лёд

Цветы должны пробивать лëд, Дима во преки внешнему по характеру всë-таки совсем не цветочек, но через лëд игоревой отстранëнности ему тоже приходится пробиваться - причëм со всеми отягчающими. У Игоря в голове, душе и сердце запертое на семь замков нечто неизвестное, ещë невидимое, нераспустившееся, может даже сама любовь в своëм естестве (о Боже мой, блять, как пафосно-то нахуй). Дима мог бы прийти с ломом и выломать все эти семь замков к хуям, но Дима хоть и не цветочек, но цветочек в плане что: нет, ломать это плохо, ломать мы не будем, ломать не строить, но чинить-то потом точно придëтся, а такое опасно, однажды разбитое чинить сложно так, что ай-яй-яй - плохие мысли для плохим мальчиков, мы такие обходим стороной. Эх, обходные пути и танцы на льду, на тонкой, уже подтаивающей весенней корке, такое тоже, конечно, нельзя - тб ещë с далеко школьной скамьи гордо и предупредительно отмечает красным, но приходится танцевать, любовь-то, она - слепа, полюбишь и нет, не козла - Игорь лучше, Игорь в фактическом плане адекватный; но барана, ибо Игорь в своей то ли дичайшей уверенности в себе и общим зашкаливающем уровне чсв, то ли в своëм экс-комплексе неполценности, батрачащий за весь участок на чистейшем, нихуя не окупающемся, надо сказать, энтузиазме что-то именно с бараном схожее. И запертый в своей то ли трагедии, то ли а-ля комедии он привлекает внимание Димы и запирает и его в персональный кейс постоянного размышления. И Дима думает-думает, но придумывается либо нулевое, либо такое что потом весь рез в любом из гипотетических случаев уйдëт в гордую нулину. Ноль число красивое, но хоть и делить на него нельзя (хотя кто сказал что нельзя - очень даже можно), он сам делит людей почти наравне с Великой китайской. Ты для меня ноль и иди куда шëл. Не нужны мне друзья, и холодильники тоже пошли куда подальше, ибо ну камон, вы серьëзно? С воплощением всей мирской серьëзности Дима смотрит на Игоря, сидящего за столом. Гром копается в папках показательно, громко листает страницы и раздражëнно щурит глаза. Мол, уйди, мальчик, ну плиииз. Видишь я ради тебя и так уже поломался, даже почти "пожалуйста" сказал, сгинь долой, чтоб мне в сердце не впивалось, ну плиииз. Но в сердце впивается, то есть у Игоря может и нет, но у Димы так точно. У Димы любовь, которая вроде как должна быть в Игоре, расцветает до боли нежным. Упаковывается в нежно-розовый конвертик и перевязывается ярко-красной ленточкой. Спасибо пинтерéст и прошедшее с месяц назад четырнадцатое февраля: референсы кастуются алгоритмами совсем не по-нужному и задевают тонкие струны. Дима смотрит на Игоря и думает что хоть идея влюбляться в человека с игоревым характером такая что ещë чуть-чуть и начнëшь подозрительно щурится на своë отражение в зеркале и думать "Где мозг? Он сейчас с нами в одной комнате? Если да, то почему не кликает?" Игорь - глыба, слова решаются делом, а за дела можно отгрести поэтому как бы чëткой логической - делай хорошо и хорошо будешь, целенько. Игорь по атмосфере (вайбу-вайбу, но тут для таких слов вайб не располагает) ощущается как тот самый мент из союза, и человек тоже из союза, почти типичный мужик, только мор компас компенсирует возможные недостатки относительной адекватностью, относительной потому что - ну прости, я может и могу не париться, но ты ему сейчас руку/ногу/нос/(вставьте любую ломающихся часть тела по усмотрению) сломаешь. Ну и довольно часто ломает, потому что... ну а нехуй. За этот нехуй Игорь получает часовую лекцию от Прокопенко тоже как нехуй, но это похуй. Но это Игорю похуй, а Диме не похуй, Дима с ванильными строчками в голове не хочет получить по лицу и тонкому возвышенному чувству в груди, не хочет бить фарфор влюблëнности. Поэтому Дима к Игорю со своей любовью не лезет. Просто ходит рядышком, "околачивается". Дима молчаливая, к слову, как будто и не нужная, эмоциональная поддержка. Игорь, повторюсь, опять же, всем своим видом и почти всеми своими действиями показывает, что ему не то что какая-то там эмоциональная, ему и обычная поддержка не нужна, разве что та, которая: подержи мой кофе? или это чай? бля, я уже хз чë это, но чë-то, даже съедобное, конечно, невкусное, но... держи короч, я ща всë порешаю, родной. Кулаком в чужую физиономию, ибо как же иначе? Нестареющая классика и почти обычай (фильмов так точно), а кто мы такие чтобы непреложные истины нарушать? Не Маяковские в конце-то концов. Гром-то в постмодерне ещë звучит, постмодерн с громом и появляется, (но Грому предположительно похуй, хоть "родной" и звучит нежно, до боли нежным в чужой груди отдаваясь, но это мы попозже ещë рассмотрим, слов через тридцать - сорок), а Дубин же это как ну... дуб, а дуб это основательное, но тихое, дуб - это описательная характеристика на две страницы, и вот и Дима не постмодернистски, а вполне себе сентименталистски на две страницы хочет расписать всë-то душещипательное и розово-нежное, что поселяется в области сердца от "родного". От этого "родного" всё сразу родное, всë сразу лучится светом, всë сразу как в детстве, когда всë было просто. От "родного" хочется высоко-высоко, на седьмое небо и по карьерной лестнице, чтобы из Игоря пропало излишнее снисхождение, чтобы от "родного" башню сносили ещë конкретнее и ещë фундаментальнее, чтобы на сердце растекалось карамелью и обволакивало нерушимой после застывания корочкой (у самого Димы так и так, у Игоря очень желательно, но почти невозможно). Но это просто грëзы, потом из грëз выбивает реальностью, звуком того, как Игорь кулаком бьëт в чужую физиономию. Резко, вдруг (на самом деле пиздец как ожидаемо). Дима потом дома рисует, как Игорь стоит у гаража и вытирает с костяшек кровь, что тоже пиздец как ожидаемо, ибо это уже чëртов ритуал, это уже "но мы не звонили в битву экстрасенсов". Рисунок в самом конце блок- скетчбука, Игорь! -нота! (не выëбывайся, родной, тут все свои или у тебе прослушка ЦРУ?), сиротливо смотрит из-под какого-то вклеенного пейзажа, потому что что? потому что конспирация (ЦРУ, к счастью ту-ту ни при чëм). Потому что можно, канечна, просто сказать- и просто пасмотреть- чë там Игорь ему скажет, но это путь слабаков, сильные такое молча и с улыбкой перетерпевают, а Дима не слабак; хотя если оставить всю посредственность этого спектра, то можно просто упереться в другую посредственность - а вдруг не поймëт? а вдруг нахуй пошлëт? а вдруг всë что уже есть, распадëтся на атомы? Один шаг и всë стëрто с лица земли. Общество нынче в принципе-то прогрессивное, но с замашками Игоря на сейчас полагаться, прошлое забывать, да и в принципе - но, одно большое и очень абстрактное но. Абстрактные линии с каждым разом, по мере увеличения времени маринования одних и тех же мыслей, начинают всë чаще и чаще перетекать в игоревы черты. Влюблëнность внутри грызëт неизвестностью, но стягивает раны карамельным сиропом. Дима начинает вырисовывать чужие черты, даже сидя в участке, в полудрëме, в полу-уже-похуе. Игорь подходит к нему неспеша и руку кладëт на плечо, перегибаясь через светлую во всех смыслах (на самом деле уже оч давно нет) голову, вглядывается в рисунок. - А это че, я что ль? - выгибает бровь и смотрит прямо в лицо. - Нууу... - Дима тянет, Дима был всë-таки в дрëме, Дима давит улыбку, Дима не знает как лучше. - Решил опять портреты начать рисовать? А-то всë собак рисовал - Стая! - Игорь, вскинув руку, выгибает бровь и улыбается заговорщицки, бьëт по плечу и, не дождавшись ответа, кидает, - Найдëшь потом чë я у тебя просил? Я пока пойду там с одним человеком решу. И Дима кивает, и Дима не помнит что и что обещал найти, но Дима найдëт. И то, что обещал Игорю, и то, что обещал самому себе - способ удачного препарирования неудачных и ненужных мыслей. Ненужными он, если что, находит не рассуждения на тему самого факта пребывания в сëм мире своей влюблëнности, а мысли о том, чтобы признаться, иногда таки возникающие на горизонте и прорастающие сорняками. Их он отгоняет настойчиво, игнорирование уровень - Бог, и пусть с каждым новым взглядом на Игоря все его чувства становятся всë очевидней и всë прозрачней: румянец на щеках расцветает маками, а заплетык переодически языкается. Дима переживает базис первой, обычно подростковой, влюблëнности. Дима через день шагает за Игорем шаг в шаг уже по привычке потому, что сначала Гром водит то ли псковского, то ли московского мальчика по нетуристическим местам города Питера, где лишнего и чужого не надо. Как явление это даже тогда уже один на миллион - обычно Игорь, волей Прокопенко приставленных стажëров, кидает где-то под деревом в парке и говорит ждать, как собачкам; но Дубин тогда идëт за ним слишком молча и поэтому собственно и идëт. И сейчас тоже идëт молча, ноль вопросов, ноль возражений - привычно, как всегда. Сердце стучит размеренно, общая даже слишком спокойная ритмика момента в виде тишины улицы располагает к тому, чтобы предложить выпить по чашечке кофе, но Гром сказал что у него что-то важное, поэтому - не сейчас, попозже, на обратном. Гром дворами ведëт его к какому-то дому, кулаком по устройству домофона открывает подъездную дверь и жестом предлагает зайти. Дима хмурит брови, но не спрашивает, хотя очень хочется, почему Гром сегодня настолько не громовой, где привычное? Но голова после феерического (у скобках - нет) задержания пустая и слова не складываются во что-то приемлимое, поэтому Дима просто улыбается в ответ почему-то кажущемуся очень счастливым Игорю, и Игорь тянет губы ещë шире, громко хлопая дверью. Игорь идëт на крышу и залезши первым протягивает Диме руку. Дима про себя отмечает это почти статичным "ого", потому что открывшаяся картина забирает динамику. Недалеко виднеется купол Исаакиевского, а над ним в чернильном небе светящимся сырно-жëлтым кружком висит обманчиво близкая, как счастье, луна. Игорь протягивает Диме шаву и садится на перила, смотрит наверх или в сторону, словно показательно что не на Диму. Возникшая было мысль отлетает в сторону, как мелькнувшая и быстро исчезнувшая в темноте точка, наверное спутник - один из тысячи и отличающийся только серийным номером, драма увядает вырванным из почвы цветком. Дима облокачивается рядом, разворачивает обëртку и кусает шаву, о'кэй опустим спонтанность. - А ты чего вообще решил такую экскурсию устроить? - спрашивает, переведя взгляд на Грома и ожидая ответного взгляда, но Игорь не смотрит. - А тебе что не нравится? - говорит в пустоту и выдыхает облачко пора, ещë только начало апреля, теплее не стало, но лëд под ногами уже растëрся в неприглядное месиво и на обочинах сквозь потаявший снег уже пробились зелёные листочки. - Нет. Просто, - Дима просто отворачивается; серые крыши в отражённом лунном свете отблёскивают ржавчиной, окислением. - И я просто. Луна сегодня красивая, во. Игорь хмурится, а Дима в удивлении распахивает глаза и оборачивается к Игорю, в отблесках он замечает, что Гром прячет в карман бумажку. И от этой маленькой абсурдности ему хочется засмеяться потому, что, блять всё - докатились, глыба Игорь Гром читает ванильно-нежные фразочки с бумажки. От того, что с бумажки, хочется смеяться ещё больше, но уже над собой, он боялся трёх слов, а человек с рабочего на компа гуглил; теперь понятно чего это он последний месяц при виде Димы его всегда захлопывал и чё он его вообще впервые за жизнь (со слов Севы) включал. Лёд окончательно разбился сам уже просто от времени, привыкание штука такая. И раз уж тут штука такая, то можно забить тб. Дима садится рядом на перила, улыбается и смотрит на собор (на самом деле на Игоря), а Игорь не прячась на Диму. Может думает что в темноте не видно, а может думает что раз лёд уже растаял, то можно и нырять без опаски - Дима чётко помнит, как Игорь говорил, что они с отцом в апреле уже всегда купались на одном озерце за городом, предлагал даже показать как-нибудь потом.