Яд, который сжёг страницы и стёр его лицо

***

«Говорят, всё проходит… кроме одиночества» © Fleur — Пепел

Джинни пытается бежать. Нет, Джинни пытается дышать и уверяет себя, что это не её вина, с чего бы это ей быть виноватой? Она никогда не просила, чтобы ей в детстве подкидывали черномагический артефакт. Она даже писать там не собиралась, просто однажды под рукой не оказалось черновика, а глупые, да ещё и коряво накорябанные наспех слова для эссе исчезли, сменившись аккуратным, взрослым, красивым почерком. И её мир перестал быть прежним. Она, конечно, надеялась, что никогда больше не услышит про проклятый дневник Риддла. Увы, кому интересны надежды Джинни Уизли? То есть, Джинни Поттер?.. Ах, нет, снова Джинни Уизли. Потому что мир, в котором она теперь живёт, нисколько не похож на тот, где она жена Гарри, тридцатидвухлетняя мать троих детей, а Волдеморт окончательно побеждён в девяносто восьмом. Джинни переводит дыхание и бежит дальше, спотыкаясь о корни деревьев. Ей хотелось бы, чтобы Гарри бежал за ней для того, чтобы вернуть обратно в их светлый мир, но — увы — он нагоняет, чтобы потешить свою жажду крови. Не свою даже, скорее всего, а какой-то чокнутой девки, чьей-то там Пожирательской дочки, тоже рыжей, чьё имя Джинни даже не помнит: в её мире, в настоящем мире она с ней никогда не сталкивалась. Скорее всего той девки и не существовало никогда. Она просто какое-то обезображенное отражение Джинни в зазеркалье. Потому что тут всё по-другому. Здесь Джинни опять двадцать, у неё нет детей, а её родители — богаты и живут далеко, за границей, вместе с её братьями. Здесь Джинни сама ходит в шелках, и ей достаётся много внимания Гарри — совсем не такого, какое она хотела. Здесь Том Риддл — не семнадцатилетний, но и не старый, скорее, юноша, навсегда застрявший в безвременье, — держит её при себе, потому что она самая любимая его игрушка. Это её детские фантазии, да, но искажённые до неузнаваемости. И всё же, разве она виновата в них? У каждого ребёнка, у каждого взрослого есть свои тайные постыдные желания, о которых он молчит, либо делится с тем, что потом навсегда исчезнет. Как страницы дневника, которые можно сжечь, а тогда было и вовсе очень удобно: они стирались сами собой. Но, очевидно, не стёрлись до конца. И уж тем более Джинни не мечтала о том, что они реализуются… вот так. Где-то в подсознании у неё маячит чей-то образ, но она не помнит лицо. Цвет волос, примерный рост, даже голос, вроде бы смутно знакомый, отложились в её памяти, а всё остальное — нет. Хотя, она врёт. Помнит, как он — это точно был мужчина — сказал «Уизли, не трогай, идиотка!», хотя она уже больше десяти лет была Поттер. А она, конечно, идиотка. Раз оказалась здесь. Ей в спину летит Круциатус, и тело извивается в агонии, слишком реальной, чтобы списать всё это на дурной сон. Она слышит смех Гарри, потом тонкий, противный смех рыжей самозванки, а потом боль исчезает, и третий голос скучающе повторяет то же заклинание, но теперь другая рыжая девушка начинает кричать, пока Джинни переводит дыхание. Грязными ногтями вспахивая влажную землю и чувствуя её же привкус, перемешанный с прелой листвой, на губах. — Хватит! — кричит Гарри. — За что?! Он ещё способен переживать. Правда, не за Джинни, а за свою чокнутую девку. Но у Джинни нет сил даже на ревность или гнев. — За то, что я сказал тебе её поймать, а не пытать, — ледяным тоном произносит Том. Такого Тома язык не повернётся назвать Волдемортом. Даже Тёмным Лордом, хотя он просит, чтобы к нему обращались именно так. — Но, видимо, ты не видишь разницы, вот я и продемонстрировал её тебе. Визг затихает. Джинни лежит на земле и слушает шорохи мантий, а потом и удаляющиеся шаги. Том всегда подходит бесшумно. Словно он всё-таки остался призраком, хотя она-то знает, что это совсем не так. Знает, потому что не только видела его тело, но и чувствовала его под ладонями, да и всей поверхностью кожи. Если бы она была той Джинни Уизли, двадцатилетней, из своего мира, она бы пробовала сопротивляться уже с самого начала, как попала сюда. Но, увы, её память куда старше, а она сама осторожнее. Джинни искала выходы ради детей, ради мужа, ради того, чтобы её не убили до того, как она поймёт, где находится и почему. Но прошли недели, и единственный выход, который она нашла — сбежать из странного замка-логова Тома, чтобы хотя бы понимать, что вокруг. Это третья попытка. В первый раз её поймали ещё в замке. Во второй она не успела добраться до стены, окружающей твердыню. Сейчас она лежит посреди леса, такого же густого и зачарованного, как хогвартский Запретный, но не углубилась в него даже на половину мили. — Джиневра, мой солнечный яд, — холодные пальцы ласково обхватывают её подбородок, но ногти больно впиваются в кожу. — Разве я не говорил, что за пределами замка опасно? Ты могла наткнуться на кентавров. Или егерей. — Я не верю, в то, что ты говоришь, — хрипит Джинни. — И в то, что в газетах. Не может быть такого, чтобы министерство и Хогвартс были разрушены. — Твоё право, ядовитая моя, — тянет Том. И поднимает её на руки, даже не используя волшебную палочку и не обращая внимания на грязь, в которой Джинни успела вываляться. — Веришь или нет — твоё дело. Моё же — защищать тех, кто у меня в гостях. Ради лучшего будущего мира. К тому же, ты ведь уже общалась со своими бывшими школьными друзьями? Они разве тебе не объяснили, что случилось после того, как ты потеряла память? Джинни молчит. Из школьных «друзей» здесь никого, кроме Гарри, который совсем не друг даже, а некто незнакомый, кому нравится за ней следить и преследовать. При этом он трахается со своей девкой по углам, ничуть этого не стесняясь. Сначала было больно. Но Джинни убедила себя, что это просто не Гарри. Тоже двойник, доппельгангер, выдуманный этим миром. Почти все остальные «бывшие школьники» — слизеринцы и другие чистокровные, но никого из её близких. Ну и, конечно, их родители, живущие в отдельном крыле замка и периодически куда-то пропадающие. Значит, внешний мир был не так опасен, как заявлял Том. Мир, который она всё ещё не видела своими поменявшими цвет глазами. Они больше не тёплые карие. Они странного болотного оттенка, как трясина во рву, окружающем замок. — Раздевайся, — приказывает Том, когда приносит её в свои покои. И Джинни, несмотря на ноющую боль, которая всё ещё сидит в костях, подчиняется. Сначала он лечит. Потом калечит — не Непростительными, а тем, как трогает её в тех местах, где в другой реальности её трогал только муж. И дети, когда были маленькими и питались её молоком. В этом мире её грудь подтянутая, упругая, и на размер меньше, чем была в тридцать два. Пожалуй, единственная радость, которой довольствуется Джинни — любимицу Лорда никто не трогает. Беллатрикс, когда они сталкиваются в столовой на общих обязательных обедах, смотрит темно и желает убить взглядом, но даже не смеет открыть рот. Кто-то из мужланов — мужчинами их язык не поворачивается назвать — похотливо, желая позаимствовать игрушку главного. Кто-то, вроде Малфоев, Розье или Паркинсонов, делают вид, что её не существует. Кроме младшего: Драко Малфой, пожалуй, смотрит странно. Он не дразнит её, как в школе. С чего бы? Уизли здесь, как ей сказали, богачи, живущие за пределами Британии. Он вообще с ней не разговаривает. Только странно сглатывает слюну, когда они, бывает, сталкиваются в коридоре, и пытается убраться подальше. С Гарри всё не так — Гарри прижимает её к стене и шепчет на ухо, что однажды займёт место Тома, а пока пусть она подождёт. — Однажды, — обещает Джинни, пока пальцы Тома впиваются в её ягодицы, чтобы комфортно направлять её сверху. — Я всё вспомню. Она врёт, потому что и так помнит. Всё помнит, кроме лица того, кто был рядом, когда она отправилась сюда. Следующий день ничем не отличается от предыдущего. Она ищет ответы в библиотеке, в подземных архивах, в лабораториях — её пускают почти везде, но она подозревает, что туда, где нет ничего важного. Никто не чинит препятствий, все только липко смотрят, прекрасно понимая, чем занимается их Тёмный Лорд со своей игрушкой в своей спальне. Самое поганое — ей не нравится, нет. Ей не должно это нравиться. Хотя после трёх детей и многих споров с Гарри они столько не занимались сексом уже лет пять, сколько здесь Джинни стонет под Томом. Тело — такой же предатель, как разум, и даже если в первый миг ей противно, потом она видит перед собой красивое, не изуродованное тёмной магией и временем лицо. И она сдаётся. Нет, не она. Та Джинни, у которой болотные глаза и которой всего лишь двадцать. Малфой, а не Гарри, ловит её при четвёртой попытке к бегству. Джинни нашла тайный проход в подземелье, и хотя её, наколдованный невербально — потому что палочки у неё нет — импульс пропал без вести, она решила попробовать втиснуться в узкое пространство. — Лучше не стоит, — тихо говорит хорёк, хватая её за запястье и дёргая на себя. Она почти застряла, но чёрта с два бы признала это вслух. — Отсюда нет выхода. Только на задания. — Какие задания? — Джинни смотрит прямо в его блеклые, невыразительные глаза. Всё в нём невыразительное: бледная кожа, белесые ресницы, волосы, почти сливающиеся по тону с лицом, разве что брови чуть темнее. — Тебе лучше не знать, — криво усмехается Драко. — Точнее, мне лучше не говорить, если я не хочу получить наказание. Поттер ищет тебя снаружи. — Почему он? Том вполне может найти меня самостоятельно. — Ты меня спрашиваешь? Уизли, я… — он замолкает. Нервно оглядывается. Потом шепчет какое-то заклинание. — Я не участник этой игры. И лучше не произноси его имя вслух. — Какой игры?! — ей наплевать на имя. — Без понятия. Но если Тёмный Лорд узнает, мне не поздоровится. А ты опять получишь наказание. Ты ведь понимаешь, что у них соревнование? Соперничество за право быть главным? Просто пока Лорд сильнее, а… Малфой замолкает. Джинни закрывает глаза и чувствует головную боль. — Как зовут эту рыжую шлюху Поттера? — спрашивает она и тут же, не успев услышать ответ, проваливается в беспамятство. Просыпается она в своей кровати, в своей комнате — ну, точнее, в той, что ей выделил Том. На ней лёгкая белоснежная ночнушка, но подол почему-то испачкан чем-то мокрым и до отвращения мерзко пахнущим, словно она пыталась влезть в ров нового цвета её глаз. Может, этот замок — просто-напросто клетка её разума? Было бы прекрасно, если бы не было настолько осязаемо. Она скидывает ночнушку, чтобы бросить её на пол — домовики подберут, — но тут же слышит прерывистый вздох откуда-то из глубины комнаты. Оказывается, Малфой никуда не делся. Сидит в кресле. Смотрит. Не похотливо, как остальные, но… завороженно? Джинни знает, что она красивая. Желанная. Раз Гарри её хочет; раз даже Том её не только хочет, но и берёт. В другом, правильном мире её хотели многие. Дин, Майкл, даже Забини — ещё в школе, коллеги по квиддичу и фанаты — когда она начала карьеру в Гарпиях. Джинни знает, что может воспользоваться шансом и вытащить информацию хотя бы из некогда недруга. В её мире, правильном мире, они ведь уже даже не враги. Просто разные реальности, прямо как тут. Они не собачатся, как в своё время их родители. Гарри и Драко даже вежливо здороваются, когда вдруг пересекаются где-то. А у Джинни и Астории, жены Малфоя, и вовсе нет никаких неприятных школьных историй. Джинни переступает через ткань, абсолютно голая, и делает шаг вперёд. Второй. Третий. Малфой только сглатывает — его кадык дёргается при каждом её движении, словно поймал ритм шагов — и останавливается прямо возле его худых коленок, которые не видно под брюками. Её освещает полная луна, которая даже не настоящая: это заколдованное окно, в котором всегда горят космические светила. — Не боишься, что тебя найдут здесь? — спрашивает Джинни. — Тёмный Лорд на задании, — шумно вздохнув, отвечает Драко. — С Поттером. — А ты, стало быть, мой сторожевой пёс? — Что-то вроде. — Его взгляд опускается, руки мелко дрожат. — Мечтаешь оказаться на его месте? — На чьём? — тут он резко вскидывает голову. И всё равно не смеет взглянуть в глаза, только куда-то ниже. На нос? На губы? Точно не на молочно-белую грудь, покрытую веснушками. У неё почти всё тело в них. Веснушках. Некоторые мелкие. Некоторые крупнее, почти как родинки. Они словно ядовитые пятна, разъедающие белоснежные страницы дневника. — Гарри, — усмехается Джинни. — Поттер — одержимый, — выплёвывает Малфой. Его пальцы — видно даже в слабом боковом лунном освещении, — почти до хруста суставов впиваются в подлокотники. — Он трахается с Гвен, потому что хочет тебя. Так вот как зовут эту рыжую. Гвен. Не от Гвиневера ли, случайно? Джинни хочет спросить, не по милости ли Малфоя она сейчас здесь, но сама знает ответ. Она бы его вспомнила. Соотнесла бы с тем силуэтом. Но нет: не его волосы, не его голос, не это острое лицо, хотя было бы прекрасно свалить на хорька все беды. В конце концов, это же его отец однажды подбросил ей злосчастный дневник. Логично, что сын мог быть повинен в продолжении кошмара. Она смотрит на его топорщащиеся брюки: ей не эрекция интересна, пусть та более, чем явная, а палочка, заткнутая за ремень в специальном кожаном чехле. Джинни опускается на колени и тянет руки к поясу его брюк. Успеет ли выхватить палочку? Заколдовать? Должна. Ей на самом деле не двадцать, а ему здесь двадцать один. Но нет, Малфой не дурак — он сам срывает ремень, вместе с чехлом и палочкой, откидывая в сторону. И наклоняется, крепко хватая её за запястья. А потом обрушивается на её губы отчаянным поцелуем. У неё перед лицом — стёртый силуэт и молодой Том, который вернётся и запытает Малфоя до смерти, если узнает, что тот её тронул. — Ненавижу его, — шепчет Драко ей в губы, а его руки уже на её груди, бессовестно мнут, щипают за соски, спускаются ниже. — Ненавижу, но раз мы застряли тут вместе… Джинни резко отстраняется. — Что? Его кадык дёргается. Опять. — Ты слышала, Уизли. И да, мы застряли. И нет, это не моя вина. Не моя и не твоя, слышишь? Она слышит. Слышит девочку, которой одиннадцать, и которая вслух, шёпотом, проговаривает свои самые тёмные желания. Деньги. Влияние. Внимание. Ещё не до конца оформленная жажда быть желанной. Хотя бы увиденной. Из всех людей… почему именно этот оказался с ней тут? — А чья? — шипит Джинни, теперь уже залезая к нему на колени. Стыда в ней осталось мало, а вот желания быть выше хотя бы физически — очень много. — Скажи, ну? — Я не помню, — говорит Малфой, и его горячие губы уже на её шее. — Не помню, но плевать, у нас есть время до полуночи. Я найду способ. Найду, как нас вытащить из замка. Просто будь послушной, хорошо? Не привлекай внимания, особенно Поттера… Он ещё что-то бормочет, покрывая её шею и плечи поцелуями, а Джинни никак не может понять: это очередной морок или что? У Малфоя жена и сын, какой-то там семейный бизнес. Он никогда не интересовался ей в реальном мире, даже… не смотрел на неё никогда после школы. Здоровался с Гарри, отворачивался от неё, как от чумной, сглатывал, так, что его долбанный острый кадык дёргался, и спешил отойти к собственной жене. Которой не касался — на людях, по крайней мере. Точнее, при Джинни и Гарри. Всё это ужасно неправильно. Неправильно, что она помнит его повадки того, другого, хорошего мира. Неправильно, что ей нравятся его прикосновения, а ещё прикосновения Тома. И только когда Гарри — её любимый муж, отец её детей! — касается её здесь, ей хочется отмыться и навсегда забыть о его существовании. Может, это расплата за все её грехи? За все ссоры с мужем, за все те обидные слова, которые она когда-то ему говорила? Но ведь и он не святой. — Ты такая… — Она не успевает понять, каким образом Малфой оказывается без одежды. Его член между её ног, но не внутри, просто скользит по влажным половым губам. — Как яд, драккл тебя дери. Ненавижу. Трахаешься с ним. Забыла, чем он стал в нашем мире? А Поттер! Святой, да? Ну, видимо, не настолько, раз здесь… Джинни даёт ему пощёчину. Хватает за мягкие тонкие волосы, кусает за губу. Краем глаза всё равно следит за тем углом, куда откатилась палочка. Расстановка сил теперь уже не неравная: он точно так же может успеть добраться до оружия раньше неё. Очередная несправедливость: почему у него палочка есть, а у неё нет? Чья на самом деле вина в том, что они здесь? Кто на самом деле виноват в настолько искажённой реальности? Разве Джинни мечтала когда-то создать самой себе конкурентку? Или отправить подальше собственную семью, заменив теми же чистокровными снобами? Или жарко отвечать на поцелуи Драко Малфоя, вспоминая при этом, как ей уже не единожды успел овладеть Том Риддл? Кто она такая? Почему её настоящий мир начинает зыбко дрожать и за несколько недель — или месяцев? — растворяться в памяти так, словно его и не было вовсе? Их секс слишком яркий, слишком реальный — реальнее, чем тот, которого у неё не было уже давно, не считая Тома. Но Риддл — это другое, не такое бешеное, не такое жадное, не такое дикое, чтобы руки были везде, рот — тоже, и чтобы за какие-то жалкие двадцать минут они успели сменить на кресле с десяток поз. Джинни даже не знала, что может брать член так глубоко в глотку, что ей нравится, когда ей бесстыдно отлизывают, уже глядя в глаза, пусть и из-под упавшей на них белобрысой чёлки, что она вполне ещё способна прогибаться в спине и закидывать ноги на чужие плечи, почти что складываясь пополам. Впрочем, стоит ли удивляться? Ей же тут двадцать лет. Она — восходящая звезда квиддича. Ну, была бы, если бы не этот замок Тома и непонятный альтернативный мир. Была бы всё ещё действующей в том, к слову, если бы Гарри не настоял на детях, которых она не торопилась завести… Джинни смотрит на сперму, которая почти красиво серебрится на её животе, когда Драко со стоном кончает, крепко сжимая в кулаке её яркие рыжие волосы, и не может теперь вспомнить даже почему согласилась оставить карьеру. Почему дала детям не те имена, которые хотела. Почему родила троих, почти что одного за другим. Почему после смерти Фреда ей вообще казалось, что в ней тоже что-то умерло. Почему она помнит, как Малфой не смотрел на неё. Или смотрел так, как смотрит сейчас: на ядовитое существо, которое может отравить, а может стать лекарством. Она не успевает ничего спросить, а он не успевает что-то сказать: из коридора слышится шум, и Джинни кидается в уборную, а Малфой — к палочке. Точнее, к своему ремню. Когда она выкручивает вентили и ложится в ванну, в дверь кто-то осторожно стучится. — Входи, — хрипит Джинни, прекрасно понимая, что это может быть только Том, который зачем-то играет в джентльмена. Но нет, там появляется фигура… в мантии. С капюшоном. С нашивкой Отдела Тайн на левой части груди. Когда он подходит ближе, Джинни вздрагивает, прижимая колени к груди. Хотя чего ей ещё стесняться? И перед кем, главное? В первое мгновение ей кажется, что это Том. Тёмные, волнистые волосы, тёмные глаза в глубине капюшона, резко контрастирующие с бледной кожей. Джинни закрывает глаза и вспоминает. Теперь уже всё. Гарри злой, после их последней ссоры: ему опять нужно уехать по делам в Америку на два месяца, а Джинни одна с тремя маленькими детьми. Они мирятся, конечно, на кухне, когда он ест любимый томатный суп и просит её принять вместо него отчёт из Отдела Тайн, просто подписать необходимые документы. Дети у её родителей. Джинни идёт в министерство. Сталкивается с Малфоем — он как всегда отворачивается, даже в лифте, и делает вид, что они не знакомы, и он никогда её не оскорблял. Джинни выходит первой на нужном ей этаже. Но он выходит следом. Она не думает о том, что он зачем-то шагает за её спиной. И останавливается, когда она заворачивает за очередной угол и входит в кабинет аврора Гарри Поттера. — Вот эти документы, хотя не понимаю, почему тебе дали право подписывать за старшего аврора, — говорит высокая фигура в мантии с капюшоном. — Потому что он мне доверяет, — огрызается Джинни, не глядя даже на сотрудника. Её всё ещё преследует странный взгляд Малфоя из коридора. — Ладно, раз министр не возражает… Что насчёт объекта, он на столе. Просто зафиксируй… Уизли, не трогай, идиотка! Поздно. Джинни вздрагивает, когда касается обугленной от яда василиска поверхности дневника Риддла. Джинни вздрагивает, когда с двух сторон её хватают две руки: одна принадлежит Малфою, ворвавшемуся в кабинет против правил. Вторая — Теодору Нотту, сотруднику Отдела Тайн, который притащил сюда проклятый артефакт. — Это ты виноват! — выплёвывает Джинни, резко поднимаясь. Она всё ещё голая, на её животе всё ещё полузасохшая сперма, а ноги — по щиколотку в набирающейся на дне воде. Почему-то попахивающей тиной из рва. — Да неужели? — Нотт откидывает капюшон, и она наконец-то вспоминает, как выглядит его лицо. Но наверняка скоро снова забудет. Он же невыразимец. — В чём именно? В том, что Поттер — болван, или в том, что ты себе придумала, провалившись в секретный изучаемый артефакт? Она виновата в том, что уже не знает, чего хочет. У неё есть любимый муж и самые прекрасные на свете дети, к которым она жаждет вернуться. Но только ли они? Куда делись её детские мечты? Кем она стала и почему в этом придуманном, по словам Нотта, мире всё оказалось так неоднозначно? Его взгляд не такой, как у Тома и не такой, как у Драко: ему наплевать на её наготу. Или всё же нет? — Я верну тебя обратно, — Теодор отводит взгляд и протягивает руку. Джинни медлит. Не потому, что внезапно решила остаться здесь. Не потому, что ещё не составила весь список вопросов: про Гвен, про Малфоя, про…. Тома, которого она не готова отпустить без ответного наказания. Про то, почему и что делали с дневником в её реальности. Даже не потому, что не уверена, что всё это происходит не в её голове. — Только меня? — уточняет она. — Скажи, как меня зовут? — Джинни. Джиневра, — закатывает глаза Нотт, всё так же не оборачиваясь. — Фамилия. — Уизли, блять, давай уже. Пока не стало поздно. — Уже поздно, — безумно улыбнулась Джинни и схватилась за протянутую руку, вышагивая из ванны. В зеркале слева отразилась её стройная фигура с подтянутым животом, молочно-белой кожей, ярко-рыжими волосами и — на ту секунду, что она повернула голову — болотного цвета глазами. В отражении она была одна, хотя крепко держала за руку невыразимца Нотта. — Уже поздно, — повторила она одинокому отражению. Любуясь веснушками, словно они были каплями крови, раскиданными по её телу. — Яд стёр твоё лицо и сжёг все страницы. А я, пожалуй, пока останусь здесь. Пока мой муж не вернётся. Он ведь тоже должен нести ответственность за свои решения, правда? Ответа она не ждала. Лишь крепче сжала невидимую ладонь, не собираясь её отпускать. Пусть тоже хлебнёт яда тьмы Джиневры Уизли. Она знала, что неправа. Но разве в этом есть её вина?

«Отличное начало, кажется, пора заканчивать» © Flëur — Пепел