endless love (never say goodbye)

Сквозь шум в аэропорту, Хёнджин улавливает звонок телефона. Это немного выводит из себя, потому что, он только что прилетел и его ждут девять кругов Ада. Чеджу не радует совсем. За окном льет как из ведра, а янтарные лучи солнца, последний раз, выглядывали два дня назад. Головная боль от полета тоже делу не помогает. Отпуск, который ему запланировал Сынмин, немного летит по одному месту. Отпуск, который врывается в рабочие дни крашеного, немного не к месту. Ведь, завал на работе кроме него, никто не разберет. Но кого это волнует? Явно не Сынмина. Хёнджин трудоголик. Он работает двадцать четыре на семь, без выходных и перерывов. И его все устраивает. Мигрень и редкие обмороки не заставляют его сбавить обороты. Деньги, которые капают на счет каждый день, выглядят очень красиво и заманчиво. А если их в два, а то и в три раза больше, внутренняя алчность ликует. Сынмин был таким же. Много работал, но умел разделять работу и личную жизнь. Хотел и умел отдыхать. А с появлением одного парня, и вовсе перебрался на остров, где из работы - разве что, огороды копать. Но это Хёнджин утрирует. Просто… внутри сидит некая детская обида на друга. Глупая и детская. Но что ему сделать? Не забрать же его силой обратно в столицу и заставить задыхаться. Здесь ему хорошо. Главное, что бы не забывал о друге, который убивает себя в Сеуле. Выплывая с толпой после всех пройденных контролей, Хёнджин нащупывает телефон в заднем кармане джинс и видит три пропущенных от Сынмина. Раздражает. Серьезно. — Я понимаю, что ты переживаешь, но дай я сначала пройду все контроли, и только тогда наберу тебя. Зачем ты мне разрываешь телефон? - взрывается крашеный вместе с новой вспышкой мигрени. — Пиздец. Ни привет, ни здрасьте. - голос друга репит из динамика телефона, пока парень ищет выход из этого ада. — Сынмин, родной, у меня раскалывается голова. Что ты хочешь? — У тебя опять головные боли? Ты что, работал все сутки мира!? Хёнджин кривится и отодвигает телефон от уха, пока там перечисляются все ругательства мира. Его морозит. Любимая кофта не согревает, а дерьмовая погода влияет на настроение и состояние. — Ладно, потом поговорим. Я забронировал тебе отель. Адрес скинул смской. Извини, что так выходит. Родители Чанбина решили задержаться еще на день. Как только мы их проводим, сразу рванем к тебе. - Сынмин на другом конце телефона теребит нитку на теплом свитере. Ему неловко. — Все в порядке, не твоя вина. — Прошу, не берись за работу. Сходи на пляж, отдохни. Так, как мы это делали раньше. — Для этого нужен ты. - парень выходит на улицу и выглядывает себе такси до нужного отеля. — Хёнджин, не начинай, пожалуйста. — Не буду, чего скулишь? - фыркает парень. — Хватит быть колючим. — Что-то связь плохая такая, не знаю о каких хвойных тапках ты говоришь. Приеду, напишу. Бину привет. - и он отключается, не дослушав друга. Не уважительно. Эгоистично. Но вот такой он. Колючий, ядовитый, острый. После отъезда друга, этот набор ухудшился, и теперь редкие встречи с психотерапевтом портят его досье. Черничные глаза бегают за мокрым окном, разглядывая поля, холмы, хмурое море, и в конце концов, задумываются. После неудавшейся влюбленности в Сынмина, а впоследствии и его переезда, жизнь действительно пошла по заднице. С квартиры, где они жили в двоем, поперли сразу же. Зарплату на работе урезали, часы работы прибавили. В итоге, всех к чертям сократили и разбросали по всему Сеулу. Как назло, обмороки зачастили, что пришлось обращаться к врачу, который говорит тоже самое, что и все до него. Моральное состояние держалось на зеленых яблоках и клубнике, что постоянно попадалась гнилая. А потом все уладилось. Не сразу, но постепенно. Влюбленность прошла, переезд смирился, квартира нашлась другая. Новая работа оказывается в разы лучше, чем прошлая. Здоровье немного приходит в норму. И в конце, ему звонит Сынмин и зовет на Чеджу. И кто такой Хёнджин, что бы отказывать ему? Даже, если хочется остаться на работе.

༄༄༄

Ночное море шумит. Бьется о камни, пытаясь их пробить, разбить, утопить, но все попытки идут крахом. Волны пенятся, оставляют после себя белые полосы на темном песке. Ветер бродит по пляжу и выгоняет всех людей, сберегая лишь одного. Захватывает в свои холодные объятия, защищая от шумного и пугающего моря. Песок танцует меж пальцев, убегает обратно на свое место. Песчинки остаются на руках, как липкие мысли гуляют у крашеного в голове. Черничный наслаждается тишиной, которую так хотел получить все это время. Море, будто бы подслушивает его, немного стихает, давая пространство. Ветер становится холоднее, но пытается согреть. Тело подрагивает, и любимая черная кофта не греет. Покой нарушают тихие шаги сзади. «Ну вот. Сейчас убьют, а я даже щенка своего не увидел.» - думает Хёнджин, но не напрягается. Словно, его сейчас и не убьют, а просто обнимут и согреют. По тихому пляжу раздается кашель. Спустя время еще один. Хёнджин не выдерживает и поворачивается на источник звука. Не далеко от него, сидит парень в одной майке и длинных шортах. В белых волосах гуляет морской ветер и создает беспорядок. Луна делает светлую кожу фарфоровой. Это очаровывает. Чужие глаза закрыты, лишь босые ноги, согнуты в коленях, гуляют в песке. Крашеный мешкается. Обдумывает глупый порыв. Море, словно слышит его мысли, волнами дотрагивается до его кроссовок. Мол, «давай, чего сидишь». Он тихо поднимаемся и направляется к одинокой и единственной фигуре на этом пляже, не считая его самого. Останавливается рядом, дает понять, что кто-то есть. Присаживается на корточки, слаживая руки на коленках и смотрит. Долго. А потом нарушает морской монолог. — И вам не холодно? Незнакомец даже не дергается. Уголки губ слегка поднимаются, искажая подобии легкой улыбки. Глаза открываются. — С чего такое любопытство? - шоколадные глаза врезаются в лицо крашеного. Рассматривают. Кидают взгляд на отросшие корни волос. Ловят поцелуи на щеках и под глазами. Еще один, спрятанный на шее, который закрывает ворот кофты. Замечают пухлые губы. Но в итоге останавливаются в черничных глазах. — У вас губы синие. - не унимается Хёнджин. — У тебя тоже. — Но я замерз. — Согреть? Черничные глаза округляются. — С чего вдруг? — Дрожишь, как лист осиновый. - фарфоровые плечи поднимаются и опускаются. — Чего сидите тут и мерзните? Кофту даже не взяли. - Хёнджин наклоняет голову и немногого приспускает очки. — С чего такое любопытство? - вопрос повторяется, но после него сразу следует ответ. — Любви хочу. — Попросите у моря. — Что за сказки? — Моему другу помогло. - крашеный уныло улыбается. — Однажды, приехав сюда, он загадал желание. О любви просил. Спустя время, встречает ее и теперь живет тут вместе с ней. — Глупо. — Но это правда. - хмурит брови Хёнджин. — Глупости. - по пляжу разносится тихий смех, который утопает в шумном море, что подняло свои волны вместе с чужими вопросами, и холодном ветре. — Но я рад за твоего друга. — Странный вы. - Хёнджин поднимается и кидает взгляд на море. Невольно думает о чужом желании. Улыбается краешком губ и расстегивает свою кофту, снимая с плеч. В следующую секунду, она оказывается на продрогших фарфоровых плечах. — Не мерзните. - и уходит. — Кофту не жалко? — Не-а. - звучит за чужой спиной. Море, слушавшее этот разговор, громко ликует, будто чем-то довольствуется. Одна огромна пенная волна, оставляет свой след на песке, прощаясь с черничными глазами. В это время, ветер связывает чужие судьбы, рисует на чужих руках холодные узоры, заставляет дрожать. Сплетает то, что давно было потеряно. Незнакомец, в скором времени, тоже покидает пляж, прощаясь с морем. Никто из этих двоих и не догадывается, что загадав одно желание, исполнением будут они сами. Ветер ныряет в море и шепчет глупости на которые решился. Что-то о красных нитях, Австралии, совместной жизни, и двух счастливых сердцах.

༄༄༄

Хёнджина будит бешеный стук в двери. Остров все еще не до конца проснулся. Хоть солнце уже давно гуляет по пляжу, море тихо шепчет, играется с небольшим ветром, который является спутником этого острова. Устало протирая глаза, крашеный поднимается с теплой кровати, отпуская пушистое одеяло, и бредет к двери. Сынмин, буквально, вваливается в номер и захватывает испуганного Хёнджина в крепкие объятия. Черничные глаза бегают по закрытой двери, руки осторожно касаются забытого, любимого тела, обнимают в ответ. Хёнджин расслабляется. Опускает сонную голову на любимое плечо, вдыхает солоноватый запах тела, утопает в любимом человеке. Да, именно любимом. Потому что, Хёнджин всегда любил. И будет любить. Сильнее всех. Больше всех. Не важно какой любовью, не важно в каком месте. Сынмин первый, кто заставил его чувствовать. Первый, кто заставил полюбить, поднять тех мертвых бабочек из под земли и запустить рой в животе. Заставил сердце трепетать о мимолетных взглядах, скрытых касаниях и очень редких объятиях. Любовь к его щенку была всегда. Прописана красными чернилами на золотистой бумаге. Но, видимо, той любви, о которой пишут в книгах, Хёнджину не суждено получить. Не с его щенком. Но даже так, черничный наслаждается этими объятиями, которые в последнее время были такими нужными. — Я скучал. - выдыхает он, и сжимает друга крепче. — Я тоже. - Сынмин гуляет руками по его плечам, а потом отодвигается и вглядывается в черничные бусины. — Опять работал? — Удивишься. - улыбается тот. — Я был на пляже. — Ночью? - щенячьи глаза округляются. — Ага. — Ты хоть не замерз? — Не-а. — Желание загадал? - Сынмин затаскивает его в глубь номера, оглядываясь в поисках уличной одежды. — Загадал. — И что? — Как ты там говорил? Не скажу, потому что не сбудется. Сынмин прыскает, достает из чужого чемодана синие джинсы, белую футболку и такого же цвета кофту на замке. — Ты же в это не веришь. — И что? - кричит крашеный из ванны. — Это не значит, что я буду трещать о своем желании на лево и на право. Желание, которое рассыпалось золотым порошком над морем, разделенным с фарфоровым незнакомцем. По номеру гуляют легкие разговоры, простые темы о повседневности и прошедших днях в столице и на острове. Никому нет дела до того, что часы переваливают за десять, когда парни наконец выплывают из апартаментов на встречу озорному ветру и приключений.

༄༄༄

В это время этажами ниже. Чанбин аккуратно стучит по темному дереву двери, за которой не слышно копошения. Стук повторяется еще пару раз, но без ответно. В итоге, парень тарабанит дверь своим массивным кулаком, пугает проходящий мимо постояльцев и хозяина номера. — Скажи честно, ты придурок? - первое, что прилетает Чанбину, когда дверь все же открывается. — Вот так ты, да? Ни привет, ни здрасьте любимому и единственному другу, который у тебя есть, и который готов на все ради тебя. - начинает свою обыденную речь парень, когда проходит в глубь номера за другом. — Я тебе слово, ты мне десять. — И что? Это не мешает мне трещать без остановки тебе над ухом. - коренастый парень уваливается на, не заправленную, кровать и подпирает голову рукой. — Ты, почему еще не одет? У нас время. А время - деньги. Деньги - счастье. Ищи из своего разнообразного черного гардероба черную футболку, не менее черные штаны и незаменимые, тоже черные, носки. А, и черную кофту тоже не забудь, а то ветер сильный какой-то. — Чанбин. Заткнись на пять минут. - блондинистый парень выглядывает из ванны с зубной щеткой в руках. — Пять минут, а потом трещи сколько влезет. — Не-а. Родной, ты же знаешь, это так не работает. - Чанбин падает головой на свернутое одеяло. — Ты прикинь, друг Сынмина тоже в этом отеле, на пару этажей выше. Вот как мир тесен. Правда, мы сегодня не с ними. И завтра тоже. Может, чуть позже выберемся вчетвером. Будет весело. Наверное. Интересно, а Сынмин уже вышел или только будит Хвана? - парень трет затылок, ероша волосы. — Чан, хватит натирать зубы, ты не целоваться идешь, а есть. — Я тебе сейчас эту щетку в глотку засуну! Замолкни на пару минут!!! И Чанбин, громко по смеявшись, все же замолкает. Наблюдает за чайками, летающими низко над морем; за облаками, что бегут слишком быстро; за Чаном, который ходит с огромными синяками под газами, и собирает весь свой красочный гардероб на плечо. — Ты опять работал? - когда Чан выходит из ванны, Чанбин уже стоит у двери и завязывает шнурки на своих кроссовках, спрашивая друга. — Нет. С чего бы? У меня отпуск. — У тебя синяки. — Они всегда там. - блондин не замечает, как хватает со стула чужую кофту и накидывает на плечи. — На пляже ночью был. — Желание загадывал? — Чаек считал. — Эй, ну серьезно. Загадал? — Не скажу. Все, идем. - он пихает друга в плечо, выгоняя с номера. Желание, которое рассыпалось золотой пылью над морем, загаданное на пару с крашеным незнакомцем, навсегда останется в той ночи. И под очередной пустой трепет Чанбина, они выходят из отеля, вовсе не задумываясь о том, что через пол часа, теми же следами, выйдут два парня на встречу ветру. Море, которое до этого тихо шептало, сейчас громко смеялось на пару с танцующим ветром. Шалость, которую они задумали, начинает потихоньку выходить из тени.

༄༄༄

Позднее вечернее небо усыпано слабыми молочными веснушками. Солнце уже спряталось за горизонт, и забрало с собой последние разноцветные лучи вместе с теплом. Где-то виднеется всеми любимая Большая Медведица. Там проглядывается Орион и Кассиопея. Хёнджин щурится и высматривает любимую Андромеду. Пальцы ног зарываются в холодный, ночной песок. Кроссовки с развязанными желтыми шнурками стоят рядом. В руках вертится одинокий цветок, купленный у одной из торговок, стоящих на рынке. Розовые лепестки немного увяли, слегка толстоватый ствол приятно холодит пальцы. Женщина настырно всунула ему в руки целый букет белых хризантем, которые, в итоге достались щенку. Хёнджин не удержался, и взял всего одну, не особо примечательную пиону. Женщина тогда сказала: «Пиона - символ вечной любви. Возможно, скоро нагрянет ваша любовь. Или уже». Крашеный лишь покачал головой, отдавая купюры и уводя довольного Сынмина дальше. Сейчас, смотря на одинокий цветок, он задумывается. Любовь. Вечная любовь и счастье. Надо ли оно ему? Справится ли он с ним, если не смог совладать чувствами к лучшему другу? И кто же осмелится с таким, как Хёнджин, заводить семью? Разве что, такой же алчный трудоголик, как он. Сзади слышится тихо шуршащий песок. Его придавливают кроссовками, оставляя небольшие ямки, которые сливаются с такими же, оставленными еще утром. Морскую тишину разрушает знакомый кашель, и Хёнджин оборачивается, замечая фарфорового незнакомца, направляющегося в его сторону. — Вы сегодня тепло одеты. - замечает черничный и легонько улыбается. — Зато ты разоделся. - в ответ уголки губ незнакомца приподнимаются и он накрывает чужие плечи. — Не твоя, но возвращаю должок. — Больно он мне нужен. - черничные глаза закатываются, но кофта все равно остается на плечах. — На свидании был? - кивает парень на цветок в руках, и садится рядом. Ближе, чем следовало бы незнакомцам. — Во снах только. Купил на рынке у женщины. Сказала, что меня ждет вечная любовь. — Пришел на пляж ее искать? — Да. Уже нашел. Сидит возле меня и делится своей кофтой. Будешь моей вечной любовью? - крашеный стреляет своими ягодными глазами в чужие. Там плещется усталость, разочарование и грусть. Но после чужих слов, там загорается что-то странное. Едва заметное. Словно огонь, пытающийся разжечься, но вот ни как не получается. Добавить бы туда ветра, и возможно, разгорится настоящее пламя. — Раз мы уже на ты, почему бы и нет? Живем один раз, как ни как. Ветер, слушающий их разговор, гуляет по их лицам и ныряет в море, шепчет, шепчет, шепчет. А море в ответ ликует, шумит громче, бьется о камни. — Что же сегодня делала моя вечная любовь? - черничный наклоняет голову в бок, смотря на фарфоровую кожу и лохматый беспорядок на голове из-за ветра. — Слушал пустой трепет надоедливого парня и пробовал невкусные морепродукты. — Мило. Из морепродуктов вкусные только креветки. — Все морепродукты отстой. - кривится блондин и смотрит на незнакомца в ответ. — А ты? Что было до покупки цветка? — Ммм, меня отвели вкусно покушать пасту с креветками, потом мы походили по красивым местам, и зашли на рынок. - он махает цветком. — И вот, я вкусно накормленный сижу здесь. Что-то искриться в шоколадных глазах. Что-то такое, чего нельзя передать. Показать. Описать. То, что зарождается где-то под коркой сердца, усердно прячется и не хочет быть замеченным. Но ветер, гуляющий по пляжу всю ночь, видит в этих глазах зарождающие чувства. Такие глупые и наивные. Но такие сильные и вечные. Под молочными поцелуями, что рассыпались на ночном небе, сидят два уставших человека. От работы, мыслей, жизни. Они скрываются в холодной ночи, заставляющей сидеть в плотную. А их разговоры заглушает ликующее море, что после себя оставляет белую полосу пены. Сейчас, на этом пляже, зарождается что-то настолько сильное и вечное. Даже, когда разговоры сошли на нет, голоса охрипли, а глаза слипаются от усталости, на чужих пальцах завязывается красный узелок. И когда черничный покидает пляж, за ним тянется алая нить, означающая вечную любовь.

༄༄༄

Окунаясь в красоту небольшого острова, вкусной еды и объятий Сынмина, крашеный не замечает, как прошла половина его отпуска. А так и обещанная встреча с другом Чанбина не произошла. Но ему все равно. Нет дела до какого-то Чана, когда рядом есть его щенок, который улыбается ему. Смеется из-за него. Обнимает только его. Может показаться, что Хёнджин влюблен. Да, он влюблен. Был, и будет. Но его влюбленность не та, что описывают в книгах. Она особенная. Скрытая. Спрятанная от всех глаз. И лишь один щенок знает о ней, и тоже прячет ото всех. Ведь, их влюбленности в друг друга - это особенность, не понятная для этого мира, этих людей. Их любовь, спрятана под семью замками, тысячами паролей, лишь бы никто не узнал о ней. Они друзья. Близкие друзья. Любимые люди. Родные люди. Они семья. Их любовь строилась много лет. Проходила много колючих слов, иногда даже встречала кулаки. Но тогда, они были малые и дурные, что бы понимать весь масштаб чувств, которые несут. Сейчас, те редкие встречи, что удается устроить, отправляются в шкатулку. Те ночные разговоры по телефону, все еще проносятся в памяти. Те рабочие переписки выжжены на сетчатке. Они связаны. Не красной нитью. Они связаны душой. Это куда глубже, чем может себе представить человек. Это куда сложнее, чем сохранить любовь, описанную в книгах. Уже по привычке, Сынмин врывается вихрем в его номер, но в этот раз с ним на пару Чанбин - его молодой и любимый человек. — Мы пришли тебя порадовать! - восторженно лепечет коренастый, глядя прямо на лохматые волосы, хозяин которых сидит в непонимании. — Мы сегодня идем гулять вчетвером! - Сынмин улыбается. Нежно, немного с игривыми нотками. Так, как умел всегда. — У тебя есть пол часа. Одевайся тепло, к вечеру передают сильный ветер. — А вы..? — А мы к Чану на пару этажей ниже. Будем ждать у машины. - и захлопывают дверь. И Хёнджин со странным чувством в груди, идет в ванную чистить зубы и собираться.

༄༄༄

Этажами ниже. Чана будит оглушительный стук в двери, а потом двое людей, залетевших в его номер. Чанбин, стоящий справа и влетевший первым, улыбается так широко, будто его ждут морские водоросли с тунцом и рисом. Сынмин, стоящий рядом, тоже улыбается, более сдержанно, но так же счастливо. — Мне не нравится, как вы улыбаетесь. Я сразу говорю, нет. — Ты говоришь да. - качает головой друг. — Мы идем гулять вчетвером. Одевайся тепло, вечером будет холодно. У тебя пол часа. — А вы..? — А мы будем ждать у машины. - захлопают дверь. Чану лишь остается двинутся в ванну, что бы принять быстрый душ и начать собираться.

༄༄༄

Хёнджин закрывает свой номер и плетется к лифту. Он не нашел свою любимую теплую кофту, потому, что теперь, она в чужом гардеробе. Из теплых вещей у него лишь рубашка, которая обвязана во круг его пояса. Кстати о кофте и ее новом хозяине. Фарфоровый, как его прозвал Хёнджин, тактично не отдает ему, его же заслуженную вещь. Но он не обращает на это внимание, когда в глаза бросается мимолетная улыбка и звездные вспышки в шоколадных кусочках. Он не знает имени этого человека, не знает кем работает, сколько ему лет. Зато, он знает о его скромных желаниях, грустных историях, искренних чувствах и мыслях. Это завораживает. Влюбляет, сказал бы крашеный. Лифт не доезжает четыре этажа до первого, как останавливается и впускает в глубь знакомую черную фигуру и горький парфюм. Мимолетно, встречаясь глазами, они застывают. Черничный разглядывает свою кофту, надетую на фарфоровой коже, а капюшон прикрывающий лохматые белые волосы, слегка помятый. Губы слегка приоткрыты в удивлении, глаза бегают по поцелуям на коже. — Привет? — Привет. - выдыхает крашеный и сдвигается, освобождая место для пляжного незнакомца Черничные глаза следят за каждым движением. Телефон, что был в руке, теперь спрятали в карман штанов. Капюшон закрывает почти все лицо. Плечи, которые были всегда расслаблены, теперь напряжены. Это вызывает такой конфуз, потому, что видеть фарфорового за пределами пляжа - странно. Договоренность, что они заключили негласным согласием, обрушилась. Хёнджин, всегда уходил первым, оставляя после себя шлейф усталости и благодарности. Фарфоровый покидал пляж через десят минут, сохраняя анонимность. Теперь зная, что они живут в одном отеле, мурашки бегут по коже. И трепет. Легкий, словно морской ветер прогуливается по пляжу. — Идешь на прогулку с другом? - нарушает неловкую тишину незнакомец, пока лифт медленно спускается на первый этаж. — Ага. А ты? — Тоже. И замолкает. Двери лифта открываются, запуская сквозняк. Хёнджин кидает последний взгляд на фарфорового, подмигивает, скрывая улыбку и трепет в груди, выбегает из лифта. Улица встречает теплым солнцем и улыбкой любимого человека. Хёнджин спешит к ним, вовсе не замечая за собой черную фигуру, движущейся тенью за ним. И только останавливаясь возле Сынмина, он улавливает активного Чанбина и… фарфорового. — И так! - хлопает в ладоши Чанбин, словно он тот самый гид с микрофоном из тур автобуса. — Хёнджин - это Чан. Мой очень хороший и надежный друг. Чан - это Хёнджин. Самый близкий человек Сынмина. Фарфоровый, то есть.. теперь уже Чан смотрит на Хёнджина с нескрываемыми искрами, которые подпалил только что Чанбин. И как он это сделал? Просто назвал имя? Или просто завершил пазл, который никто не складывал? Бред. — Приятно познакомиться, Хёнджин. - фарфоровый протягивает руку. — Мне тоже. Очень. - отвечает крашеный и улыбается. Сдается. И Чану, и судьбе. Потому что, быть все время настолько близко, и не разу не пересечься за пределами пляжа - невероятно. Море, что услышало знакомство, громко зашумело. Радовалось. Ветер, гуляя рядом, пробирается под одежду, обнимает. Нити, что завязались в одну из ночей, горят ярче огней.

༄༄༄

Море сегодня ночью слишком тихое. Будто, разделяет то смятение вместе с черничными глазами, что устремлены на любимое созвездие. Сегодняшняя прогула вышла… странной? Необъяснимой, слишком чудной. Все началось с завтрака у причала, где обычно останавливаются торговые корабли. Кафе, само по себе, имело немного неопрятный вид. Стесанные столы, накрытые разными скатертями; скрипящие стулья, на который лежат красные и синие подушки, привязанные бантиками к ножкам; вазы с полевыми цветами, которые стоят в прозрачной воде. Эта неопрятность создавала уют дома, которого иногда не хватало. Заботы, которая чувствовалась у владельцев и официантов. Искренности, как в улыбках постояльцев. С окна выглядывали парусники, которые так нравились крашеному. Их паруса развивались из-за причального ветра, а судно покачивалось на сильных волнах. Черничные глаза гуляли за окном, насильно заставляя себя пробегаться по одним и тем же кораблям и торговцам, лишь бы, не видеть щенячью улыбку и не утонуть в ней. Лишь бы, не видеть фарфорового, что сидит с лева от него и касается своим коленом его. Чанбин увлеченно что-то рассказывал о причале, находящимся на другом конце острова. Хёнджин переводит взгляд на него, слушает, вникает и кивает головой. Задает уточняющие вопросы, и постепенно расслабляется. С Чанбином всегда так. Его пустая болтовня заставляет отпустить напряженные плечи, перестать думать о вещах, которые беспокоят. Чанбин просто берет тебя под руку и запускает в свое простое течение. Крашеный понимает, почему Сынмин выбрал такого, как он. Простого, слишком говорливого, надежного. С ним не страшно задуматься. С ним не страшно упасть, ведь сильные и теплые руки поймают. Поднимут и запустят в свое течение. — Эй, возвращайся с причала. Мы уже заказываем. - чужое колено пихает его под столом. — Я не эй. - морщит нос крашеный и кидает взгляд на меню. — Тут есть креветки? — Да, но они с ореховым маслом. Я не знаю, можно ли попросить убрать его. Но я спрошу. - Сынмин указывает пальцем на одно из блюд. — Тогда их. — Хорошо. - Сынмин кивает и делает заказ, прося убрать масло из одного блюда, и к нему добавляет вкусный салат из морских ушек. — У тебя аллергия на орехи? - Чан привлекает чужое внимание. — Ага. С детства. Раздуваюсь, как та самая рыба-фугу, если съем. — Тяжело с ней? — Не-а. Только, когда тебя не понимают и специально не убирают их. Я однажды чуть не умер из-за этого. - пожимает плечами крашеный и обращает внимание на пару напротив, слушая их болтовню. Следом в их маршруте идет небольшой парк, в котором он был вместе с Сынмином. Тут стоят веранды из темного дерева с краю под деревьями, а на яркой зеленой поляне, такие же столы с лавочками нагреваются от летнего солнца. Среди тропинок видно ярко-оранжевые чеджудовские мандарины. Или апельсины, как путает Чан. Чан. Он… все время был рядом. Его присутствие чувствовалось плечом, спрятанным под белой кофтой; рукой, что, то и дело задевала чужую; взглядом, что впивался в смущающее лицо, запоминая все эмоции и слова. На удивление, фарфоровый с ночного пляжа и Чан, совершенно одинаковые. Отличается, разве что, запах. Ночью, он уставший и соленый, а днем - строгий и холодный. Ярмарка, на которую всех затащил Сынмин, была действительно большая и яркая. Вечерние огни и фонарики освещали путь, переплетались с янтарными лучами солнца. Туристы сливались с местными, создавая приятный тандем, а молодые девушки кружились в легких платьях под звучащую музыку. Щенячьи глаза светятся вместе с фонариками. Рука, что висит вдоль тела, отбивает ритм. Крашеный тянет руки, что бы закружить своего щенка в танце, как за него это делает Чанбин. С улыбкой во все тридцать два, будто он самый счастливый человек на свете, берет Сынмина за руки и крутит. Заставляет двигаться, танцевать и просто жить. И в этот момент, Хёнджин понимает. У его щенка есть человек, который готов ради него на всё. Который видит все мелочи, эмоции, что скрывает сдержанное лицо. Чанбин, действительно, невероятный. Хёнджин отступает. Отдает своего человека в надежные, сильные, а главное - теплые руки. В руки Чанбина. А сам, прячет свои в карманы джинс. Только, уйти не дает фарфоровый, что ловит чужую спину своей грудью. — Ты влюблен в него? Вопрос в лоб. Как и на пляже. — Был. Давно очень. - кивает черничный сам себе, и разворачивается спиной к самым счастливым людям, что есть на планете. Перестает подглядывать за чужими улыбками. — Но твои глаза говорят об обратном. - блондин склоняет голову к плечу, и следует за черничным сквозь народ. Останавливается возле перил, ограждающие от любимого моря, бьющегося внизу. — Я люблю его. Как человека. Своего человека. Он единственный, кто у меня есть. Я не могу объяснить чувства, которые испытываю к нему. Их невозможно передать словами, каких бы слов я не знал, и сколькими бы языками не говорил. Иметь такого человека, как Сынмин, даже в качестве друга, уже слишком много. По этому, я не удивляюсь, как Чанбин с ним улыбается. - крашеный смотрит на горизонт. Пытается разглядеть ту линию, за которой спряталось солнце. Но видит лишь темные облака. — Я не могу понять твоих чувств. Но, это не значит, что я ничего не чувствую. Это просто, ты слишком много чувствуешь. Ты привязан. Очень сильно. И только это держит тебя сейчас на плаву, что бы не сигануть с причала и не утонуть. — Почему только это? - удивляется парень, когда поворачивает голову к фарфоровому. — У меня есть вечная любовь и его тепло. Этих двух мне хватает, что бы не спрыгнуть сейчас в холодную воду. - и улыбается. Так ярко и искренне, что в глазах-щелочках появляются настоящие звезды. И сейчас, сидя один на холодном песке, крашеный улыбается. Как дурак. Потому, что Чан слишком хороший. Слишком простой, для такого сложного и поломанного Хёнджина. И от этого еще больше манит. Своей фарфоровой кожей, холодными руками, широкими плечами и очень-очень светлыми поцелуями на щеках. Веснушки, которые черничный заметил сегодня днем под палящим солнцем. Веснушки, что скрывались под светом луны.

༄༄༄

В одну из последних ночей на Чеджу, Сынмин крадет своего крашеного прямо из цепких фарфоровых рук. Они сидели в одной из беседок, которые располагались на заднем дворе отеля, и глупо болтали. Хёнджин, завернутый в чужую черную кофту, залез на стул с ногами и просто наблюдал. За пухлыми губами, что рассказывали очередные басни об Австралии, и шоколадными бусинами, что бегали по чужому лицу. За то время, что они провели вместе за пределами ночного пляжа, было достаточно много. Вылазки вчетвером и пару раз вдвоем, сыграли свою роль. Теперь, крашеный каждый вечер был закутан в черную кофту или толстовку. Валился на чужие плечи от усталости. И просто улыбался. Фарфоровый баловал сладкими и черничными ягодами, стоящими сейчас на столе. Теплыми объятиями, что не соответствовали холодным руками. И просто улыбался. Но сейчас, Сынмин нагло крадет крашеного, тащит его за руку под удивлению пару глаз, на пляж. Любимый ветер гуляет по пляжу и недовольно встречает пару, что нарушила его прогулку. Усиливается, когда замечает рядом с черничным не фарфорового, а щенка. Море заставляет успокоиться, но в конце концов выгоняет ветер, давая парням пространство. — Это что такое? - крашеный удивлено смотрит на друга, который садится на холодный песок и хлопает рядом. — Заскучал. — Ты то? - прыскается парень, за что получает подзатыльник. Пляж погружается в тишину. Глаза Сынмина устремлены на горизонт. Ловят далекие волны, захватывают звезды и в итоге встречаются с черничными. — Что? — Ничего. Вот так просто. Немое признание. — Ты в последние дни выглядишь счастливым. - говорит щенок, разглядывая родное лицо. — Наверное. Здесь хорошо. Мне нравится море. И здешний воздух. — И Чан. — И Чан. - вторит крашеный. — Неужели двух недель достаточно, что бы влюбится? — Три. Три недели хватит. — Ты улетаешь после завтра. Он следом через день. У вас было три недели. — У нас их не было. Просто, так сложились обстоятельства. — Вы, хотя бы, номерами обменялись? В ответ молчанием. — Нет?! — Не-а. — Почему? Разве вы не продолжите свои прогулки в Сеуле? После этого сердце сдавливает. Сеул. Дом, который его ждет. Не хочется туда совсем. Есть желание остаться здесь. С фарфоровым на ночном пляже, и со своим щенком у причала. — Мы не говорили о таком. - пожимает плечами Хёнджин. — Да и зачем? Нужно ли ему таскаться со мной, таким чувствительным, алчным трудоголиком? — Но он же тебе нравится. — Ты мне тоже нравишься. Сынмин сжимает свои руки в песке. Молчит. Понимает, о каком "нравишься" идет речь. Но сердце все равно пропускает лишний удар, на секунду занося его в прошлое. — Я знаю. — Тогда не глупи. - крашеный поднимается с песка, отряхивает штаны и протягивает руку своему щенку. — Идем пройдемся вдоль. И они идут. Бродят то в одну сторону, то в другую, разговаривая о чужих чувствах, счастливых улыбках, о давних моментах, что все еще хранятся в шкатулке. По пляжу гуляет смех, не заглушен ни морем, ни ветром. Сегодня, им можно. В последний раз. И когда приходит время расходиться, скалы прячут отчаянные объятия, а море заглушает тихое «прости».

༄༄༄

Аэропорт Сеула, как всегда, гудит тысячами людей и сотней персонала. Сейчас, в столице плюс двадцать восемь, солнце стоит в зените, а кондиционер в зале не охлаждает. Забирая свой паспорт из рук контролера, он лениво движется в сторону линии с чемоданами, где пытается выловить свой. На красном корпусе наклеены пару наклеек. Одна должна быть с лицом Чанбина. Колесики отбивают какой-то свой ритм, когда Хёнджин оказывается на улице. Его машина должна быть припаркована где-то здесь, на одном из платных мест. Черный Мерседес стоит в тени, дожидаясь своего хозяина из длительного отпуска. Чемодан отправляется в багажник, сумка падает на переднее сидение, когда крашеный приземляется за руль. Привычными движениями, он проверят все ли на месте, достает солнечные очки из бардачка, надевая их на свои темные глаза. Достает телефон, отписывает щенку о мягкой посадке, ставит его на подставку и заводит машину. Сеул. Такой родной, но такой чужой, после трех недель на Чеджу. После трех недель со щенком. После трех недель ночных разговоров с фарфоровым. Фарфоровым, что остался еще на два дня в компании грустного ветра и затихшего моря. Ведь, номера телефонов так и остались не обмененными. Хёнджин начинает свою обычную, дерьмовую жизнь. Гонка за количеством денег переросла в зависимость. Потраченная сумма на отпуск должна возместится в четыре раза больше, по этому ночные смены вступают в бой, как только крашеный налаживает режим. Песчинки, что остались на теле, в чемодане, и в чужой кофте, не смываются. Будто бы, специально остаются там, напоминая о том, как сердце горело в холодную морскую ночь. Фотографии, что есть на телефоне, в один из редких выходных печатаются в одной из полиграфий. Развешиваются на доске, закрепляясь маленькими прищепками. Здесь, они стоят вчетвером напротив огромного, красивого парусника. Вот здесь, смазанная селфи со щенком, что кривится, когда крашеный ярко улыбается. Вот тут, в свете фонарей за руки идут Сынмин и Чанбин, переговариваясь на счет новой посуды в дом. На последних снимках выглядывает фарфоровый, что в льняной рубашке, стоит оперевшись на черные перила и подмигивает. На другой, он стоит рядом с черничным и они смеются, согнувшись то вперед, то назад. Фотографию делал Сынмин исподтишка. Хёнджин благодарен. В одну из бессонных ночей, из открытого окна задувает августовский, холодный ветер. Проходится по свисающим ногам с постели, зарывается в крашеные волосы, лохмача их еще больше. Он, будто бы пытается поднять и вытащить парня на улицу. Будто бы, его там что-то ждет. Крашеный прячет ноги под одеяло, зарывается в него с головой, отмахиваясь. Ветер недоволен. Море здесь бессильно, по этому придется разбираться самому. Он завивает, свистит. Пробегается по всей квартире, находит на столе документы и сдувает. Шуршит дальше. Замечает домашние штаны на подоконнике. Задевает. Еще раз. Сбивает, опуская их на пол. Лохматая голова выглядывает из-под одеяла, замечая бардах. — Ну и что ты сделал? Ветер прячется. Улетает на улицу и прикрывает окно. Летит жаловаться морю. Хёнджин трет глаза. Не спится. Хочется побродить по песку, зарыться туда пальцами рук и ног, вдохнуть морской воздух. Завтра выходной, никуда не надо. Может, собраться и на пару часов в Пусан? На пляж. Но там нет щенка. Нет родного моря. Нет фарфорового. Хёнджин стонет. Поднимается с кровати, накидывает на домашнюю футболку кофту, меняет шорты на штаны. Берет кошелек со стола, топчет документы на полу. Плевать. Не до них. Обувает кроссовки, не забывает об очках и выходит. На встречу ветру. Ночному, такому душному и сеульскому. Дорога до магазина занимает каких-то десять минут. В голове пусто, на сердце тоже. Лишь желание поесть чего нибудь сладкого, бродит где-то под коркой. В магазине тихо. Продавец негромко здоровается, Хёнджин кивает. По мимо него, тут ему парочку таких же бессонных, как он. Крашеный останавливается возле шоколадок и батончиков. Вылавливает глазами с черникой, не думая - хватает. Проверяет на наличие орехов, кивает сам себе и проходит дальше. Глаза цепляются за мороженое. Он останавливается рядом и смотрит какие вкусы есть. Ореховые, манговые, кукурузные. Жвачка, ягоды, шоколадное. Алое, цитрусовое, обычный пломбир. Алое… Хёнджин невольно вспоминает один из вечеров на веранде. Море шумит, но не перебивает очередные разговоры. Чан сидит рядом, с одной рукой закинутой за спину Хёнджину. Сам Хёнджин сидит с двумя ногами на лавке и слушает про австралийские будни, иногда рассказывая свои сеульские. — Однажды, я пробовал мороженое с алое. - признается фарфоровый, гуляя кончиками пальцев по чужим плечам. — Такое существует? - удивляется черничный. — Ага. Такое отвратительно. Горькое, не сладкое, слишком сырое. Если увидишь, никогда не покупай. — Хорошо. - кивает парень. Почему то, именно сейчас хочется нарушить это обещание, если оно таковым было. Рука тянется к стеклу, потом к заветной зеленой упаковке. Сзади слышится шорох, а потом возле уха произносится: — Я же говорил, морожено с алое - ужасное. И Хёнджин вздрагивает. Оборачивается, замечает фарфоровую кожу, шоколадные глаза, пухлые губы растянутые в улыбке. Замечает подстриженные белые волосы, закрытые черным капюшоном. Это Чан. Пляжный незнакомец, который закрался в сердце, пуская там шоколадные шарики. — Ты.. — Я. И я тебя нашел. - он кивает, немного отодвигая крашеного с дороги и берет два кукурузных мороженых. Забирает с чужих рук черничный батончик, и идет на кассу. По дороге захватывает два зеленых чая. Оборачивается на окаменевшего парня и улыбается. — Ты идешь? Хёнджин не идет. Он летит за ним. За секунду оказывается рядом и вдыхает такой родной запах. Запах соленого моря, смешанный с древесным парфюмом. Сейчас, где-то на острове ликует море, радуется и бьется о скалы, показывая счастье. Ветер, что донес новости, тоже радуется. Танцует над морем, создавая пенящие волны, оставляя на мокром песке белый след. Где-то на этом пляже, получилось связать двух одиноких людей, которые отчаянно хотели любви. Море, что подбило загадать желание. Ветер, что завязал нить. Молочные поцелуи, под которыми были открыты не только разговоры, но и сердца. Сейчас, стоя на кассе возле фарфорового и рассматривая его, Хёнджин понимает: что за эти два месяца он не изменился. Волосы все такие же короткие, что и были; корни осветленные, будто парень недавно был в парикмахерской; очки на носу были спущены и прятали синяки под глазами, что на ночном пляже были спрятаны в ночной глади. Фарфоровый такой же, как и в соленом ночном воздухе; как в беседке под желтым фонарем: как в парке на лавочке в свете солнца. Крашеного тянут на выход. Снаружи привычно слышно фоновый шум, изредка проезжающие машины на соседней улице. Сеул никогда не спит, в отличии от острова, где уже после десяти все засыпало. Кожа горит от прикосновений. Покрывается мурашками, когда в руки передаются снасти. В глазах пляшут искры. Огни. Горят ярким пламенем, не затихая ни на секунду. Смотрят, заставляют плавится. — Уехал, не оставил мне ни адреса, ни телефона, запретил Сынмину вообще что-то про тебя говорить. Вот так, ты поступаешь с теми, кто тебе нравится? — Вот так, я поступаю с теми, кто не дал мне конкретики. - взгляд притупляется. Рукава кофты прячут пальцы. — Хорошо. Моя вина, что в моих действиях, ты ничего не понял. Тогда, я скажу тебе словами. - фарфоровый забирает чужой чай, открывает его и протягивает обратно вместе со словами. — Ты мне интересен. Очень сильно. Если тебя устроит, то, ты мне нравишься. Я не умею красиво говорить, как это делаешь ты. Но суть моих слов ясна. Я хочу построить с тобой отношения. Отвезти в Австралию, посидеть на пляже, поделится своей кофтой, любить, если тебя это не испугает. И все это, я хочу с тобой. Мой косяк, что не сказал раньше. Пламя, что играется в глазах, разгорается еще сильнее. Теперь, оно освещает улицу и пробирается к черничным, растерянным бусинам. Поселяется и там. Подпаливает оставшиеся огни. Все на своих местах. — Ты искал меня? — Ждал. — Пока я приду к тебе? — Пока ветер нас не сведет снова. Слова застревают в горле, чай грозится выйти носом, а ночные поцелуи, что рассыпаны в ночном небе красиво собираются в созвездия. — Я тоже хочу. И в Австралию, и на пляж, и отношения. С тобой. - черничные бусины превращаются в щелочки, пока холодные руки тянутся к чужим. — Давай попробуем. И Чан кивает, утаскивая Хёнджина в свои объятия. Ветер, что тихо наблюдал за ними из-за дерева, ликует, свистит и обдувает собой. Получилось. Две связанные нити наконец нашли друг друга.

༄༄༄

За окном уже во всю играют лучи австралийского солнца. Они активно пробираются сквозь тюль и шторы, пытаясь добраться до сонных бусин. Люди с зевками выходят из своих домов, неторопливо бредут к метро, автобусам и машинам. Насекомые уже вовсю ползают и добывают себе ресурсы, пока собаки тащат своих хозяев на утреннюю прогулку. На первом этаже уютного домика кипит утренняя рутина: Лукас собирается на занятия; Ханна колдует что-то у телевизора, так и не предпринимая попытки выдвигаться на работу; мама в это время готовит поздний завтрак, а папа еще рано утром уехал к своим пловцам. Утро спокойно готовится перейти в день, но лишь на втором этаже, самая дальняя комната все еще находится в объятиях сна. Настойчивый стук в двери заставляет что-то прохрипеть, тем самым давая согласие на вход. — Чан, пора вставать. Блондин ни как не реагирует. Утыкается в родные лопатки и обнимает за талию лежащего парня рядом. — Чан. - уже настойчивее звучит голос матери. — Ммм? — Вставай. Нужно выгулять Берри. — Ага. - ноль реакции. Одеяло, что было где-то у талии, оказывается на голове, перекрывая доступ в мир. С коридора слышится топот, принадлежащий Ханне. Она быстро перебирает ногами и врываться в чужую комнату, выбивая последние ниточки сна. — Чан, у тебя кофта была, черная с драконом на спине. Где она? - она роется в его шкафу, наводя еще больший беспорядок, чем был до этого. — Какого черта тебе нужна моя кофта? - светлая голова выглядывает из-под одеяла. Шоколадные шарики жмурятся, пока на голые плечи падает австралийское тепло. — Надо мне. Так, где она? — Не знаю, в Сеуле наверное. — Почему она там? - девушка хмурит брови и кидает взгляд на еще одну фигуру в кровати, что чешет крашеный затылок. — Может, потому, что я там живу? — Мы там не живем уже несколько месяцев. - крашеный принимает сидячее положение. Моргает своими черничными глазами, ищет свои очки, после чего обращается к девушке. — Она в стирке. Возьми мою со стула, она похожая. — Ага. - тянет она и находит нужную вещь. — Спасибо. Ты лучший! Я принесу тебе чернику! - и вихрем вылетает из комнаты, оставляя после себя запах граната. — Просыпаемся. Завтрак уже готов. - Госпожа Бан тепло улыбается и закрывает за собой дверь. В комнате повисает тишина, которая разбавляется лаем соседкой собаки, только что включенной газонокосилкой, и размеренным дыханием крашеного. Хёнджин листает ленту твиттера, и чему то улыбается. Отвечает на чей-то комментарий, скидывает очередную глупость Сынмину и просто проживает свое обычное утро. Родная, холодная рука плавно ныряет за поясницу, цепляясь за бок. Сжимает его. Водит по оголенным ребрам, будто пересчитывая. Это вызывает табун мурашек. В следующую секунду, крашеный оказывается повален рядом. Фарфоровый нависает сверху. Водит носом по шее, вдыхая любимый соленый запах. Вчера вечером, они в очередной раз летали на волнах стоя на разноцветных серф досках. Черничные глаза прикрываются на пару секунд, наслаждаясь этими утренними ласками. Слишком нежно. Слишком хорошо. И так всегда. Каждое утро, Чан кутает в свои объятия, пересчитывает пальцами ребра, очерчивает носом скулы. Нежничает. Наслаждается. И мы тоже насладимся. И перемотаем время на несколько лет назад. После такого некого признания у круглосуточного магазина в августовскую ночь они приложили все силы, чтобы построить свое ветрено-морское будущее. Все началось с того, что Хёнджин от сердца отказывается от шестидневного рабочего графика, переходя на обычный - пятидневный с девяти до шести. Борется со своей алчностью и желанием забрать все деньги мира. Чан, в это время, работает над собой. Борется с не контролируемой агрессией, таким же желанием забрать все деньги мира, и проходит лечебный курс на счет своей бессонницы. Дела идут в гору, и уже через пару месяцев, случаются свидания, первые поцелуи, открытие своей души под теплым одеялом. И вот, проходит целый год их борьбы над собой, и как бы это грустно не звучало, с друг другом. Чан душит своей ревностью, Хёнджин отвечает контролем действий, что приводит их к частым ссорам. Крашеный борется с этим сам. Закрывается, не разговаривает, и думает, что зря было всё это начинать. Ведь, вечно взвинченный и думающий Хёнджин, совсем не ровня обычному и простому Чану. Ведь, ему нужен кто-то такой же спокойный, сосредоточенный. Но когда, поздно ночью, фарфоровый приходит с работы, ныряет под общее одеяло и обнимает, Хёнджин тихо плачет. Он его не отдаст. Никому. И никогда. Фарфоровый только его. Молчание не помогает, по этому со скрипящим сердцем - они говорят. Много. И очень долго. Не один раз, не два, и даже не пять. Но, как не странно, все налаживается, когда две души сидят на берегу моря. Когда ветер гуляет в их волосах, ночные веснушки складываются в созвездия, а губы находят место на любимой шее.

༄༄༄

Проходя вдоль узкой улочки Сиднея, где не нужно напрягать слух, что бы услышать о чем говорят на другом ее конце, Хёнджин делится впечатлениями об одном парне. Австралия, что постепенно пускает корни в его маленькое сердце, где уже сидит фарфоровый, действительно невероятна. И он не только о стране и людях, которые там находятся. Он про океан, что находится со всех сторон. Что кутает в свои волны, заставляет летать на разноцветной доске. Океан просто пробирается под кожу и остается там, даже когда Сеул давит своей суетой. — Его зовут Жанн. Он японец и приехал сюда по работе. Но, он проболтался и здесь у него есть партнер. По этому, не только из-за работы. Он такой энергичный. Я бы сказал, авантюрный. Он предлагал прокатиться на его мотоцикле, но я тактично отказался. В итоге, он позвал выпить в бар, где взял себе апельсиновый сок. Ну, а потом его забрал его молодой человек, а я пошел к тебе. Жанн интересный, и я бы..- его рассказ прерывает звук уведомления на телефон. — Если он действительно не плохой человек, я буду рад, если ты найдешь себе нового друга. - Чан дергает поводок Берри, и тянет собаку на себя, пока крашеный разбирается в телефоне. — Ты что-то заказывал? — Я? — Ага. - он поворачивает телефон к парню. — Нам пришла посылка. — Анонимно? — Имя скрыто. На почте только скажут. Они выплывают на более широкую улицу, где следом виднеется нужное отделение. Ветер крадущийся за ними, подталкивает их в спины, подгоняя. «Ким Сынмин» - гласят на конверте черные буквы. Номер телефона, номер отделения адресанта, и Чеджу. В голове пробегают сразу худшие события, что могли произойти за то время, что они не виделись. Поднявшуюся тревогу успокаивает родная рука на талии. — Оригинальный способ выбрал Сынмин, что бы позвать нас в гости. - шутит фарфоровый. Дрожащие руки открывают конверт. Из него выпадет открытка в холодном шоколадном цвете, как внутри начинает что-то чесаться. Интерес. Волнение. В глаза бросается совместная фотография, сделанная совсем недавно и надпись. «Приглашаем вас разделить с нами один из самых счастливых дней нашей жизни! Со Чанбин и Ким Сынмин». Снизу красуется дата, время и место. Хёнджин округляет свои черничные глаза и поворачивается на Чана, что вчитываться в слова еще раз, и расплывается в улыбке. У крашеного смешались все эмоции. Шок, непонимание, волнение, радость и тепло. Боже… Господи… Сынмин выходит замуж. Или женится. Черт знает, как правильно. — О боже мой… - шепчет парень. — Мой щенок женится. — Ага. - кивает Чан, и целует черничного за ухом. — Щенок. Мой. Ты вообще понимаешь? — Ага. Там не только твой щенок, но и мой друг. - он улыбается. — И я тоже рад. Встреча, что не предвещала ничего большего, чем просто деловой контракт, переросла в это. В свадьбу. Сынмин официально соединит свою жизнь с другой. С той, что когда-то давно, лет семь назад, была совершенно чужой. Их встреча физиотерапевта и офисного клерка с больной спиной была лишь формальностью. Но, в один из приемов что-то все же треснуло и надломилось. В чужих глазах появился интерес, заплясали японские фонарики. В голове проносились теплые руки, что касались спины. В глазах мелькали родинки, что раскиданы по чужим лопаткам. Слово за слово, касание за касаниями, и в один из ноябрьских дней, Сынмин сообщает, что переезжает на Чеджу. Вместе со своим физиотерапевтом. С Чанбином, что оказался не просто хорошим человеком. Он оказался недостающим кусочком пазла, в разбитой картине Сынмина. Его слова о том, что болезненные воспоминания сохранятся в памяти, что бы потом восхитится созданным шедевром, разодрали щенка в щепки, а потом обняли, согрели и любили. — Нам надо выбрать самые крутые костюмы. - шепчет Хёнджин в чужое плечо, не замечая, как по щеке течет одинокая слеза. Его первая любовь, лучший друг, родной человек, связывает свою жизнь не только красными нитями, что были привязаны ним самим, а кольцами. Золотыми. И в один долгожданный июльский день, под Калифорнийским солнцем, на пальце оказывается золотое кольцо обозначающее вечную любовь. Да, вечную. Потому, что щенок на другое бы не согласился.

༄༄༄

Австралия становится для Хёнджина вторым домом. Буквально. Он обретает не только место, где может чувствовать себя в безопасности, но и людей, что становятся его семьей. Самой настоящей. А слетающее с губ «мама», вызывает слезы, ведь, произносить его впервые за долгое время оказывается не просто. Жанн, что перебирается в Сидней со всеми своими вещами, однажды вытаскивает Хёнджина пройтись по пляжу находящемуся буквально в пару шагах. Там и задает волнующие его вопросы по поводу друга. — Когда ты переедешь? — Я? - растерянно спрашивает крашеный. — Куда? — Сюда. Хёнджин растеряно хлопает глазками. — Нет. - тянет парень. — Не говори мне, что ты даже не думал об этом. — Нет, я думал. Подожди, это слишком резко. Переезд слишком серьезно. Еще в чужую страну. Ладно, в другой город. Но это страна. — И что? Я же здесь. — Жанн, тебе только повод дай, ты и в Турцию жить поедешь. - хмыкает Хёнджин и отмахивается от рук друга. — Я думал об этом, правда. Это не просто, взять и бросить то, что у тебя есть там. — А что у тебя там? В твоей Корее? - Жанн стреляет прямо в лоб. Не стесняясь. Не щадя. Что его держит в Корее? Что его держит…? Работа, которая в последнее время стоит поперек горла? Семья, которой и нет вовсе? Единственный друг, что обручен и живет на острове? Воспоминания о хороших днях, когда слезы и синяки под глазами не имели значения? Что же его держит? — Насколько я знаю, вы уже пару месяцев как здесь. — У Чана работа здесь. Расширение штата пошло, так вызвали. — А ты? — А я на удаленке пока. - глаза гуляют по окрашенному в красные оттенки горизонту. — Мы уже скоро улетим обратно. Но Чан не хочет. Канючит часто об этом. Я в Корее хочу уволиться. И если.. если все пройдет хорошо, то… вернусь сюда не с одним чемоданом. — Мы поможем. - кивает Жанн, закидывает свою руку на чужие плечи. И Хёнджин благодарен.

༄༄༄

Однажды, много-много лет назад, ветер, гуляя по пляжу, задумывает очередную и глупую шалость. Сумбурную, совсем не подходящую тёмной ночи. Находит своих жертв, танцует в их волосах, пробирается под футболки, пуская мурашки по телу. Слушает чужой разговор. А когда последний человек покидает пляж, ныряет в море и делится глупостями. Что-то о красных нитях, любви и Австралии. Море тогда посмеялось, поворчало, но пригрозило не дурить. Ветер дурил. Крутил голову, свистел, показывал свое присутствие. Шалость перерастает в тихий смех разносящийся по пляжу. В шепот поздно ночью на улицах громкого Сеула. В любовь, что плела свои косы в уютном домике в Австралии. Шалость ли это? Возможно. Любовь ли это? Да. Красные нити, что были завязаны на мизинцах светятся алым. Затягиваются, пускают свои корни в глубь вен. Остаются там навсегда. Пока фарфоровый опускается на одно колено и говорит заветные четыре слова, на пальцах появляется золотистая нить. Пока белоснежное кольцо с лазурным камнем оказывается на безымянном пальце, золотая нить горит ярче солнца, означая счастливую и долгую жизнь. Глупая шалость ветра, которая шалостью то и не была, перерастает в сильную и вечную любовь. И когда, по уютному сиднейскому домику бегают маленькие ножки, черничные глаза благодарят ветер, что преследовал всю жизнь, толкая его вперед, в будущее, где ждет вечная любовь. Ветер нашел две души, связал их красной нитью под молочными поцелуями. Море, что было рядом в этот момент, укутало в свои объятия, не подозревая, что помогает. У них был шанс на вечную любовь. И они забрали его, не давая возможности никому другому.