с неба сгоревшей кометой

      Мыслей нет.       Он научился абстрагироваться от них почти сразу, как попал в горячую точку. После того, как прошёл через первую мясорубку, после того, как выжил — единственный из всего отряда.       С каждым разом это становилось всё проще. Вот и сейчас, в этой камере, конуре метр на два, он сидит, не чувствуя, как минуты сменяются часами, а часы — днями. Считает, конечно. Невольно, машинально. Но время его не беспокоит, не так, как должно бы.       Лампочка гаснет, погружая комнату в беспросветную темноту.       Когда нет мыслей, не приходится думать о том, что случилось, не приходится переживать всё по новой, раз за разом пытаясь найти все те моменты, когда следовало поступить иначе. Жаль вот только, что сны не получается контролировать так же. Первое время тело, наученное годами работы, просыпалось само каждый час, не давая мозгам уйти в крепкий глубокий сон, но чем дольше он здесь находится, тем хуже, потому что без ощущения постоянной угрозы изнурение берёт своё, и он неизбежно начинает расслабляться.       Следом за этим приходят сны. В них меняются обстоятельства, декорации и время, неизменным остаётся только огненно-рыжий, всегда мелькающий лишь на периферии, его не догнать, не ухватить, не коснуться — исчезает, чтобы возникнуть мгновение спустя уже в другом месте. Заставляет бежать, увязая в обжигающих песках, спотыкаясь о горы сваленного оборудования, режа стопы о прибрежные камни, скользя на старой затёртой плитке.       Из таких снов он неизбежно выныривает разбитым и потом намного сложнее вернуть себе контроль над мыслями, снова окунуться в привычное «ничего».       И именно в один из таких моментов голос из темноты спрашивает:       — На что ты готов, чтобы это исправить?       Организовать план побега оказывается не так уж и сложно. Охранники продажны и словно только и ждали его предложения, а снаружи ещё есть люди, которые хотят его умения и таланты в собственное распоряжение, и готовы ради этого даже на международное преступление.       Он с лёгким разочарованием отмечает, что воздух свободы никак для него не пахнет, а тепло солнца, которое он не видел несколько месяцев, не вызывает в душе никакого отклика. Долго сожалеть об этом, впрочем, не получается — план, подготовленный ещё в стенах тюрьмы, требует своего скорейшего осуществления.       Мысли о том, что всё это — бред сумасшедшего, у него тоже прекрасно получается заглушать.       На руку оказывается то, что информацию о его побеге не делают публичной — видимо, боятся снова подмочить репутацию после весенних событий. По его следу отправляют одного только доморощенного сыщика, да и тот разнюхивает слишком очевидно, больше отвлекает, чем представляет реальную угрозу. Устранить его несложно: подкараулить в подворотне, отбить несколько ударов, задавить защиту, повалить на землю, а со всем остальным справляется так удачно найденная в строительном мусоре арматура. Дружок Грома подворачивается как никогда вовремя, но действовать приходится быстро, потому что он понимает — после этого за ним уже точно выдвинутся все. Но это всё позже, потом, а сейчас — коридоры Снежневского и подвальные помещения, в которых бывать ему прежде не доводилось.       — Как я исправлю то, что он мёртв?       — Этим займёмся мы. Твоя задача — доставить тело.       Он бы откопал. Даже ради призрачного шанса. И если он ошибся, то хотя бы ради того, чтобы спрятать ото всех, избавить от безымянной могилы, от пустой таблички с безликим номером. Вот только ему пообещали, что откапывать не придётся, искать нужно совсем в другом месте, не под двумя метрами земли, на задворках кладбища.       В морге больницы должно быть холодно, но он не чувствует. В холодильнике девять ячеек, но лишь на одной из них висит замок; ключ уже в руках, но даже не будь его, он зубами бы перегрыз железо, зная, что именно найдёт внутри.       Бледный, посеревший. Только волосы — рыжие-рыжие, как огонь.       Поймал, наконец. Сумел всё-таки ухватиться.       На грудь не смотрит, и так прекрасно зная, что там увидит, заматывает в найденное покрывало, подхватывает на руки и бежит наверх, быстрее, как можно быстрее наверх.       Серый никогда не любил холод.       Уже потом, глядя в зеркало заднего вида, жалеет, что не нашёл ублюдка Рубинштейна, но времени не было совсем, впритык. Ничего, ещё успеет, однажды, когда всё это закончится, тот ответит за всё.       Гром и внезапно Хольт догоняют его практически на границе. У него нет времени подготовить блестящий сет-ап, но он успевает хотя бы спрятать машину.       Они не должны узнать о Сером.       Ему не нужно их убивать, особенно Грома, который ещё должен будет сыграть свою роль, ему нужно лишь оглушить их достаточно, чтобы успеть сбежать, создать дистанцию и затеряться. Но это непросто, потому что этими двумя двигает жажда мести, настолько сильная, что они готовы действовать сообща, несмотря на всё случившееся. Вот только у него самого на кону — нечто намного большее и представшее перед глазами изображение Серого, спрятанного в запертой в лесу машине, которого так и не найдут, оказывается куда более сильной мотивацией. Это помогает, и вот Хольт летит в чащу на силе своего реактивного ранца, а прожаренный перед этим из его же пушек Гром, достаточно неподвижен, но дышит.       — У Игоря Грома есть кое-что, принадлежавшее твоему другу.       Птица действительно в нём? Он не заметил её присутствия, пока они дрались, но и обстоятельства не располагали. Как такое вообще может быть? Времени на выяснение, впрочем, тоже нет, но он знает, что Гром всё равно двинется по его следу, потому что так и задумано. Ему нужно только добраться, куда сказано и ровно в срок.       Он едет без фар, не разбирая дороги.       Что, если не получится вернуть Серого? Что, если будет лишь Птица?       Серый не хотел бы. Серый буквально предпочёл умереть, но выбор придётся делать уже не ему. Что лучше? Смотреть в это лицо и видеть только жёлтые глаза и ненависть, но, по крайней мере, иметь возможность видеть их или лишиться сразу всего? Ответ приходит с темноты пассажирского сидения.       — Вези. Мы ведь не лгали тебе до этого.       Не лгали.       В какой-то момент он всё же останавливает машину. Садится на капот, смотрит перед собой, но ничего не видит. Потому что если именно сейчас он решит включить голову, вернуть громко кричащий ворох мыслей, то весь план полетит коту под хвост, он уже не сможет ехать дальше и просто съедет вместе с машиной с моста в ближайшую реку.       Вместо этого он встаёт, подходит к задней двери, открывает её и укладывает Серого удобнее, убирает упавшую на разбитое лицо прядь волос. Длинные отрасли, с универа у него таких не видел. Достаёт из багажника ещё один плед, нормальный, и укрывает им Серёжу поплотнее. Холодный, до сих пор.       И не гниёт. Ни намёка на разложение, никакого запаха или трупных пятен. За все эти месяцы признаки неизбежно появились бы и в морге, но их нет даже спустя несколько часов пути. Ему дали понять, что холодильник не понадобится, что это лишь привлечёт больше внимания и отнимет драгоценное время, но он до последнего не верил.       Серый был всё таким же бледным, даже, пиздец, сероватым. Но, к счастью, его действительно и с этим не обманули.       Возвращается за руль и выжимает скорость, гонит объездными трассами, не включая фар. Гром должен был быстро прийти в себя и сразу броситься следом — не зря же пришлось потрепать его дружка, чтобы напомнить о себе, о том, на что способен. Так что сейчас он здесь исполняет роли курьера и приманки одновременно. Но таков и был план.       Первую ночь спит в машине. Уже вынужден, потому что не спал с момента побега, и понимает, что если не перехватит хотя бы пару часов, они точно никуда не доберутся. Резко дёргается и просыпается от того, что чувствует на себе чужой взгляд — в зеркале заднего вида мелькают жёлтые глаза, раздаётся оглушающе-громкий каркающий смех. Снова просыпается и тут же почти инстинктивно нашаривает под пледом неестественно-холодное запястье, тщетно пытается прощупать пульс, хотя бы слабое, едва слышное биение, но ничего. Так и засыпает обратно в полузабытом из детства воспоминании, как ночью после очередной драки забирался в чужую кровать и крепко-крепко держал за руку, потому что были только он и Серёжа против всех остальных, против целого мира, и нельзя было отпускать.       Нельзя было отпускать, но он уехал. Подписал контракт, не знал, на что ещё может сгодиться, хотел заглушить этот шум в голове, эти мысли, и он справился, переломался, но смог, а Серый — нет. И теперь вот лежит на заднем сидении, после всего, что натворил.       Нет, после всего, что натворила Птица.       А он готов собственноручно вернуть её. Рискнуть всем, чтобы попытаться исправить хоть что-то.       Пару раз чуть не попадается патрулям, наконец, меняет машину на новую, заранее оставленную для него в оговоренном месте. Бережно перекладывает Серого на менее широкое заднее сидение, прикрывает пледом босые изрезанные ступни, которые, как и всё остальное, не имели шанса зажить после случившегося в телестудии. Вычищает заднее сидение и багажник, убеждаясь, что не оставил ни следа. Нельзя, чтобы кто-то узнал о Сером, чтобы сумели найти хотя бы намёк на него. Если поймают — это не страшно, наверняка кто-то всё равно сумеет завершить начатое, довезти до нужного места. Но вот если будут знать, что искать нужно их двоих — это уже плохо.       Отправляется дальше из Латвии в Беларусь, снова отдавая предпочтение узким просёлочным и деревенским дорогам, даже если приходится порой делать крюк и напоминать себе, что он не тратит драгоценное время, что всё это — часть плана и что приехать он должен ровно к оговоренному сроку. Что, судя по всему, им тоже надо что-то подготовить. С трудом представляет, что именно и как, но заранее предчувствует, что ему это мало понравится. С другой стороны, видел вещи похуже и за меньшее, так что беспокойства это не вызывает. Дело есть дело, в конце концов. Ставки в этот раз выше, чем обычно, но в остальном ничего специфически нового.       Выясняется, что на его хвосте не только обезумевший Гром, но и Хольт со всеми его связями и технологиями. И если первый выполняет отведённую ему роль, то второй — досадное недоразумение. Можно было бы разобраться с ним уже раз и навсегда, чтобы не мешался под ногами в попытках залечить своё уязвлённое самолюбие, но именно на это времени как раз и нет. Это могло бы вызвать большую озабоченность, если бы Хольт хоть раз сумел нарушить ход происходящего, но ищейки, которых тот пустил по следу, могут ходить кругами сколько угодно. Даже от Грома и то, казалось, было больше проблем. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что нынешние наниматели, кем бы они ни являлись, явно обладали достаточно широким спектром возможностей: от заметания следов до воскрешения. Можно только порадоваться, что они на его стороне. Пока что, по крайней мере.       В какой-то момент, сменив очередную машину и едва не попавшись патрулю, в голове мелькает вполне логичная мысль, переложить Разумовского в багажник. Куда меньше рисков, что кто-то заподозрит что-то неладное из-за вечно «спящего» на заднем сидении пассажира. Тут же представляет возмущенное лицо Серого, когда тот узнает, что к спасению его везли в багажнике, и эта мысль и яркая картинка, вставшая перед глазами, заставляет фыркнуть себе под нос.       Идею приходится отмести.       Они едут уже который день, когда его, наконец, накрывает, и он оказывается к этому совершенно не готов.       Это происходит стремительно, без предупреждения. Ощущается так, словно целую дамбу сносит одним мощным потоком. Резко тормозит на пустой ночной дороге, слушает, как вхолостую тарахтит двигатель, и смотрит, как фары тщетно пытаются осветить непроглядную темноту впереди. Ни луны, ни звёзд, ни фонарей, ни домов в округе, только темнота, свет фар и мёртвое тело его друга на заднем сидении.       Осознание, от которого Олег так долго старался уйти. У него ведь талант, в конце концов, да? Он очень хорошо умеет уходить от осознаний. Проблема в том, что они неизбежно и неотвратимо тебя нагонят, и будь ты хоть десять раз Уссейн Болт, а эти суки всё равно быстрее.       Молодец, Волков. Добегался.       Бьётся лбом о руль, зажмурив глаза. Вдохнуть тяжело, но он всё равно себя заставляет, потому что лёгкие начинают гореть. Зарывается пальцами в волосы, тянет. Слышит какой-то звук, страшный, нечеловеческий, и далеко не сразу понимает, что это он сам.       А потом вдруг:       «Волче».       Тихое, родное. Заставляет резко обернуться в иррациональной ослепляющей надежде, но вместо этого сталкивается лицом к лицу с тем самым, чего так сильно не хотел признавать. Вина, груз ответственности и боль настолько огромная, что места внутри не хватает.       В слепую нашаривает чужую руку, прикладывает холодную ладонь к своей щеке, легко касается губами.       Это может быть полнейшее сумасшествие. В конце концов, после всего, что он натворил, разве это было бы странно? У всего есть предел, даже у человеческой психики. Тогда это будет логичным завершением его жизни, и хер бы с ней. Может, по пути заберёт с собой Грома или Хольта, а если повезёт, то обоих.       А может, это шанс. Последний шанс в его жизни, потому что прежде удача всегда как-то обходила его стороной, и вряд ли что-то изменится. И Волков кто угодно, но не дурак, чтобы так впустую раскидываться подарками фортуны.       Есть шанс вернуть хоть что-то. Чёрт с ним, даже если только Птицу.       — Я это сделаю, хорошо, Серёж? — шепчет он. — Это неправильно, но по-другому я не смогу.       Ответом ему, естественно, служит только тишина.       Он укладывает чужую руку обратно, накрывает пледом. Встряхивает головой, приводя себя в порядок, загоняя любые мысли и чувства обратно, откуда они все пришли. Берется за руль и возвращает машину на полосу, прежде чем тронуться дальше.       Им предстоит ещё долгая дорога.