясь в ладошку. — А я математику, — сказал наконец Макс приглушённо. Ребята обернулись. Это был успех — их друг не умер по дороге и даже как-то поучаствовал в разговоре! — Мне кажется, вся школа ненавидит Марину Николаевну, — мягко согласился Ян. — Ты хотел сказать: хочет, чтобы эта шлюха вымер... — Ну типа того, да, Насть, — улыбнулся Ян. — А вы не знаете, где она живёт? — вдруг спросил Макс. Друзья беспокойно переглянулись. — Макс, мы не знали, что ты прям настолько не любишь математику... Тарасенко нахмурил подкрашенные брови. — Что? Вы... Вы тупые, что ли? — сморщился он раздражённо. — К ней просто мама хотела прийти, поговорить насчёт меня. Не успел Ян облегчённо выдохнуть, как перед ними предстала стройка — точнее, брошенная на полпути бетонная пятиэтажка, в которой зависали, наверное, все подростки с района. — Давайте быстрее, я уже не могу, — пробормотала нетерпеливо Настя — у неё руки чесались открыть вишнёвый Garage. Они пробежали по нескольким лестничным пролётам и пришли на своё излюбленное место. Второй этаж, правая сторона, угол с импровизированными пепельницами из-под ванильного Дюшеса и распечатанными шпорами к ОГЭ. Макс с Яном почти наизусть заучили уравнения реакций для химии и то, в каких сосудах какая кровь течёт для биологии. — Насть, и на кой фляг тебе этот мед?.. — прошептал задумчиво Ян, помогая открыть бутылку. — А я чё, знаю, что ли? — сказала она раздражённо и тут же отпила шипящий напиток. — А тебе зачем реклама? — спросил весомо Макс, закуривая. — Ну как это зачем? — развёл руками Ян. — Подбираешь хайповый трек, ставишь танец, придумываешь яркий слоган. И всё! Ну... — он задумчиво прикусил губу, отпил Настин сидр и вернул бутылку. — Ну даже если не буду прям снимать, то хотя бы по миру покатаюсь. А то вы думаете, рекламировать — только по одной России? Он заулыбался до ямочек на щеках. Глаза Рейзена горели сумасшедше. Настя с Максом переглянулись — радовались за друга. А что им оставалось? Хотя бы, в случае чего, пристроит к себе. Пускай воду таскать ему будут. — А ты, Макс? — обратилась вдруг уже более беспечно Бурчуладзе. — У тебя же вообще колледж звучит как мечта. — Во-во! — прикрикнул эмоционально Ян. — Киномеханик... Да ты ж там найдёшь себе на раз-два папика-продюсера. Не жизнь, а сказка. Макс смущённо отвёл взгляд, улыбаясь. — Я просто не знаю, на что ещё гожусь... — выдохнул он сизый дым. — Так, — строго оборвала его Настя. — Не надо мне тут. Ты крутой, Макс. Реально крутой. Просто почему-то не хочешь это принимать. Он уставился на шпаргалки по обществознанию и сделал затяжку. — Это правда! — присоединился Ян. — Ну, с окончанием года? Он вытянул руку с бутылкой, произнося тост на одинокой заброшке. Настя тут же чокнулась. Сигарета Макса поцеловала их бутылки. — Бля-я, я уже жду не дождусь выпускного! — пролепетала мечтательно Настя. — Мы же нахуяримся, да? — Ты чё, конечно! — заверил Ян. — Да, Макс? — Эй, во мне не сомневайтесь, — усмехнулся он. — На выпускном по-другому никак. Они болтали ещё долго. Про то, как Настя вчера чуть не спалилась перед мамой с сигаретой. Про то, что математику никто не сдаст, но всем плевать, кроме мам. Про то, что после девятого кто-то уйдёт в колледж, кто-то останется, а кто-то, возможно, вообще исчезнет — просто потому, что так бывает. Макс слушал вполуха, курил и смотрел, как солнце садится за голые бетонные перекрытия. И думал: это лето, наверное, запомнится. Не потому, что в нём что-то случится. А потому, что оно последнее. Такое — по-настоящему своё.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Внизу послышались шаги. Настя замерла, длинные ногти впились в полупустую бутылку. Ян и Макс напряжённо переглянулись. — ...тяжело, но терпимо... — донеслось неразборчиво с первого этажа. — Завтра... у Универсама... отпиздим... На последнем слове Настя едва не выпрыгнула в окно. Это были скины. Ребята зашаркали рюкзаками, в давящей тишине оглушительно загремели бутылками, засверкали вансами. Каждая секунда растягивалась в вечность. Шаги переросли в топот. Быстро. Слишком быстро. Макс схватил Настю за руку, и они рванули к второй лестнице. Но скины оказались не тупоголовыми — разделились и забежали на второй этаж с обоих пролётов. — О, гляди-ка, — пробасил парень с шрамом на носу. — А тут у нас, оказывается, пристанище для изгоев-нефоров. Ребята попятились. Спинами упёрлись в холодный бетон. — А вам не рассказывали на уроках, что это наша заброшка? — донеслось слева от блондинистого. — М-мы не знали, правда, — подал голос Ян. — А, не знали... — коренастый сделал шаг вперёд. — Ну тогда ничего личного: просто удостоверимся, что теперь-то знаете. Голый кулак взметнулся над разрисованной мамиными тенями мордашкой Макса. Но он успел пригнуться — чисто рефлекторно — и влетел локтем коренастому в солнечное сплетение. Тот охнул, но не упал. Даже не покачнулся — лишь сильнее разозлился. — Ах ты педик мелкий... Удар пришёлся в плечо. Макса развернуло, он врезался спиной в бетонную колонну. В глазах потемнело, из лёгких вышибло воздух. Он съехал по стенке, но не лёг — встал на колени. Встал. Потому что не умел по-другому. Ян сзади набросился на блондина с цепью. Зажал шею, повис на спине, как клещ. Блондин крутанулся, пытаясь скинуть, но Рейзен вцепился зубами в ухо. Тот заорал, отшвырнул его. Ян отлетел к стене, ударился затылком, приложился плечом. Из разбитой брови потекла кровь. Он сидел на полу, мотая головой, но поднялся. Сжал кулаки. Третий — шрам на носу — подошёл к Насте. Не бил, а только пошло улыбался. Смотрел, как кот на мышь. — Девчонка, сиди смирно, тебя не тронут. Если не будешь дёргаться. — Да пошёл ты на хуй, — выдохнула Настя и полоснула его ногтями по лицу. В четыре полоски. Глубоко. До крови. Скин зарычал, схватил её за руку, вывернул. Настя взвизгнула от боли — но не закричала. Пнула его в пах. Тот согнулся, и она вырвалась. Отбежала к стене, встала рядом с Яном. Дышала тяжело, тряслась, но не плакала. Макс снова попытался ударить коренастого — уже не целясь, просто от отчаяния. Попал куда-то в грудь. Коренастый даже не охнул. Просто отмахнулся, как от мухи, — и Макс отлетел в сторону, растянулся на пыльном полу. Тушь потекла по щекам, смешиваясь со слёзами и пылью. Он лежал, хватая ртом воздух. — Вставай, — блондин подошёл к нему, схватил за шкирку, рывком поднял на ноги и прижал спиной к холодной колонне. Макс дёрнулся, но руки уже были заломлены за голову, запястья сжаты в одной большой ладони и прибиты к бетону. Макс выдохнул со стоном боли, пытаясь пнуть хоть куда-нибудь. Блондин придавил его весом, второй рукой выхватил откуда-то из кармана нож. Маленький, но в сумерках стройки лезвие блеснуло звериным глазом. Поднёс к самому лицу Макса. — А теперь смотри сюда, нефор. Смотри и бойся. Лезвие холодило щёку, спустилось ниже, к горлу. Макс замер. Не дышал. Только чувствовал, как металл чертит линию по коже, не разрезая — играя. Блондин усмехнулся, глядя в побелевшие глаза. — Что, страшно? Ян попытался встать между ними и Максом — шатнулся, упал на колено, но не лёг. Закрыл собой. Сжал кулаки. Смотрел снизу вверх и не отводил взгляда. — Зря вы это начали, — тихо сказал он. — Совсем зря. — Ой, боюсь-боюсь, — коренастый замахнулся ногой. Ян перехватил удар предплечьем — хрустнуло, он зашипел, но удержался. Вцепился в ногу, дёрнул на себя. Скинхед потерял равновесие, рухнул на пол. Рейзен навалился сверху, занёс кулак — но сзади его схватили за шкирку и отшвырнули, как нашкодившего котёнка. Он кубарем покатился по бетону, замер на животе, тяжело дыша. Настя попыталась оттащить Макса в сторону — но шрам на носу перехватил её за талию, прижал к себе, зашептал что-то грязное и мерзкое на ухо. Настя царапалась, билась, пыталась вырваться — но он был в два раза больше и сильнее. — Пусти, урод! — А то что? И в этот момент — в проёме лестницы появилась фигура. Рыжие волосы. Чёрный бомбер. Мартинсы. Данила вышел из темноты и замер. Первое, что он увидел: Макса. Прижатого к бетону, с заломленными руками, с ножом у лица. Его лицо — бледное, тушь течёт, но в глазах — не страх, а что-то другое. Слишком яркое для жертвы. У Дани внутри что-то ухнуло вниз. Прямо в живот. И разлилось там странным, непонятным теплом. Он не знал, что это. Не хотел знать. Но картинка врезалась в зрачки — намертво. Он шагнул вперёд. — Руки убрал. — Ты чё, Данилка? — Полковник вытаращил глаза. — Ты чё совсем ебанулся?! — Отпусти его, — тихо сказал Даня, даже не смотря на бледного Макса. Тот не сразу понял. Ослабил хват. Макс вырвался, упав обессиленно на пол, тяжело дыша. — А ты чё, сука, за нефоров теперь? — коренастый дёрнул рукой, но Даня не отпускал. — Это же уроды ебаные. Ты сам говорил... — Они не нарывались, и они слабее нас, — голос Дани был тихим. От этого спокойствия становилось только страшнее. — Ты не дерёшься, а уже просто избиваешь. Я такого не уважаю. — Блять, да ты ебанулся совсем?! — выплюнул блондин, потирая разбитую губу. — Может и ебанулся, — Даня перевёл взгляд на него. — Но я сказал — расходимся. — А если не? — Полковник попытался придать голосу твёрдости. Даня не ответил. Просто продолжил жёстко стоять спиной к Максу, лицом к своим. И молчал. — Да пошли вы, — блондин сплюнул на пол. — Нефоры хуевы, Кашин тоже... вы... да вы все... Он развернулся и зашагал к лестнице. Шрам на носу, покосившись на Настю, пошёл следом. Полковник сплюнул кровь на пол и развернулся. — Я это запомню, Кашин. Шаги затихли. Стройка погрузилась в тишину. Макс сидел на полу, прижимая ладонь к разбитой губе. Тушь потекла по щекам — чёрные разводы на бледной коже. Он смотрел на рыжего снизу вверх. Ян сидел полулёжа, пытаясь отдышаться. Скула разбита, бровь рассечена, но он встал. Настя подбежала к нему, поддержала за локоть. Вместе они смотрели на Данилу — на чужого, который только что спас их от избиения. Даня опустился на корточки перед Максом. — Живой? Макс кивнул. Горло сдавило. Не мог говорить. Даня протянул руку. Ладонь в окровавленных бинтах, пальцы в чёрных татуировках. Макс посмотрел на руку с татуированным черепком. Потом поднял глаза — и сразу опустил. Прятаться было не за чем, но он всё равно спрятался за кудрями. Потому что в его глазах — вся душа нараспашку, а показывать её чужому скину не хотелось. Даня не отвел взгляда — ждал. Макс нехотя взялся за протянутую ладонь. Его потянули вверх — легко, будто пушинку. Помогли встать. Но руку не отпустили. — Ты кто? — выдохнула Настя. В голосе — подозрение, страх, но и что-то ещё. Благодарность, которую она не хотела показывать. Даня обернулся на неё. Посмотрел на Яна. Потом снова на Макса. — Мне надо поговорить с ним, — кивнул на Тарасенко. — Тет-а-тет. Ян шагнул вперёд — шатаясь, закрывая собой Настю и друга. — С чего вдруг? Твои только что хотели нас убить, и... — Я не сделаю ему больно, — перебил Даня. Он сказал это так тихо, что Ян невольно замолчал. Посмотрел на Макса. Тот кивнул — едва заметно, одними глазами. — Мы будем внизу, — сказала Настя. — Если что — кричи. Они ушли. Шаги затихли на бетонных пролётах. Макс и Даня остались вдвоём. В пыли, в полутьме, в тишине, где только что была драка. — Ты же тот рыжий со двора. Зачем ты это сделал? — спросил хрипло Макс. И снова спрятал взгляд — уставился куда-то в стену, только бы не смотреть в глаза. Даня молчал. Смотрел на него — на растрёпанные розоватые пряди, на дрожащие губы, на то, как Макс пытался стоять прямо, хотя ноги не слушались. Кашин не отводил взгляд. Он вообще не умел прятать глаза — только бить ими наотмашь. — Они нечестно поступили, — сказал он наконец. — А я... ненавижу, когда несправедливо. — И всё? — Макс дёрнул плечом. — Из-за какой-то там справедливости ты поссорился со своими? Даня промолчал. Что-то в его лице дрогнуло, но он не отвел взгляда. Не привык отступать. — Покурим? — предложил Кашин, доставая сигарету. Макс хотел отказаться. Надо было отказаться. Но он кивнул. Потому что внутри всё дрожало, а никотин — единственное, что умело его успокаивать. Он отошёл к балкончику, шатаясь. Даня рефлекторно придержал его за локоть. — Всё нормально, — Макс дёрнулся, вырываясь. Раздражённо фыркнул. — Я сам. Кашин запоздало кивнул, отпустил. Протянул папиросу. Макс почти вырвал её, чуть не сломав. Щёлкнул зажигалкой. Оранжевый огонёк блеснул под губами, и в голову ударил спасительный никотин. Сбоку нёсся такой же пар. — Ты смотришь на нас постоянно, — сказал вдруг Даня. Он смотрел в надвигающиеся сумерки. Макс тряхнул головой, пряча глаза за волосами. — С чего ты взял? Голос дрогнул. Даня заметил, но не подал виду. — У меня глаза есть, — сказал он просто. — И память. Макс молчал, затягиваясь. Дым щипал горло, смешиваясь с привкусом крови. — Ты... — начал он и замолчал. Потом всё-таки выдавил: — Ты ведь не просто так скинхедом стал, да? Даня замер. Макс рискнул поднять глаза. Всего на секунду. И увидел — не злость, не агрессию, а что-то другое. Тлеющее, как этот окурок, который они сейчас делили на двоих. — С чего ты взял? — голос Дани сел. — По глазам, — сказал Макс. — Вижу. Дым и дыхание обоих смешались в единый воздух между ними. — М-м, — Даня отрицательно мотнул головой. — Не хочу... об этом говорить. Макс понимающе кивнул и тут же зашипел от боли в шее. — В каком классе? — В девятом. Блять, это просто пиздец, — осознал с ужасом Макс. — У нас на выходных выпускной, а я с этим... Сука... Он сказал это так жалобно, что у Дани ёкнуло сердце. — Ты... прости их. Они просто животные, которые только и умеют, что пиздить слабых, — искренне пробормотал Кашин. В накрашенных чёрным лаком пальцах дрогнула сигарета. — Ты... извиняешься передо мной? — охнул поражённо Макс. Ведь скины были самыми отбитыми из всех. — Ну... да? — добавил неуверенно Даня, закуривая вторую. Макс помотал сигаретой в воздухе и спросил: — Как мне тебя отблагодарить? Обычно Даня, лидер и своего рода дипломат, пользовался такими предложениями. Полезные знакомства. Деньги. Ну или хотя бы банка пива. У девушек иногда в шутку просил поцелуй — и те правда целовали. А этот эмо-мальчик... Даня помолчал. Потом сказал: — Мне ничего от тебя не надо, — и улыбнулся по-доброму. Макс молчал, докуривая. Глаза засветились, заискрились неверящими бликами. Он кротко улыбнулся и, почти не думая, прижался к боку Данилы. Встал на носочки, пытаясь обхватить его широкую спину. Даня стоял, замерев. Он смотрел перед собой и не видел ничего. Чувствовал только что-то странное и необычное сбоку. Отойдя от шока, он легко — будто боясь сломать — прикоснулся к талии младшего и неуверенно приобнял. Отвык от нежностей. Привык к грубости и жестокости. А Максу, казалось, вообще хоть бы хны. Он прижался щекой к плечу, упёрся кудрями в щёку старшего и обнимал счастливо. С искренней благодарностью.

⋆｡°✩ ⋆｡°✩ ⋆｡°✩

Они начали видеться чаще. Сначала «случайно» и «ненарочно»: Макс выходил в подъезд и подолгу искал что-то в рюкзаке, а Даня искал знакомые глаза в окне и улыбался, когда всё-таки находил. Потом ночи стали теплее. Скины нашли новую заброшку — там им нравилось больше: напиваться и накуриваться спокойно, без нефоров под боком. Даня шлялся по городу на пару с Исканом. — Ну что? — спросил невзначай Искандер, задирая голову к звёздам. — Что «ну что»? — Ничего не хочешь рассказать своему единственному и верному, как Хатико, кенту? Кашин сжал сигарету большим и указательным пальцами сильнее — почти до крошек. — Всё... сложно, — начал он издалека. — А с эмочками легко не бывает, — подмигнул Искан, хрипло смеясь. — Искан, бля, не смейся, мне и так хуёво от самого себя, — Кашин засмеялся чуть истерически, на грани. — Бля, какой это пиздец, да?.. Они сели на лавочку у подъезда Макса, засунув побитые руки в карманы бомберов. — Ну слушай, Дань... — начал разумно Искан. — Ты же знаешь, что я с тобой до самого гроба, что бы там ни случилось? Даня кивнул, глядя ему в глаза. — Вот и забей на Полковника и долбоёбов этих несчастных. Обозлённые на весь мир... А ты заслуживаешь счастья. — С эмо, который красится маминой помадой и слушает заунывные песни, — невесело усмехнулся Кашин. Ему хотелось отвесить себе хлёсткую пощёчину, лишь бы эта дурь вышла из головы. — Ну всякое бывает в жизни. Может, оно и к лучшему... Сбоку послышалась трель домофона. Какая-то бабуся выходила из подъезда, и Искан тут же толкнул Даню к двери. — Давай, не проеби свой шанс, Ромео. Кашин кивнул и подбежал, придержав дверь старушке. — Ой, внучок, а ты к кому это у нас такой? — остановилась она в дверях вдруг, держа наготове авоську. — Так я к этому... Ну знаете, он ещё красит глаза и с прядями такими розовыми... — Кашин надеялся, что это сработает. — А, к Максику что ли? — она тут же засветилась. — Ой, счастье-то какое! Ты его новый друг, да? Ну ты его не обижай... Даня уже хотел добавить, что въебёт любому, что ой как не поздоровится, но бабуся закончила: — ... а то он тебе ещё сильней сдачи даст! Данила обомлел, но послушно кивнул и прошёл в подъезд. Внутри пахло сыростью, куревом и ландышами — Даня подумал, что как раз бабуся их и оставила в стакане воды на почтовых ящиках. Он не спеша пошёл на пятый этаж. Вскоре открылся вид на двор и лавочку, откуда ему радостно помахал Искан. — Долбоёб... И тут послышался всхлип. Даня сначала не понял, откуда, но метнулся к двери — она была приоткрыта. Он робко её отодвинул. Всхлипы стали громче, различимее. — Ма-аксик, ну ты чего, масенький? — нежным голоском говорила Настя. Её чёрное каре Даня увидел в дальней комнате, где было темно. На плече дрожала чужая кудрявая макушка с розоватыми прядями. — Я не знаю, просто... всё и... да пошло оно, — Макс плакал в её плечо, а Настя его успокаивающе укачивала. Даня мечтал провалиться под землю. Вот прямо с этого пятого этажа — и кубарем на первый. Он чувствовал себя жутко неловко и отвратительно — будто залез в чужой комод с нижним бельём. Даня никогда не видел его таким беззащитным и просто маленьким, сжавшимся в комок, с подругой в обнимку. Наверное, это было что-то личное. И вообще, не его дело. Ну и подумаешь, больно надо... Своим массивным ботинком Данила споткнулся о порог. И тут же матернулся под нос — на автомате. Вдали взметнулась макушка. Макс непонимающе моргнул и — даже сквозь пелену слёз — различил рыжего парня. — Даня? Ты что здесь?.. Настя тут же нахмурилась и решительно двинулась к двери. — Так, слушай сюда, — начала она, тыча пальцем ему в грудь. — Спасибо, конечно, что помог, но это уже ни в какие рамки не лезет. У нас тут экзистенциальный кризис с депрессивными наклонностями, а ты просто врываешься и... — Экзи... чего? — растерянно выдохнул Кашин. — Да грустно мне, вот и всё! — прокричал издалека Макс, обняв подушку. — Чего ты вообще припёрся? — Ну... это... — Кашин почесал неловко коротко стриженный затылок. — Там... Короче, на перекур. Настя хмуро смотрела на него, пытаясь разгадать, что он там удумал делать с её ранимым Максиком. Но вдали уже послышались шорохи и «вжух» молнии от олимпийки. — Ну пошли, — буркнул Тарасенко, сложив руки на груди, и слегка дёрнул его за рукав бомбера. Настя смотрела им вслед и задумчиво пожёвывала чёрные губы.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Макс утянул его на крышу. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, целовал холодом в шею. Небо висело над ними — огромное, бесконечное, как чёрный бархат, который кто-то небрежно накинул на город. Звёзды прошивали его насквозь — мелкие, как битое стекло, и пульсирующие, будто кто-то там, наверху, дышал вместе с ними. Они дрожали, переливались, складывались в причудливые узоры: где-то получался неуклюжий пингвин, где-то — очки-сердечки, а где-то — просто россыпь света, которую невозможно было собрать ни в одну физическую формулу. Млечный путь тянулся через всё небо мутной рекой — будто кто-то пролил молоко и не захотел вытирать. Звёзды падали. Одна, вторая, третья — чертили огненные полосы и гасли, оставляя после себя только воспоминание о свете. Тарасенко привычно пошёл к краю, но Данила грубо схватил его за локоть. — Ай! Ты чего? — огрызнулся Макс, пытаясь вывернуться. Но силы были неравными. — Ты совсем что ли? — Даня посмотрел на него строго, будто он был самым что ни на есть ебанатом. — Или ты настолько там загрустил, что... — Да отпусти меня! Даня разжал пальцы, но не отпустил. Лишь сильно пригладил большим пальцем запястье — там, где виднелись фиолетово-бирюзовые нитки вен. — Не истери. Просто... не садись на самый край. Макс смотрел на их руки и не осмеливался поднять голову. Но затем резко выдохнул — и смирился с маленьким поражением. — Давай уже говори, что хотел, — Макс согнул ноги и сел как бы на бок, откинув руку назад и зажав сигарету между указательным и средним. Даня сел в позе лотоса, горбясь при каждой затяжке. — Ну ты... Ты там спрашивал, типа... В общем, я могу рассказать, почему стал скином, — выдохнул нервно Кашин. Макс мгновенно оттаял, сбросил всю свою враждебную колючесть — и просто замолчал. Подтянул колени к груди, обнял их руками и уставился в небо — туда, где звёзды продолжали свой бесконечный медляк. — Кхм, ну... Батя ушёл. Давно это было. Наверное, лет двадцать назад, — хмыкнул он под нос. — А тебе сейчас?.. — тихо спросил Макс. — Двадцать, — Даня мотнул головой к нему, но он не отвел глаза. — Ну вот, э-э... денег мало было. И у меня шли одни тройки. И... Искан нашёл там Полковника, сказал, что будет круто, просто попьём пиво за гаражами. Ну а дальше ты, наверное, понял, что началось, — усмехнулся он с надрывом, который прятал за прокуренным смехом. Макс молчал так долго, что Даня начал ёрзать. — Ну чего ты молчишь? Скажи что-нибудь. Что я мудак. Что всё это... ну, блять. Что я такой же, как они. — Ты не такой, — сказал Макс тихо. И вдруг почувствовал, как где-то глубоко в груди разливается тяжесть, как что-то горячее подступает к глазам. — Ты просто... потерялся. И нашёл. Не то место, но нашёл. Даня хотел что-то сказать, но Макс его перебил — шёпотом, потому что голос вдруг сел: — Знаешь, я когда смотрю на звёзды... всегда думаю, что где-то там есть место, где никого не делят на скинов и эмо, на своих и чужих. Где можно просто... сидеть и молчать, и... Он замолчал. Губы задрожали. Он закусил нижнюю — до крови, до металлического привкуса. Но не помогло. Слеза всё равно скатилась по щеке, чертя тонкую блестящую дорожку. Потом ещё одна. И ещё. Звёзды над головой расплылись в размытые огни — он смотрел на них сквозь пелену, и они казались теперь не точками, а целыми галактиками, утонувшими в солёной воде. Даня смотрел на него — на эти чёрно-фиолетовые разводы, которые снова текли по бледной коже, на дрожащие ресницы, на то, как Макс пытался улыбнуться, но получалась только кривая усмешка. И не понимал, как можно плакать из-за него. Из-за какой-то дурацкой истории про папу, которому насрать, тройки и пиво за гаражами. — Эй... ты чего? — голос Дани охрип. — Не надо. Это же хуйня. Просто жизнь. — Вот именно, — выдохнул Макс, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Тушь размазалась ещё сильнее — теперь он был похож на панду. — Просто жизнь. И она у всех — просто. Но почему-то так больно. Он поднял глаза на Даню. Посмотрел — и снова спрятался. Ведь в этих глазах — заплаканных, красных, с осыпавшейся тушью — было столько откровенности, что было до смерти стыдно. За свою слабость, за слёзы, за то, что он вообще здесь сидит и плачет перед чужим человеком. Тем более — перед скином. — Не смотри на меня... такого, — тихо сказал Макс, кивая куда-то вверх. — Лучше смотри на звёзды. Видишь? Они там. Им всё равно, кто ты, а кто я. Они просто светят, и им хорошо. Даня поднял голову. Небо висело над ними — живое, дышащее, цвета Армагеддона. Звёзды пульсировали в такт его сердцу — или это сердце билось в такт звёздам? Он не знал. Он просто смотрел, как одна из них сорвалась вниз, прочертив яркую полосу, и погасла, не долетев. — Красиво. — Да, — Макс улыбнулся сквозь слёзы. — Так и должно быть. Они сидели на холодном бетоне крыши, под звёздами, которые падали и загорались снова. Мимо них, сквозь них, мимо их слёз и несчастных историй. Где-то там, в чёрной бесконечности, плакал космос — тихо-тихо, едва слышно, как плачут только те, кто видел слишком много. Плак-плак-плак-плак.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Сегодня был особенный день. Сегодня был их выпускной. Что-то острое и электрическое резало душу изнутри. Наверное, взрывоопасная смесь адреналина, мандража и эйфории. Они зависали в квартире у Яна — его мама спокойнее всех относилась к их необычным образам и экспериментам. Рейзен бегал по всей комнате, крича: «Бля, да где мой вентилятор?!», — на что его мама каждый раз закатывала глаза. — Сынок, держи! — она зашла к ним, протягивая Яну рубашку с нашитыми ею стразами. — И постарайся слишком не эмоционировать, — она погладила его по почти уложенным волосам и поцеловала в макушку. — Мам, это очень сложно! Женщина оставила их одних — ушла за праздничным тортом. Настя и Макс возились у зеркала на шкафу. Мама Бурчуладзе не разрешила ей закрашивать кожу белилами, поэтому Настя занималась ювелирной работой: нанести тон так, чтобы получился наитончайший слой, но при этом перекрыть все прыщики и воспаления. Стрелки она делала не такими громоздкими, но тёмные тени, подводка и тушь, как и всегда, безумно подчёркивали её горько-шоколадные глаза. Помада была бордовой — самой безобидной из всех её и маминых помад. — Насть, у нас десять минут, а ты ещё не переоделась! — суетился Ян. — Надеюсь, ты до сих пор угораешь над нами, — тихо сказал Макс, всё ещё не веря, что впервые увидит подругу в платье. — Да бля, отъебитесь! — она была в шаге от новых царапин. Макс чуть улыбнулся и продолжил возиться с мейком. Он спиздил идею Насти и тоже нанёс лёгкий тон, подчёркивающий его нездоровую бледность. Слизистую подвёл чёрным карандашом — Ян сказал, что вышло сексуально. Тени — вот что было самым рискованным. Здесь надо было рассчитать каждый мазок, каждый миллиметр и каждый возможный исход. А Макс вообще-то в свободное время рисовал, а не играл в шахматы! Поэтому он работал кропотливо, с предельной осторожностью. Белоснежные тени с голубоватыми блёстками, переливающимися на свету — это Макс приметил сразу же, как только зашёл в «Улыбку радуги» у дома. Впервые они делали его глаза выразительными не в том смысле, что «ох ебать, пацан, ты такой эстетичный — типа делал домашку всю ночь и загадочно слушал «My Chemical Romance» в проводных наушниках», а в том: «бля, нихуёвый мейк, я бы потрахался с тобой». На нём были чёрные скинни джинсы с дырками на коленках и розоватая, просвечивающая всё, что только можно, блузка. Ян, когда увидел, потёк на месте — как и подобает всем милашкам-ванилькам. Но Макс разрушил эту хрупкую идиллию, признавшись: «Да я кинул её в стирку с маминым красным платьем, вот и покрасилось. Я чё сделаю?». Ян был милейшим ангелочком в их компании, прямо-таки божьим одуванчиком. Белая рубашка с едва заметными бледно-жёлтыми разводами и с нашитыми стразами, светло-серые брюки и колечко на безымянном: «Ну вы поняли, типа я женат на солнышке!». — Так, — сказала вдруг громогласно Настя, осматривая себя в зеркале. — А теперь съебались отсюда нахуй, я буду делать невозможное. — КЛЯНИСЬ, НА-А-АСТЬ! — заверещал Ян, которого Макс уже подталкивал к ванной. — Ты меня не беси, Ян, въебу же, — нахмурилась она и решительно хлопнула дверью. — Бля-я, Макс, ты вообще понимаешь, что сегодня будет? — мечтательно тянул нараспев Рейзен. — Да-да, только фляжки не забудь, молю, — бормотал Тарасенко, сосредоточенно переливая папину алкашку в карманные фляжки. Ян уже вовсю обливался одеколоном, купленным на каком-то рынке за смешную цену. Прошли скоротечные десять минут — а Бурчуладзе всё не выходила. — На-а-асть, ты как там? — украдкой постучал Ян, стараясь не разозлить их королеву-готку. Никто не открывал и даже не шуршал тканью. За дверью было мертвецки тихо. Как на кладбище. С лица Яна испарилась былая лёгкость, он нервно перевёл взгляд на Макса. Тот стоял позади — всегда давал личное пространство, не тревожил, не давил, не говорил и так очевидных вещей. Но сейчас, кажется, пришло время изменить себе и своим принципам. — Насть, тебе помочь? — тихо и мягко обратился Макс, стоя у самой щели двери. Дверь была не полностью деревянная — полосками на ней лежали новомодные матовые покрытия, в которых можно было различить силуэты. В них ничего не мелькало. Макс набрал в лёгкие побольше воздуха и аккуратно толкнул дверь. Перед собой он не увидел ни Настиных вещей, ни самой подруги. Мотнул головой вправо, на балкон, — и увидел. Настя сидела на подоконнике, свесив босые ноги вниз. На ней было длинное бархатное платье цвета увядшей розы — спина открыта, платье не до конца застегнуто, на позвонках краснели свежие полосы от ногтей. Её чёрное каре колыхалось от лёгкого ветра. Она выглядела как кукла, которую кто-то сломал и выбросил. В побелевших пальцах она держала бутылку с какой-то мутной жидкостью. На малярном скотче было написано: C11H15NO. — Насть? — вкрадчиво прошептал Макс, подходя ближе. Она не обернулась. Только повела плечом — оголённым, в красных полосах, которые на фоне бархата выглядели как крик. — Не подходи, — голос сел, будто она давно не говорила. — Я серьёзно. Макс замер. Остановился в шаге. Ян замер в дверях. Смотрел на её спину — открытую, незастёгнутую, с позвонками, которые хотелось прикрыть ладонью, но нельзя. — Насть... — Заткнись, — выдохнула она устало. — Просто... побудьте там. Молча. И они стояли. Так долго, что ветер с балкона успел принести запах мокрого асфальта и какой-то горькой свободы. Ян не выдержал и сделал шаг, второй. Медленно подошёл к ней сзади, как к раненой птице. Он обнял её, как баррэ на гитаре: сразу, одним движением, вкладывая в хватку всё тело. Прижимая её к себе так, чтобы не упала. Чтобы почувствовала — есть тот, кто не отпустит, даже когда больно. Её тело вздрогнуло. Плечи качнулись вперёд — к улице, к пропасти. Но Ян не ослабил хватку. Только сжал сильнее, чувствуя, как его собственные пальцы немеют от напряжения. Она судорожно выдохнула и обмякла в его руках. Ян чувствовал, как на онемевшей ладони остаются красные полосы от воображаемых струн. Они горели, но он не жалел. Потому что это была цена за то, чтобы она зазвучала. Настя не отвечала, но бутылка в её руке медленно опускалась. Пальцы разжимались — Макс подхватил, поставил на пол, даже не посмотрев на формулу, выведенную маркером. — Ты дрожишь, — Макс снял свою фиолетовую олимпийку с дырой на локте и накинул ей на плечи. Она не сбросила— только забрала у Макса пачку сигарет, молча вытащила одну, прикурила дрожащими пальцами. Затянулась. Выдохнула. Посмотрела на балконную дверь, за которой уже почти стемнело. — Там все такие красивые будут. В платьях. В костюмах. А я... — она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. — Как вороньё на свадьбе павлинов. — А ты самая красивая, — сказал Ян, осмелев, и прижался крепче. — Я серьёзно. Ты просто... не привыкла. А привыкнешь — всех там уделаешь. Настя фыркнула. Но фырканье вышло влажным — на грани всхлипа. — Помогите застегнуть. Пальцы Макса дрожали — и он злился на себя за это. Крючки были мелкие, платье злое, бархат скользкий. Ян подошёл с другой стороны, придерживая ткань. Втроём они справились. Молча. Неловко. Зато правильно. — Всё, — выдохнул Макс, отступая. — Теперь похожа на нормального человека. Настя повернулась и поправила каре. — Да похуй, — сказала она. — Пошли уже. А то опоздаем, и тогда я реально кого-нибудь убью. Она без спроса взяла со стола фляжку Яна, и сунула в вырез платья. Рейзен только вздохнул. — Ты моя королева, Насть. Психованная, но королева. — Знаю, — она толкнула его в плечо и первой вышла в коридор. — Чё встали? Вам ещё меня фоткать. Ян двинулся следом. Сделал два шага — и замер у косяка. Он отвернулся к стене, шумно выдохнув. Ладонь быстро скользнула по лицу, будто стряхивая что-то невидимое. Макс не сказал ничего. Просто подошёл, тяжело положил ему руку на плечо и понимающе сжал. Ян кивнул — не оборачиваясь. Потом выпрямился и вышел в коридор, уже улыбаясь: — Насть, стой, я тебя закружу-у-у! Макс остался в комнате на секунду. Посмотрел на балкон. На открытое окно. На подоконник, где ещё обжигало тепло от Настиного тела. Потом закрыл створку, поправил блузку и пошёл за ними.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Они пришли в кафе-клуб у Настиного дома. Девятиклассники ещё не сдали ни одного ОГЭ, а многие даже не получили годовые отметки, так что сегодня у них была просто дискотека, приуроченная к окончанию года. Официальная часть с аттестатами (Макс спал и видел свой красивый фиолетовый!), линейка и последний звонок — всё это будет потом. А пока... В помещении уже громыхала музыка, столы ломились от дешёвых «Цезарей», и объявлялись первые тосты. Компания быстро присела на крайние места и наспех налила морс. — ...только первая победа. Потом ещё будет выпускной в одиннадцатом, а у кого-то уже в колледже. Ну там ещё, сами понимаете, университет, работа... — Володь, ну что ты начал, — смерила его взглядом жена. — Мы... вас поздравляем. Вы большие молодцы, столько сил вложили в этот год! Звон стаканов крякнул, как битое стекло. Настя снова вся сжалась, когда на них начали обращать внимание одноклассники. Но Ян лишь погладил её по бедру — второй рукой, не отрывая первой от стакана. А потом музыка сменилась. Из динамиков попёрли хиты всех дискотек, детских лагерей и просто легендарных посиделок. Кто-то из родителей скривился, кто-то заулыбался ностальгически. Учителя сделали вид, что ничего не слышат. А выпускники рванули в центр зала. Ян подхватил Настю под руку, потащил за собой. — Пошли, моя снежная королева, — галантно протянул руку Ян. — Снежная? Не мог что-то получше придумать? — закатила глаза Настя, но уголки губ дрогнули. Макс отстал на секунду. Отвернулся и быстро опрокинул в себя содержимое фляжки. Достал телефон, посмотрел на время: 17:00. И ноги сами его понесли на танцпол. В зале уже было тесно. Одноклассницы в блестящих платьях, парни в пиджаках, которые явно надевали первый раз в жизни. Свет цветомузыки резал глаза, смешивался с блёстками на потолке и чьими-то начёсами. Ян отжигал в центре — размахивал руками, фальшивил в воображаемый микрофон и наступал на ноги всем, кто оказывался рядом. Рядом с ним Настя наконец расслабилась. Хитро улыбалась, плечи расправились, голова пошла в такт, а чёрное каре моталось из стороны в сторону — как чей-то злой, но красивый метроном. Макс стоял чуть в стороне, покачиваясь в ритм. Осматривал зал. Искал. Не знал кого — но знал, что если этот кто-то придёт, он заметит его первым. Из толпы, из стробоскопов, из тысяч незнакомых лиц. — Побежали! — крикнула Настя, перекрывая динамики, и схватила обоих за руки. Чуть не повисла между ними — весёлая, пьяная, почти счастливая. Она утянула их в глубь зала, туда, где висели гамаки, трещал искусственный камин и горели гирлянды, которые кто-то повесил ещё на Новый год и забыл снять. Свет там был приглушённый, розоватый — так, что все прыщики и воспаления исчезали, а оставалась только молодость, блёстки и чужие улыбки. Настя запустила руку в своё декольте. — Я не могу, оно так давит! — смеялась она звонко и по-девчачьи, вытаскивая фляжку. Парни поиграли бровями и тоже полезли в карманы — Макс достал свою, Ян свою с какой-то этикеткой на немецком, который никто из них не знал. — Ну, за наше бессмертное трио! — торжественно объявил Ян и чокнулся так, что спирт потёк через края, закапал на пол и на его белые кроссовки. По пищеводу вниз потекло что-то обжигающее и горько-сладкое. Такое, что тут же ударило в самый центр мозга, разлилось по вискам, заставило зажмуриться. Все сморщились, как выжатые лимоны, а Настя звонко рассмеялась. — Ян, что ты купил? — Я не знаю, должен был быть портвейн обычный, — он чавкал, пытаясь смыть с языка горькость, а потом помотал головой, взбрыкнул и громко выдохнул прямо в такт музыке. — Йоу, а чё оно такое... У Макса уже плясали звёздочки перед глазами — яркие, разноцветные, ослепительные. Они пульсировали в такт басам и смешивались с голубоватыми блёстками на белых тенях. — Ян, у нас тут вообще-то мамы, — пытался проморгаться Макс, но голос звучал как из ваты. — Да знаю я, — теперь Рейзен улыбался так, что их секрет могли разгадать в любую секунду. Настолько он выглядел, ну... бухим в хлам. Рядом кто-то включил дым-машину. Белый туман пополз по полу, обволакивая ноги, поднимаясь к коленям, к поясу. Казалось, что они танцуют где-то на облаке. Или в космосе. Или просто — в девятом классе, который никогда не повторится. У Макса завибрировал телефон в кармане скинни-джинсов. Он вытащил его, щурясь от яркого экрана в полутьме зала. Незнакомый номер. — Алло? — прокричал он в трубку, перекрывая музыку. В ответ — молчание. А потом голос, который он узнал бы из тысяч. — Макс. — Дань? — Макс засмеялся — удивлённо, громко, чуть истерически. — Дань! Это ты? Откуда у тебя мой номер?! Ян услышал знакомое имя, тут же подскочил к Максу и зашептал в трубку сиплым шёпотом: — А трубочку тебе дал Искан, да? Скажи, что он, мы же знаем, он телефон на заправке спиз... — Ян, отъебись! — Макс отмахнулся, но улыбался во весь рот, что с ним бывало редко. Настя, учуяв неладное, тоже подплыла. Прижалась щекой к плечу Макса, заглядывая в экран, как будто могла увидеть того, кто на том конце. — Это тот рыжий? — спросила она громко и беззастенчиво. — Скажи ему, пусть приносит выпить, а то у нас заканчивается! Макс попытался зажать трубку ладонью, но голос Дани уже донёсся — спокойный, чуть хриплый, с такой ноткой, от которой внутри всё переворачивалось. — Ты пьяный? — Я? — Макс снова засмеялся, запрокинув голову в дым. — Да ни капли! Это всё Ян, он смешал походу портвейн с чем-то непонятным... — Макс, — Даня перебил, и в его голосе звенела злая тревога. — Просто скажи, где ты. — Что? — Макс перестал смеяться. Нахмурился, пытаясь понять, чего тот хочет. — Слушай, у нас тут дискотека, мы танцуем, всё нормально, зачем тебе... — Где ты, Макс. Ян снова влез в трубку: — Он занят! Ему тут девочка отсосать хочет, красивая такая, с большими... — Ян, я убью тебя, — прошипел Макс, отпихивая друга. Но в трубке было тихо. А потом — ещё тише, так, что Максу пришлось прижать динамик к уху. — Макс. Я серьёзно. Просто скажи адрес. Макс выдохнул. Сжал телефон в потной ладони. Посмотрел на Настю — та кивнула, не понимая, но чувствуя. Посмотрел на Яна — тот замер с открытым ртом, забыв про шутки. — Кафе-клуб у Настиного дома, — сказал Макс. — Рядом с её подъездом, ну, знаешь, где мы... — Я знаю, — перебил Даня и отключился. Макс уставился на потухший экран. Динамики грохотали, дым стелился по полу, кто-то рядом разбил стакан и смеялся. — Ну что? — спросил Ян, нетерпеливо дёргая его за рукав. — Ничего, — Макс убрал телефон в карман. — Пошли танцевать. Они танцевали втроём — Настя с распущенными волосами, Ян в бледно-жёлтой рубашке со стразами, Макс в розовой блузке, которая светилась в ультрафиолете. Они были пьяные, счастливые и живые.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Серебристая «Лада» рассекала сумерки июня. Дворы, гаражи, облезлые пятиэтажки, мусорные баки у подъездов — вся эта родная, до тошноты знакомая муть мелькала за окном, но Даня не смотрел. Он вдавил педаль газа в пол, хотя светофоры и так мигали зелёным. Руль нагрелся от ладоней, пальцы побелели на чёрной обивке. Рядом на пассажирском — Искандер. Он уронил голову на стекло, дышал ровно и дремал. Ну, или просто делал вид. Кашин смотрел на дорогу — но видел другое. Видел того панка. Малолетнего, с кривыми жёлтыми зубами и ирокезом, который сегодня нашёл его у гаражей. Не один — с толпой таких же. В грязных косухах, с цепями, с бутылками в руках. Рожа опухшая, губа разбита — после драки, когда Даня его отпустил, пожалел, почти погладив по головке. — Ты, сука, думал, что всё так просто? — панк сплюнул свежую кровь на асфальт. — Думал, отпустил меня, и я забуду? А я, бля, запомнил. И про тебя, и про твоего петуха-эмо. Даня стоял молча, только слышал, как Искан рядом сжимает кулаки. Смотрел в эти злые, мелкие глаза — и видел там то, чего раньше не замечал. Не злость — а бешеную, дикую, прямо-таки звериную зависть. Такую, от которой у людей срывало крышу. Их чувства сработали как пропаганда — разрекламировали счастье, которого у них никогда не будет. И это бесило всех, кто смотрел со стороны. — Тебе, Кашин, сделают хуёво. И твоему мальчику — тоже. На выпускном? А почему и нет? Зато не забудет никогда. И ушли, смеясь, хлопая дверцами разбитой «шестёрки». Ржавой, вонючей, с наклейкой человека в коляске на заднем стекле. Даня тогда развернулся и со всей силы вбил кулак в стену гаража. Бетонная крошка брызнула в лицо, костяшки хрустнули. Искан не спросил — зачем. Просто достал бинты. Молча перемотал. И сказал только: «Поехали уже, успокойся». А теперь — он ехал. В голове пульсировало одно слово: несправедливо. Он отпустил того панка. Честно. Потому что тот не нарывался, потому что избивать лежачего — не по-людски. А в ответ — вот это. Угрозы. Месть. Желание испортить праздник мальчишке, который их даже в лицо ни разу не видел. Даня стиснул руль так, что костяшки побелели. Внутри всё клокотало — адреналин, ярость, какая-то дикая, незнакомая нежность. Он думал о Максе. О том, как тот улыбается — редко, но так, что всё внутри переворачивается. О том, как прячет глаза, но иногда рискнёт, посмотрит, и в этом взгляде — всё, что нельзя сказать словами. О том, как дрожит на холодном ветру, но не никогда просит Данин бомбер. О том, как сказал «по глазам вижу» — и рыжик впервые почувствовал, что его кто-то действительно видит. Не скина. Не лидера. Не принципиального идиота. А просто — парня с дырой в сердце, который не умеет иначе. Хотелось развернуться, найти эту толпу и просто — уничтожить голыми руками. И плевать, что их больше. Плевать на ножи, на цепи, на всё. Но он ехал вперёд, к кафе-клубу, потому что сейчас важнее было — предупредить. Забрать. Спрятать от всего этого дерьма. Потому что если панки доберутся первыми... — Ты слишком громко думаешь, — пробормотал Искан, не открывая глаз. Даня выключил музыку, выдохнул и вышел из машины.

⋆｡°✩ ⋆｡°✩ ⋆｡°✩

Они вывалились на улицу все разом — будто их выдохнуло из душного нутра клуба. Мир качался. Не то чтобы сильно, но приятно — как на качелях. Свежий воздух ударил в лёгкие, смешанный с запахом мокрого асфальта, жасмина из чьего-то палисадника и дешёвых сигарет. Настя первой отошла в сторону, прислонилась спиной к стене, задирая голову к небу — там уже загорались первые звёзды. — Фу-у-ух, ну и дыра, — выдохнула она, размазывая пальцем тушь под глазом. — Надо было в «Биохазард» ехать, там хоть кондиционер... Ян тут же рухнул на корточки, схватился за сердце, изображая инфаркт. Его рубашка со стразами блеснула в свете фонаря — как дешёвая мишура на ёлке, которую поставили в июне. — Я больше не могу, я старый, — простонал он. — Макс, вези меня в дом престарелых, я хочу, чтобы меня кормили с ложечки и мыли в тазике. — Тебя и так моют в тазике, ты просто не помнишь, — лениво огрызнулся Макс, прислоняясь плечом к стене. В висках пульсировал сладкий этанол, а мир казался пластилиновым и податливым. Внутри всё было немного ватным и одновременно слишком острым. Каждый звук — смех Насти, сиплое дыхание Яна, где-то далеко сигнал машины — казался слишком громким, слишком настоящим. Ян поднялся, пошатываясь, и вдруг замер, уставившись куда-то за спину Макса. — Ой, — сказал он. — Ой-ой-ой. Макс обернулся. От угла здания отделилась тень. За ней — вторая. Третья. Они выходили из темноты неторопливо, с ленивой грацией хищников, которые знают, что жертва никуда не денется. Ирокезы, косухи, тяжёлые ботинки, чавкающие по асфальту. В свете уличного фонаря их лица казались восковыми — бледные, злые, с опухшими после вчерашнего глазами. — Ну привет, принцесса, — сказал панк с разбитой губой, глядя на Макса. — А мы тебя искали. Рейзен издал звук. Сначала странный — всхлип, за которым последовало бульканье. А потом он заржал. Громко, взахлёб, так, что согнулся пополам, схватившись за живот. Настя засмеялась вместе с ним. — Вы посмотрите на них! — сказала она, тыча пальцем в сторону панков. — Они как те попугаи! Из «Мадагаскара»! Ян смеялся так заразительно, что Макс засмеялся следом — глупо, по-детски, запрокинув голову. — Весёлые, да? — лидер шагнул вперёд. — Сейчас я вас развеселю. Макс открыл рот, чтобы ответить — и не успел. Кулак прилетел сбоку. В висок. Мир перевернулся. Макс не почувствовал боли — только глухой удар и внезапную темноту перед глазами. Ноги подкосились, он сполз по стене вниз, пытаясь ухватиться за воздух. — Макс! — закричала Настя, но тут же вскрикнула сама — кто-то дёрнул её за волосы, отбросил в сторону. Она упала на колени, ударилась ладонями об асфальт, но не заплакала. Только зашипела: «Вы охуели, гандоны?». Ян попытался встать между ними и Максом — пьяный, беспомощный, но дерзкий. — Э, парни, вы чего? Мы ж ничего не сделали, мы просто... Ему не дали договорить. Удар в живот — он согнулся, выплюнул воздух и осел рядом с другом, хватая ртом кислород. Макс лежал на боку, пытаясь отдышаться. Голова гудела, перед глазами плыли разноцветные пятна. Где-то рядом топали ноги, кто-то смеялся — панки, сверху, с чувством собственного превосходства. — Смотрите, как разлеглись. Спят уже, что ли? — А давай их разбудим? Макс закрыл глаза и подумал: «Вот так, да? Вот так всё закончится? Под забором кафе-клуба? На выпускном...». И в этот момент — сквозь шум в ушах, сквозь пьяный гогот панков, сквозь чей-то крик «да уберите вы их, уроды» — он услышал звук. Рык двигателя. Хлопок двери. Быстрые шаги. — А ну, стоять. Макс приоткрыл глаза. Даня и Искан вышли из темноты, как будто их там вырезали из чёрной бумаги. Бомберы, ботинки, сжатые кулаки. Кашин даже не смотрел на панков — он смотрел на Макса. На то, как тот лежит на холодном асфальте, размазывая помаду по подбородку, как пытается встать и не может. В его глазах что-то щёлкнуло. — Я сказал — стоять, — повторил он. Панки обернулись. Увидели двоих. Насмешливо переглянулись. — О, смотрите, подмога приехала. Два рыцаря на «Ладе». А где белый конь? Даня не ответил. Он шагнул вперёд — и мир взорвался. Искан вошёл в толпу первым — как таран. Без криков, без замахов. Первый панк получил локтем в нос — хруст, кровь, стон. Второй попытался достать цепью — Искан перехватил её, дёрнул на себя, и панк полетел носом в асфальт, выбив себе зубы о бордюр. Третий замахнулся, но Искан уже развернулся, всадил ему коленом в пах, и парень сложился пополам, хрипя. Даня работал с наглым пиздюком. Тот успел выставить руки, пытаясь ударить первым, но Кашин был стремительнее. Ушёл в сторону, перехватил запястье, вывернул — панк заверещал. Даня схватил его за шкирку, поднял на ноги и впечатал спиной в стену. — Ты, — сказал он, дыша панку в лицо. — Ты запомнишь эту ночь. Запомнишь, как тебя выебал какой-то скин. И больше никогда — ни к ним, ни к нам — не подойдёшь. Потому что в следующий раз я не буду тебя бить. Я просто сломаю тебе позвоночник. Это я тебе обещаю. Панк смотрел на него белыми от страха глазами. Кивнул. Потому что горло сдавило, и сказать он ничего не смог. Макс сидел на земле, прислонившись спиной к холодной штукатурке. Голова гудела. Губа была разбита — он лизнул её языком, почувствовал кровь. Слева от него сидел Ян — держался за ребро, дышал тяжело. Справа — Настя — потирала запястье, которое вывернули, когда отшвырнули. Они смотрели. Как Искан ломает нос первому, как кровь брызжет на асфальт. Как Даня впечатывает панка в стену, как тот обмякает и сползает вниз, как руки в татуировках сжимают чужую шею. Ян, не отрывая взгляда от дерущихся, наклонился к уху Макса. Дышал перегаром и ванилью. — Бля, Макс... — прошептал он. — Он сейчас... ты видел? Он как зверь, серьёзно. Это же... это же охуительно. Ты видел, как он того мудака в стену впечатал? Это мощно. Это... ёбаный в рот, да он сексуальный. Макс не ответил. Глаза слипались, в ушах звенело. Справа Настя тоже придвинулась. Прижалась плечом к его плечу — тёплая, пахнущая сидром и вишнёвыми духами. — И не говори, — шепнула она горячо, почти в самое ухо. — Ты видел его лицо, когда он тебя увидел на земле? Он же убить был готов. Это... — она замялась, подбирая слово. — Это красиво. Когда на тебя так смотрят. Как на что-то ценное. Даня разжал пальцы. Панк сполз по стене, сел на землю, трясясь. Искан к тому моменту уже разобрался с остальными. Двое лежали, третий стоял на четвереньках, выплёвывая кровь. — Валите, — бросил Искан. — Пока я добрый. Они валили. Подхватывая друг друга, шатаясь, не оглядываясь. «Шестёрка» чихнула двигателем и исчезла за углом, оставив после себя запах бензина, страха и унижения. Тишина. Макс смотрел. Даня отряхнул руки, будто они были в чём-то грязном. Остановился на пару секунд, переводя дыхание. Наклонил голову, поправил воротник. Весь — напряжение, сила, спокойная, дикая мощь, которая только что выплеснулась наружу, а теперь снова спряталась под кожу. И внутри у Макса что-то случилось. Что-то страшное и сладкое одновременно. Макс закусил губу. Разбитую. Кровь выступила снова — солёная и тёплая. Он не заметил, как уголки губ поползли вверх. Что-то между усмешкой и «сука, я втюрился». Ян перехватил его взгляд. Толкнул локтем в бок. — О, смотри-ка, — прошептал он, — а наш Максик-то заулыбался. Только не говори, что ты... — Заткнись, — сказал Макс, но без злости. Настя тихонько засмеялась — облегчённо, пьяно, немного истерически. Спрятала лицо в плече Макса. — Боже, какие вы все дураки. Я вас обожаю. Даня поправил воротник бомбера и наконец повернулся к ним. Взгляд — тяжёлый, обеспокоенный, ещё не до конца остывший после драки. — Живые? Макс кивнул. Язык не слушался. — А ты? — выдавил он. Даня усмехнулся. Посмотрел на свои руки. — Жить буду. Искан подошёл сзади, хлопнул Даню по плечу. — Всё, Ромео, хватит стоять. Пошли в машину. Их, — кивнул на компашку, — надо по домам развозить, пока тут не заснули. Даня кивнул. Протянул руку Максу. — Вставай. Макс посмотрел на ладонь — грязную, с разбитыми костяшками, в чёрных пятнах татуировок. Взялся, и Даня помог встать, не отпуская руку.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Компания завалилась на задние сиденья «Лады», смеясь от тесноты. Искан закатил глаза и открыл все окна — слишком пасло от них перегаром. Ночной воздух ворвался в салон, перемешанный с запахом бензина, июньской листвы и чьих-то дешёвых духов. Настя сидела между парнями, коленями вжалась в пластик переднего сиденья, но ей было всё равно. Она достала фляжку — то ли четвёртую, то ли вообще шестую — и довольно отпила. Портвейн оказался сладким и тёплым, почти ласковым. Протянула Максу — тот взял, запрокинул голову, и горло дёрнулось. Потом выдохнул, облизал губы и улыбнулся чему-то своему. Ян тут же выхватил фляжку, сделал жадный глоток, облился, закашлялся, но всё равно засмеялся — так, что слёзы потекли по щекам. — Ян, ты как ребёнок, — сказала Настя, но сама хихикнула. — Какой ребёнок! — гордо объявил он. — Мне восемнадцать исполнилось! Это вы все мелкотня. — А мне вообще двадцать один, — подал голос Искан с переднего сиденья, не оборачиваясь. — И я чувствую каждый ваш год. Задним сиденьем. Все засмеялись — громко, свободно, так, как смеются только в машине поздно вечером, когда родители уже спят, а впереди — целая жизнь. Данила открыл дверь и сел на водительское. Замок щёлкнул, ключи звякнули о пластик. — Ян, ты где живёшь? — спросил он, хлопая по карманам в поисках зажигалки. — М-м, да вообще недалеко. На Первомайской, — протянул кокетливо Ян. — Улица такая романтичная, да? Первое мая. Праздник весны и труда. — О, это мы с тобой отметим, — подмигнула Настя и снова отпила из фляжки. — Тогда сначала Настю, потом тебя, а потом Макса, — Даня посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как Настя улыбнулась, сверкнув зубами, и медленно, с каким-то ленивым удовольствием начала чесать подбородок Макса. Тот зажмурился, как кот, и даже не думал отстраняться. — Ну, он просто дальше всех живёт, — добавил Даня, пряча улыбку. — Да мы поняли-поняли, Дань, просто далеко, и всё, — закивал Ян, уже придумывая, как будет потом дразнить Макса. — Какие вы все пьяные дуры, — улыбнулся Данила, закатив глаза, и повернул ключ зажигания. Двигатель ожил с пол-оборота — мягко, ворчливо, как старый кот, который всё ещё помнит молодость. Машина тронулась. На удивление, Кашин вёл плавно — не дёргался, не газовал на пустом месте. На кочках они не подлетали до стратосферы, на поворотах их не плющило всех в одну сторону. — О, у нас сегодня водитель-профессионал, — заметил Искан, откидываясь на спинку сиденья. — Заткнись, — ласково сказал Даня. — Слушаю и повинуюсь, сэр. В салоне заиграла музыка — старая, со знакомых кассет, которые Даня так и не выкинул. Что-то про лето, про любовь, про то, что всё будет хорошо. Ян тут же подхватил, запел фальшиво и громко, Настя вторила ему — чуть тише, но тоже не попадая в ноты. Макс молчал, только смотрел в окно. Фонари проплывали мимо, оставляя на его лице золотистые полосы. Он улыбался. Ни о чём не думал. Просто чувствовал — тёплый бок Насти справа, неудобный пластик слева, портвейн в крови, и впереди — этот рыжий, который иногда ловил его взгляд в зеркале. Вскоре вышли, тысячу раз упав и рассмеявшись, Настя и Ян, а с ними — Искан. — Ты куда? — спросили синхронно Даня и Макс. — Да мне ж тут совсем недалеко, — Искан улыбнулся, как кот, объевшийся сметаны. — До скорого, — кинул напоследок и хлопнул дверью. В салоне стало тише. Не вакуумно — просто без их голосов помещение вдруг показалось больше. — Ну что, рыжий, вези меня домой, — сказал Макс с заднего сиденья. Голос сонный, ленивый, с кошачьей урчалкой в конце. Даня усмехнулся, завёл мотор. — Домой так домой. Они ехали по ночному городу. Фонари моргали через один, будто кто-то забыл их починить. Где-то лаяла собака, где-то компания подростков переходила дорогу прямо перед носом, даже не глядя по сторонам. Даня терпеливо ждал. Раньше он бы сигналил, ругался. Сейчас — нет. Они остановились на светофоре. Даня посмотрел в зеркало заднего вида. Макс там приподнялся, упёршись ладонями в переднее сиденье. Любопытный, пьяный, чумазый — как котёнок, который залез не туда и теперь изучал мир с новой высоты. — Ты чего там? — спросил Даня. — Ничего, — Макс потянулся вперёд и вдруг запустил пальцы ему в волосы. На затылок. Туда, где почти ничего не было — короткая щетина, скупая рыжина. Но Максу было всё равно. Ему нравилось чувствовать под подушечками пальцев эту колючую, живую кожу, нравилось, как Даня непроизвольно склоняет голову, подставляясь. Данила замер. Выдохнул — медленно, будто боялся спугнуть. Макс гладил. Бездумно, мягко, водил подушечками по затылку, по вискам, спускался ниже, к шее, где бился часто пульс. Останавливался, вжимал пальцы чуть сильнее, будто проверял, настоящий ли. Водил по позвонкам — от первого до седьмого — считая, запоминая. Даня прикрыл глаза. Мурашки ползли по шее, плечам, по рукам — до самых пальцев, которые вцепились в руль. Он откинулся на подголовник, позволяя. — Тебе бы пошла чёлка, — пробормотал Макс мечтательно, расчёсывая короткие волосы на макушке. — Такая... рыжая. Пушистая. Чтобы можно было дёргать. — Не будет у меня чёлки, — отозвался Даня, но голос сел, потерял всю свою обычную твёрдость. — А зря, — Макс наклонился ниже, дышал в ухо — портвейном, чем-то сладким, своим. Кончиком носа провёл по краю уха. — Ты был бы красивее всех. Ну, после меня. — Наглый ты, — выдохнул Даня, чувствуя, как горячее дыхание оседает на коже. — Ага, — согласился Макс, не прекращая гладить. — И тебе это нравится. Он зарылся пальцами в волосы на затылке — сильнее, требовательнее. Чуть сжал, потянул — не больно, а так, чтобы мурашки побежали с новой силой. Даня дёрнул плечом, но не отстранился. Только шире развёл руки на руле, будто сдаваясь. Светофор мигнул зелёным. Макс откинулся назад, но руку убрал не сразу. Погладил кожу большим пальцем — медленно, почти невесомо. — Мне нравится, как ты пахнешь, — сказал он просто. — Бензином. Дымом. И чем-то своим. Даня ничего не ответил. Только сжал руль чуть сильнее — так, что костяшки побелели. И выдохнул сквозь зубы, когда Макс напоследок провёл кончиками пальцев по его шее, от уха до плеча. Они ехали дальше. Фонари считали спицы колёс. А Макс на заднем сиденье улыбался в темноту, облизывал пересохшие губы и думал: «Ну вот, кажется, я пропал». Он прикусил костяшку указательного пальца — там, где всё ещё чувствовался запах Даниной кожи. И улыбнулся ещё шире. — Дань, — позвал он тихо. — М? — Ничего. Просто... не гони. Даня сбросил скорость. Не спросил зачем, а просто — сделал. Как будто всегда знал, что нужно этому пьяному, наглому, красивому эмо-мальчику.

⋆｡°✩ ⋆｡✩ ⋆｡°✩

Даня плавно припарковался у его подъезда. Он повернул ключ — и разноцветные кнопки на панели вмиг погасли. Стрелки спидометра легли спать, а двигатель наконец-то успокоился, перестав рычать. Данила откинулся назад, сонно провёл ладонью по лицу, подавил широкий зевок в локоть и медленно перевёл глаза в зеркало. Его губы дрогнули в тёплой улыбке. Макс спал, свернувшись калачиком, подложив ладони под щёку и заняв собой всё заднее сиденье. Рот приоткрыт, а вечно бледную кожу пробрал румянец — от тепла, от любви и от портвейна. Даня повернулся. На мгновение замер. Прижался щекой к нагретой обивке кресла и просто смотрел на это чудо. На это искреннее, маленькое, красивое чудо. В груди что-то сдвинулось. Ни секунды не думая, он пустил татуированную ладонь в шоколадные кудри. Макс шумно выдохнул, сорвавшись на сонный полустон, но тут же затих. Длинные побитые пальцы утопали в шёлке волос. Они были мягкими, пушистыми — будто не час назад Макс шарахался под громкую попсу и пил портвейн. Будто он и не был никогда — до этой ночи, до этих рук, до этого момента. Кожа головы пульсировала, разнося эндорфины по телу — до самых пяток. Пальцы Данилы впервые двигались так свободно, мягко, беспечно. Впервые Кашин не боялся, что поранит или сделает больно. Потому что принцип работал. Его чувства были честными. — Макс, — прошептал он едва слышно, боясь разрушить этот хрупкий миг. — М? — выдохнул тот на грани слышимости. — Тебе пора домой, — привычный бас и хрипота вдруг исчезли из голоса рыжика. — Побудь со мной, — не открывая глаз, прошептал Макс первое, что пришло в голову. — Побуду. Только до дома проведу, — рука скользнула на шею, на плечи, на бок. Тело Макса дрогнуло. Он улыбнулся и потянулся, как кот. — Щекотно, — всё так же шептал он. Дане не надо было повторять. Проворные, нежно-грубые пальцы провели по боку, задирая блузку. Макс тут же сжался, пытаясь спрятаться, и сонно заулыбался во все зубы. Он не молил о пощаде. Отбивался как мог — ноги в драных вансах поднял, руками мотал, шипел сквозь счастливый смех. Потом тепло пропало, и тело младшего мгновенно расслабилось, давая себе ещё минуту дорожной неги. Но тут же его голова упала, а горячую кожу шеи обволок холод июньской ночи. — Вставай давай, — Даня тянул его за руки. С горем пополам Макс встал, но тут же повис в объятиях скинхеда. — Так лень идти, — прошептал ему в подбородок, потёршись носом о Данину шею. Холодный нос, как у щенка. — Тогда залезай на спину, — сказал Даня, нехотя подталкивая его к порогу «Лады». Макс хлопнул крашеными глазами, не веря своему счастью. Но увидев всю серьёзность и игривость на лице Дани, тут же встал на ступеньку и мягко обхватил его спину — как мартышка. — Держишься? — Данила покрепче взял его под колени. Макс кивнул, уткнувшись носом в крепкое плечо. И так они — точнее, один мужественный Даня — пошли на пятый этаж. В их маленьком путешествии Макс успел оценить настенные граффити, жвачки под перилами, окурки в углах и те несчастные ландыши, которые заполняли собой все дырки в душе. — Всё, пришли, алкашня малолетняя, — Кашин аккуратно скинул его со спины и похлопал по плечу. — Если что надо будет — звони. Он постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу, и неловко добавил: — Ну... на связи. Макс взял его за край бомбера. — Ты же обещал, что побудешь со мной, — посмотрел на него своими невинными, уже чуть протрезвевшими глазами. — Родители всё равно у тёти Светы, а брат шатается по впискам. Кашин замер. Так и не понял — ожидал ли он такого поворота или всё же был приятно удивлён. Где-то в груди мелодия души потекла медленно и тягуче, как мёд с пчелиных сот. Даня просто кивнул. Дверь за ними закрылась тихо — так, будто сама боялась спугнуть эту летнюю ночь, пахнущую догоревшим солнцем и липами. Макс прошлёпал босыми ногами по коридору, бросил ключи на тумбочку. Даня замер у порога, разуваться не спешил. Осматривался. Впервые здесь. В его пространстве. В его запахах, стенах, тишине. В прихожей пахло деревом и чем-то сладким — может, старыми духами, может, просто самим Максом. На полке стояли потрёпанные книги Станиславского, стопка старых журналов, забытая зажигалка. Даня провёл пальцем по корешкам, не читая названий — просто чувствовал. В коридоре висела чья-то старая фотография, выцветшая на солнце. На кухне тикали часы. Всё здесь было каким-то... притягательно настоящим. За окном тихо чирикали птицы — те, что не спят в июньские ночи, когда тепло и звёзды висят низко-низко. Где-то вдалеке лаяла собака, хлопнула дверь подъезда. Город жил своей спокойной, летней, сонной жизнью. А внутри этой квартиры — время будто остановилось. — Я сейчас, — сказал Макс из ванной. — Располагайся. Даня кивнул — хотя его всё равно не видели в темноте. Прошёл в комнату. Остановился посередине. Кровать, застеленная пледом. Стол с красками и карандашами — Макс рисовал, Даня почему-то не удивился. На стене — постеры MCR, какие-то фотографии, гирлянда, которая не горела, но висела. В углу — гитара, покрытая пылью. И повсюду — книги. Стояли, лежали, были свалены в стопки. Даня сел на край кровати. Опустил руки на колени. Смотрел в окно — там, за сеткой, темнело небо, и первые звёзды уже проклюнулись сквозь дымку. Тишина была такой густой, что можно было пить её ложкой. И в этой тишине Даня наконец-то разрешил себе просто — быть. Здесь. С ним. В этой комнате. В этой ночи. В этом странном, новом, пугающем и таком желанном состоянии — когда сердце открыто настежь, а броня трещит по швам. Из ванной послышался шум воды. Потом — тишина. Затем шаги. Макс вошёл в комнату. Босиком, в свободной чёрной футболке и серых спальных штанах. Волосы влажные, зачёсаны назад, с них капает на плечи. Без макияжа. Даня замер. Он видел Макса без туши только один раз — на крыше, когда тот плакал, и чёрные разводы текли по щекам. Но тогда это было разрушение, конец, падение. А сейчас — сейчас совсем другое. Сейчас Макс был настоящим. До конца. Без защиты. Без чёлки, в которую можно спрятаться. Без чёрных кругов, которые только подчёркивали бессонницу. Он стоял перед ним — со своими тёмными ресницами, с нежной, почти прозрачной кожей, с губами, которые не трогала помада. Даня почувствовал, как внутри что-то переворачивается — не больно, не страшно, а... торжественно. Как будто его допустили туда, куда не пускают никого. Как будто ему сказали: «Смотри. Это я. Настоящий. Доверяю. Тебе». Макс подошёл к нему. Рассматривал сверху вниз и медленно обнимал щёки Дани в свои ладони — маленькие, холодные, пахнущие мылом и влажной кожей. — Ну чего ты? — прошептал он. Провёл большими пальцами по скулам — нежно, успокаивающе. Потом придвинулся ближе и провёл своим носом по Даниному — медленно, из стороны в сторону, касаясь пластыря, который Даня забыл снять после драки. Их дыхание смешалось. Тёплое и холодное, своё и чужое — уже не различить. Даня поднял глаза. Макс смотрел на него — прямо. В упор. Без страха. Без желания спрятаться. В его глазах — цвета брауни и эспрессо — было всё. Доверие, нежность, уязвимость. И какая-то тихая, огромная сила, которую Даня не замечал раньше. Они смотрели друг на друга. Душа в душу. Открытые. Беззащитные. Настоящие. Даня не выдержал первым. — Ты красивый, — прошептал он. И в это «красивый» вложил всё — не только лицо, не только кожу, не только ресницы. А душу. Ту, что сияла сейчас изнутри и озаряла всю комнату. Макс улыбнулся. — А ты хороший, — сказал он просто. И обнял. Крепко, по-настоящему, прижимаясь всем телом. Щека Дани уткнулась в мягкий живот Макса, чувствуя тепло через тонкую ткань футболки. А ладони Макса легли на его плечи — там, где всегда было напряжение, где жила вечная готовность защищаться, бить, стоять до конца. Они расслабились. Прямо под его руками. Прямо здесь, в этой комнате, в этой летней ночи. Макс гладил его по затылку, перебирая короткие рыжие волосы. — Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь. Я рядом. Даня не плакал. Не умел. Но внутри всё дрожало — мелкой, осенней дрожью, когда первый снег только-только начинает падать и ещё не решает, остаться или растаять. Он выдохнул. Впервые за долгое время — свободно. — Ты... — начал он и замолчал. — Что? — Ничего, — он обнял Макса в ответ, прижимая к себе, пряча лицо в его футболке. — Просто... спасибо. Макс поцеловал его в макушку — легко, невесомо, как дуновение ветра. — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И они легли. Макс свернулся калачиком у него под боком, уткнулся носом в ключицу, вдохнул — и выдохнул, растворяясь. Даня накрыл его ладонью, как щитком, прижал к себе — не сильно, но так, чтобы ни одна дрожь не прошла сквозь. Ноги сплелись, простыня сбилась в комок, подушка сползла на пол — им было всё равно. В тишине, где только дыхание и редкие птицы за окном, они лежали, переплетённые, как корни одного дерева. Лунный свет скользил по их спинам, по рыжим и фиолетовым прядям, по пальцам, которые даже во сне не разжимались. Ночь укрыла их одеялом — прохладным по краям, но горячим в сердцевине, пропахшим дымом от костра и свежесорванной мелиссой.