Осколки Ярости

Осколки Ярости --- Бар назывался «Последний круг», и название это было до отвращения точным. Хизер сидела в самом темном углу, вжавшись спиной в липкую кожаную обивку, и смотрела, как дешевый виски мутнеет в стакане. Она не пила уже два часа — просто сидела, уставившись в одну точку, и ждала. Чего? Сама не знала. Возможно, того момента, когда окончательно перестанет чувствовать. Она не чувствовала уже давно. С тех пор как ушла из отряда. С тех пор как муж перестал отвечать на звонки — а она перестала звонить, потому что боялась услышать в трубке голос дочери, которая спросит: «Мама, ты почему не приезжаешь?» Как объяснить шестилетнему ребенку, что ее мать — монстр, что она убила собственного мужа, пусть даже не своими руками, пусть даже это была та самая тьма, что просыпается в крови титанов? Не объяснить. И Хизер просто исчезла. Сначала из их жизни, потом из отряда, потом из мира вообще. Теперь она существовала только в этом баре, в этой прокуренной дыре, где никто не задавал вопросов, потому что всем было насрать. — Девушка, вы в порядке? Голос бармена пробился сквозь вату в голове. Хизер подняла взгляд, мутный, красный. — Заткнись и налей еще. — Я налил вам уже пять раз. Может, хватит? Хизер медленно достала из кармана смятую купюру, швырнула на стойку. — Налей, мать твою. Бармен пожал плечами и наполнил стакан. Хизер схватила его дрожащей рукой, поднесла к губам и вдруг почувствовала, что не может сделать глоток. Горло сжалось, желудок взбунтовался. Она поставила стакан, вытерла рот тыльной стороной ладони и уставилась в свое отражение в зеркале за спиной бармена. Оттуда на нее смотрело чужое лицо. Осунувшееся, с проваленными щеками, с синяками под глазами, которые она даже не пыталась маскировать. Волосы, когда-то русые, теперь отливали тусклой сединой — не от возраста, от усталости. Тридцать восемь лет, а кажется, что все пятьдесят. Хизер отвернулась. Она ненавидела зеркала. Ненавидела свое лицо. Ненавидела себя. — Свободно? Голос заставил ее вздрогнуть. Низкий, хриплый, с металлическими нотками, которые невозможно было спутать ни с чем. Хизер медленно повернула голову и увидела ее. Андреа стояла в двух шагах, прислонившись бедром к стойке, и смотрела на Хизер в упор. Короткие черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб и скулы, которые могла бы нарисовать только смерть — слишком острые, слишком красивые, чтобы быть человеческими. Кожаная куртка, вся в заклепках, тяжелая цепь на шее, и глаза. Ледяные, синие, с вертикальными зрачками, которые выдавали в ней титана чистой крови. Той самой крови, что текла и в жилах Хизер, отравляя ее изнутри. — Андреа, — выдохнула Хизер, и в этом выдохе было всё — усталость, страх, и еще что-то, чему она не хотела давать имя. — Ты... ты зачем здесь? — Могла бы спросить тебя о том же, командир. — Я тебе больше не командир. — Знаю. Андреа села на соседний табурет, жестом велела бармену налить себе двойную текилу. Хизер заметила, как девушка сжимает стакан — побелевшие костяшки, едва заметная дрожь. Андреа не пила. По крайней мере, никогда не пила при Хизер. Что-то изменилось. — Ты ушла, — сказала Андреа, не глядя на нее. — Просто собрала вещи и исчезла. Ни слова. Ни записки. Ни «прощай». — Ты знаешь, почему я ушла. — Нет. Не знаю. И никто не знает. Ты даже не попрощалась с отрядом. — Я не обязана перед вами отчитываться. — Перед отрядом — нет. Передо мной — да. Хизер усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — С каких это пор я тебе что-то должна? — С тех пор как ты спасла мне жизнь, — тихо ответила Андреа, и в ее голосе прорезалось что-то, чего Хизер никогда раньше не слышала. Уязвимость. Слабость. То, что титаны скрывают под семью замками. — Помнишь? Бой с хтоническими тварями. Я была в меньшинстве, один против пятерых. Ты пришла, хотя могла бы остаться в укрытии. Ты рисковала собой. Зачем? — Забудь, — отрезала Хизер. — Не могу. — Я сказала, забудь! Хизер ударила кулаком по стойке, и стакан подпрыгнул, расплескивая виски. Бармен испуганно отшатнулся. Андреа даже не моргнула. — Ты пьешь, — констатировала она, рассматривая лицо Хизер. — Не первый день. Не первый месяц. Глаза мутные, руки трясутся. Ты принимаешь что-то еще? — А это не твое дело. — Кровь титанов. Ты пьешь кровь титанов, чтобы заглушить боль? Хизер промолчала. Но молчание было громче любых признаний. — Черт, Хизер. — Андреа схватила ее за запястье, сжала так, что кости хрустнули. Боль была острой, отрезвляющей. — Ты же знаешь, к чему это ведет. Безумие. Потеря контроля. Превращение в монстра. Ты видела, что бывает с теми, кто злоупотребляет кровью. Они перестают быть людьми. Они становятся... тварями. — Может, я уже тварь, — прошептала Хизер, глядя в сторону. — Отпусти. Мне больно. — Хорошо. Значит, чувствуешь еще. Андреа отпустила, но осталась рядом. Слишком близко. Хизер чувствовала запах ее духов — дым, кожу, что-то горькое, как полынь. И тепло. Несмотря на ледяную внешность, от Андреа исходило тепло, которое пробирало до костей. — Иди домой, — сказала Хизер, отодвигаясь. — Ко мне не приходи. — У меня нет дома. — Ко мне домой не приходи, я сказала. — А куда мне идти? К отцу, который считает меня выродком, потому что я родилась не с тем цветом крови? К матери, которая молится на меня как на божество и каждое утро втыкает свечи в мою фотографию? — Андреа криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что Хизер на мгновение забыла, как дышать. — Единственный человек, который меня понимал — это ты. А теперь ты здесь, в этой дыре, пытаешься утопиться в дешевом виски и крови. Хизер резко встала. Табурет с грохотом упал на пол. Несколько мужиков у стойки обернулись, но Андреа одарила их таким взглядом, что они мгновенно уткнулись в свои стаканы. — Ты ничего не знаешь, — прошипела Хизер, нависая над Андреа. — О моей жизни. О моем прошлом. О том, что я сделала. — Тогда расскажи. — Нет. — Боишься? — Да! — выкрикнула Хизер, и голос сорвался на хрип. — Боюсь, поняла? Боюсь, что ты посмотришь на меня и увидишь чудовище. Боюсь, что отвернешься, как все. Боюсь, что... Она не договорила. Горло сдавило спазмом, глаза защипало. Хизер отвернулась, уткнулась лбом в холодную стену, пытаясь справиться с дыханием. В груди клокотало — отчаяние, ярость, стыд, все то, что она так долго запивала и заливала кровью. Андреа не двигалась. Не касалась. Просто стояла за спиной и ждала. — Иди к черту, — прошептала Хизер. — Уже была. Скучно. Пришлось вернуться. Нелепая шутка вырвала из горла Хизер не то рыдание, не то смешок. Она обернулась, вытирая лицо рукавом. Слез не было — или она просто не хотела их видеть. — Ты невозможна, — сказала Хизер. — Знаю. — Андреа чуть склонила голову, и в синих глазах мелькнуло что-то мягкое. — Пойдем. Я провожу тебя. — Я могу сама. — Я знаю. Но все равно провожу. Хизер хотела возразить, но усталость взяла свое. Она кивнула, потянулась за курткой, и Андреа подала ей — молча, без лишних жестов. Когда их пальцы случайно коснулись, Хизер вздрогнула. Кожа Андреа была горячей, почти обжигающей. Вены под тонкой кожей пульсировали синим — титанская кровь, которая могла и исцелить, и уничтожить. Они вышли на улицу. Ночь была холодной, ветреной, с мелким дождем, который лепил в лицо. Хизер поежилась, застегнула куртку до самого горла и зашагала прочь от бара, не оглядываясь. Андреа поравнялась с ней через несколько шагов, и они пошли рядом — две женщины, которых разделяло больше десяти лет и целая пропасть невысказанных слов. Квартира Хизер находилась на четвертом этаже старой панельной девятиэтажки. Лифт не работал с прошлого года, и подъем дался тяжело — сердце колотилось, в ушах шумело. Хизер остановилась на лестничной площадке, прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. — Ты в порядке? — спросила Андреа. — Отлично. Просто духота. — В подъезде градусов десять. — Заткнись. Андреа заткнулась, но в глазах застыло беспокойство. Хизер отвернулась, нашарила ключи, открыла дверь. Квартира встретила их запахом застоявшегося воздуха, лекарств и еще чего-то кислого, чего-то нездорового. Андреа вошла следом, огляделась и ничего не сказала. Ни о грязной посуде в раковине, видневшейся из коридора. Ни о пустых бутылках, выстроившихся вдоль стены. Ни о незаправленной кровати, на которой, судя по сбитым простыням, спали уже несколько дней подряд, не вставая. — Садись, — Хизер кивнула на продавленный диван. — Я сейчас... воды принесу. Она ушла на кухню, включила свет, прислонилась лбом к холодильнику. Руки дрожали. Всегда дрожали в последнее время — то ли от алкоголя, то ли от нервов, то ли оттого, что организм сдавал. В зеркале над раковиной отразилась чужая женщина: серое лицо, запавшие глаза, лопнувший капилляр в левом глазу, делающий белок кроваво-красным. — Ты долго, — Андреа возникла на пороге, прислонилась плечом к косяку. — Могла бы и не ждать. — А я и не ждала. Я пришла. Хизер повернулась к ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Не от алкоголя — она почти протрезвела. От взгляда этих синих глаз, которые видели слишком много. — Чего ты хочешь, Андреа? — спросила Хизер устало, почти без надежды услышать правду. — На самом деле. Зачем ты меня искала? — Я уже сказала. Долг. — Врешь. Андреа помолчала. Потом сделала шаг вперед. Потом еще один. Хизер отступила, уперлась спиной в холодильник, но отступать больше было некуда. — Я хочу понять, — сказала Андреа тихо, почти шепотом. — Почему ты ушла. Почему бросила отряд. Почему не попросила помощи. Почему... — она запнулась, и Хизер вдруг заметила, как дрожат ее руки. Эти руки, которые держали меч, которые разрывали хтонических тварей, сейчас дрожали, как у ребенка. — Почему я не могу тебя забыть. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Хизер не могла дышать. — Что? — выдохнула она. — Ты слышала. — Это... это неправильно. Я старше. У меня была семья. Муж. Дочь. Я... — Была, — жестко перебила Андреа. — В прошлом. А сейчас у тебя только бутылка и стены, на которых ты, наверное, считала трещины сотни раз. — Ты ничего не понимаешь... — Тогда объясни! Удар был неожиданным. Хизер не заметила, как ее кулак врезался в стену рядом с головой Андреа — не в нее саму, в стену. Штукатурка треснула, с костяшек потекла кровь, горячая и липкая. — Я убила своего мужа! — закричала Хизер, и голос сорвался на хрип, на вой, на что-то звериное. — Титаны разбудили во мне тьму, и я... я не смогла себя контролировать. Он просто подошел ко мне, хотел обнять, а я... я разорвала его, Андреа. Своими руками. Дочь видела. Моя дочь, которой было шесть лет, видела, как мать разрывает отца на куски. Она до сих пор не говорит со мной. Она не хочет меня видеть. И правильно. Потому что я чудовище. Она осела на пол, закрыв лицо окровавленными руками. Плечи тряслись от беззвучных рыданий — звука не было, только конвульсии, только воздух, с хрипом вырывающийся из груди. Андреа медленно опустилась рядом на корточки. Молча. Не касаясь. Она смотрела на Хизер, на ее сломанность, на кровь, капающую на грязный линолеум, и в ее ледяных глазах что-то треснуло. — Я знаю, — тихо сказала она. Хизер замерла. — Что? — Я знаю, — повторила Андреа. — Я была там. В ту ночь. Хизер подняла на нее красные, опухшие глаза. — Зачем ты врешь? — Я не вру. — Андреа взяла ее лицо в ладони, грубо, почти больно, заставляя смотреть в глаза. — Я была в отряде прикрытия. Мне приказали не вмешиваться. Смотреть и докладывать. Твой муж, Мэтт... он уже был не человек. Титаны заразили его раньше, чем тебя. Он пытался убить твою дочь. Ты защищала ее. Ты не убивала мужа — ты убивала тварь, которая прикидывалась им. — Не может быть... — Может. Я видела, Хизер. Я стояла в трех метрах и смотрела, как ты борешься с проклятием, как пытаешься не убить то, что когда-то любила. И когда ты сделала это, когда пришлось... я отвернулась. Я не помогла. Я просто стояла и смотрела, как ты истекаешь кровью, как рыдаешь над его телом, как зовешь дочь, а дочь кричит и бежит прочь. Я ничего не сделала. Голос Андреа дрогнул, и Хизер увидела на ее щеке слезу. Ледяная девушка с кровью титанов, которая никогда не плакала, сейчас плакала навзрыд, беззвучно, так же как Хизер минуту назад. — Три года, — прошептала Андреа. — Три года я носила это в себе. Три года не могла тебе сказать, потому что боялась, что ты возненавидишь меня. А потом ты ушла, и я поняла, что теряю тебя навсегда. Я искала тебя три месяца. Обзвонила всех, кого могла. Потратила все свои сбережения, чтобы найти хоть какую-то зацепку. И когда нашла... я не знала, что сказать. Я просто пришла. Я просто... я просто хотела быть рядом. Они сидели на полу, в грязной кухне, среди осколков прошлого, и смотрели друг на друга — две сломанные женщины, которые не знали, как собирать себя заново. — Поцелуй меня, — вдруг сказала Хизер. — Если ты не врешь. Поцелуй меня, и я поверю. Андреа наклонилась. Поцелуй был грубым, соленым от слез, с привкусом крови — Хизер прокусила губу, когда Андреа впилась в нее, жестко, жадно, почти зверино. Руки Андреа сжались на талии Хизер, притягивая ближе, пальцы вцепились в ткань куртки, разрывая ее. Хизер застонала, ответила с той же яростью, с тем же отчаянием. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как реальность рассыпается на осколки, и в этих осколках есть только губы Андреа, ее руки, ее тело, прижатое вплотную. — Не здесь, — выдохнула Хизер между поцелуями. — В спальне. Андреа подхватила ее на руки — легко, будто пушинку, будто Хизер ничего не весила, — и понесла. В спальне пахло пылью, лекарствами и одиночеством. Андреа опустила Хизер на кровать, нависла сверху, разглядывая ее в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно. — Ты красивая, — сказала она, и в голосе не было лести — только удивление, только благоговение. Хизер хрипло рассмеялась: — Ты ослепла? Посмотри на меня. Синяки, морщины, шрамы, мешки под глазами. — Я вижу. И мне нравится. — Ты бредишь. — Может быть. — Андреа провела пальцем по шраму на скуле Хизер, потом по другому, на шее. — Каждый шрам — это история. Твоя история. А я хочу знать всё. Каждую историю. Каждую боль. Каждую секунду твоей жизни, которую ты считаешь уродливой. Потому что для меня — ты прекрасна. Хизер закрыла глаза, чувствуя, как чужие пальцы блуждают по ее телу, срывая пуговицы, расстегивая ремни. Внутри все горело — стыдом, желанием, страхом, надеждой. Она давно не прикасалась к кому-то. И никто не прикасался к ней. После смерти Мэтта — или после того, как она убила его — тело стало для нее врагом. Она не masturbировала, не искала утех, не позволяла себе даже мыслей о близости. Но сейчас, когда Андреа касалась ее, когда грубые пальцы скользили по животу, по бедрам, по груди, Хизер чувствовала, как лед внутри начинает таять. — Андреа, — прошептала она. — Мы не должны... — Заткнись. Поцелуй прервал возражения. Андреа целовала грубо, требовательно, кусая губы до крови, спускаясь ниже, к шее, к ключицам. Хизер выгнулась, вцепляясь в простыни, когда зубы коснулись чувствительной кожи на шее, прямо над пульсирующей веной. — Черт, — выдохнула она. — Тшшш. Не говори ничего. Не думай. Просто чувствуй. Андреа стащила с нее кофту, потом лифчик, и Хизер почувствовала себя обнаженной, уязвимой, выставленной напоказ. Она попыталась прикрыться руками, но Андреа перехватила их, прижала к кровати над головой, сжала запястья так, что побелели костяшки. — Не прячься. — Я старая. — А я молодая. И что с того? — Ты заслуживаешь кого-то лучше. — Может быть. Но я выбрала тебя. И мне плевать, сколько тебе лет. Мне плевать, что было в прошлом. Я здесь. Сейчас. С тобой. Андреа отпустила ее руки, чтобы стянуть с себя футболку. Хизер замерла, глядя на ее тело — поджарое, мускулистое, покрытое татуировками. Титанская печать пульсировала синим на груди, прямо над сердцем, и в этом свечении было что-то завораживающее, почти гипнотическое. — Ты не боишься? — спросила Андреа. — Что я могу сделать тебе больно? — Я уже в боли, — тихо ответила Хизер. — Ты не сделаешь хуже. Они снова поцеловались, и на этот раз Хизер ответила с той же яростью, с тем же отчаянием. Она рванула ремень на джинсах Андреа, стащила их вместе с бельем, потом избавилась от своих собственных. В комнате слышалось только тяжелое дыхание и шорох одежды, падающей на пол. — Я хочу тебя, — прохрипела Андреа, вжимаясь бедром между ног Хизер. — Я хочу тебя так давно, что уже схожу с ума. Ты снилась мне, Хизер. Каждую ночь. Твои глаза, твой голос, твои руки. Я masturbировала, думая о тебе, и после этого ненавидела себя за слабость. — Я тоже, — призналась Хизер, и слезы снова потекли по щекам. — Я тоже думала о тебе. Но не могла себе позволить. Ты слишком молодая. Слишком яркая. У тебя вся жизнь впереди, а я... — Заткнись, — в третий раз за вечер сказала Андреа и накрыла ее рот поцелуем. — Еще одно слово — и я привяжу тебя к кровати. — Обещаешь? Хизер улыбнулась — впервые за долгое время, настоящей улыбкой, в которой не было ни горечи, ни притворства. И эта улыбка сломала последний барьер. Пальцы Андреа скользнули ниже, и Хизер выгнулась дугой, впиваясь ногтями в плечи девушки. Стон вырвался из груди — громкий, неприличный, полный такого долгого сдерживаемого желания, что стало стыдно. — Не молчи, — приказала Андреа, двигая пальцами быстрее, ритмичнее, глубже. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что ты чувствуешь. — А-а-а... — Хизер закусила губу, но звуки все равно рвались наружу. — Пожалуйста... — Что? Что, Хизер? Скажи. — Не останавливайся. Боже, пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь, пока ты не кончишь. И даже после не остановлюсь. Андреа наклонилась, прикусила сосок, провела языком по чувствительной коже, и Хизер кончила с криком, вцепившись в черные волосы, прижимая Андреа к себе так сильно, будто боялась, что та исчезнет. Спазмы накатывали волнами, и каждую волну Андреа ловила губами, шепча что-то неразборчивое, успокаивающее. — Я здесь, — прошептала она, когда тело Хизер перестало дрожать. — Я никуда не уйду. Они перевернулись, и теперь Хизер оказалась сверху. Она смотрела в синие глаза, в которых плескалась такая же боль и такое же желание, как у нее самой. Смотрела и не верила, что это происходит на самом деле. Что ей позволено быть счастливой. — Можно я... — начала Хизер и запнулась. — Да. Все, что хочешь. Хизер опустилась ниже, целуя живот, бедра, внутреннюю поверхность ног. Андреа выгнулась, когда язык коснулся ее клитора — сначала осторожно, потом увереннее, настойчивее. Хизер чувствовала, как тело Андреа дрожит под ней, как ее стоны становятся громче, как пальцы сжимаются в кулаки, комкая простыни. Она водила языком, прикусывая, посасывая, и Андреа извивалась под ней, как в огне. — Ох, блядь... — простонала Андреа, зарываясь пальцами в волосы Хизер. — Еще. Не останавливайся. Твою мать, Хизер, откуда ты это умеешь? — Долгая практика, — хрипло ответила Хизер, не прекращая движений. — Давно? С кем? — в голосе Андреа прозвучала ревность, и Хизер это понравилось. — Ни с кем. С собой. Думая о тебе. — Сука, — простонала Андреа, и это прозвучало как ласка. — Ты... ты делаешь это нарочно... я сейчас... — Давай. Кончи для меня. Я хочу услышать тебя. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего языка. И Андреа кончила — с хриплым, почти звериным рыком, выгибаясь всем телом, впиваясь ногтями в плечи Хизер. Спазмы длились долго, и каждое движение языка вызывало новый взрыв. Хизер не останавливалась, ведя языком до тех пор, пока Андреа не обмякла в кровати, обессиленная, счастливая, с блаженной улыбкой на губах. — Иди сюда, — прошептала Андреа, притягивая Хизер к себе. — Дура. Идиотка. Как же я тебя ненавижу. — За что? — За то, что заставила меня ждать три года. За то, что ты такая красивая, что у меня сердце останавливается каждый раз, когда ты смотришь на меня. За то, что я теперь не смогу без тебя жить. Поняла? Не смогу. Хизер рассмеялась — первый раз за долгое время, настоящим, чистым смехом, в котором не было ни капли горечи. Легла рядом, положила голову на плечо Андреа, чувствуя, как та обнимает ее, прижимает ближе, вплетает пальцы в грязные волосы. — У нас не получится, — прошептала Хизер. — Разница в возрасте. Мои травмы. Моя депрессия. Мое прошлое. Все это дерьмо. — Заткнись, — лениво повторила Андреа, поцеловав ее в макушку. — Мы титаны, Хизер. Мы умеем восстанавливаться. Даже из пепла. Даже из руин. — А если я рассыплюсь? — Я соберу тебя. По кусочкам. Сколько потребуется. — А если я не захочу собираться? — Тогда я буду сидеть рядом с твоими осколками и ждать. День, месяц, год. Десять лет. Я никуда не уйду. Хизер заплакала — тихо, беззвучно, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Андреа не говорила ничего, просто гладила ее по спине, давая выплакаться. Время потеряло значение. Была только ночь, дождь за окном, тепло двух тел и тишина, в которой не было места прошлому. Утром Хизер проснулась от того, что Андреа не было рядом. Сердце ухнуло в пятку — старая боль, старый страх. Она резко села, огляделась. Пустая кровать, смятые простыни, запах секса и слез. Но на тумбочке стояла кружка с чаем, еще теплым, и лежала записка. «Вышла в аптеку. Ты кашляла во сне. Не смей никуда уходить. Вернусь через десять минут. Андреа. P.S. Ты прекрасно выглядишь, когда спишь. И да, я перерыла твою аптечку. Таблетки от головы кончились. Куплю новые». Хизер взяла кружку, сделала глоток. Чай был сладким — она не любила сладкий чай, всегда пила горький. Но этот... этот был идеальным. Потому что его сделали для нее. Она вылезла из кровати, натянула халат и подошла к окну. Дождь кончился, солнце пробивалось сквозь тучи, и на душе было странно — не пусто и не больно. Тепло. Впервые за три года тепло. Андреа вернулась ровно через двенадцать минут. С пакетом лекарств, бутылкой воды и маленьким бумажным свертком. — Это что? — спросила Хизер. — Шоколадный круассан. Ты вчера сказала, что любишь их. Точнее, пробормотала во сне. Я запомнила. Хизер почувствовала, как к глазам подступают слезы — снова. Но это были другие слезы. Не от боли. От того, что кто-то наконец-то ее услышал. — Ты опасна, — сказала она, разворачивая круассан. — Знаю. — Ты врываешься в чужую жизнь, переворачиваешь всё вверх дном, заставляешь чувствовать то, что я похоронила много лет назад. — А ты не хочешь чувствовать? — Хочу, — прошептала Хизер. — Боюсь, но хочу. — Тогда не бойся. Я рядом. Они позавтракали на грязной кухне, на полу, прижавшись друг к другу. Андреа рассказывала что-то смешное о своем отце, который пытался научить ее фехтовать и в итоге сам получил мечом по лбу. Хизер слушала и улыбалась. Просто улыбалась. Не думая о прошлом. Не думая о будущем. Просто здесь и сейчас. Потом Андреа помыла посуду. Хизер хотела возразить — гостья все-таки, — но Андреа так выразительно посмотрела на нее, что Хизер сдалась. Она стояла в дверях, смотрела, как сильные руки трут тарелки, и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще вчера она планировала напиться до беспамятства и, возможно, не просыпаться. А сегодня... сегодня она ела круассан, пила сладкий чай и чувствовала, как внутри распускается что-то живое. — Слушай, — сказала Андреа, вытирая руки. — Я хочу тебе кое-что сказать. И не перебивай. — Хорошо. — Я знаю, что у тебя была семья. Муж. Дочь. Я знаю, что ты их потеряла — не так, как ты думаешь, но потеряла. И я не пытаюсь их заменить. Я не буду твоей дочерью, не буду твоим мужем, не буду никем из прошлого. Я хочу быть твоим настоящим. Твоим будущим, если ты позволишь. Не «вместо», а «вместе». Ты можешь любить их — и меня. Это не взаимоисключающие вещи. Хизер опустила взгляд. На глаза снова наворачивались слезы — она уже сбилась со счету. — Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что если позволю себе быть счастливой, то предам их память. Мэтта, который умер. Дочь, которая не хочет меня видеть. — Твоя дочь хотела бы, чтобы ты была счастлива. — Откуда ты знаешь? — Потому что дети любят своих матерей. Даже когда те совершают ошибки. Даже когда они кажутся чудовищами. — Андреа подошла, взяла ее за руки. — Дай ей время. Дай себе время. Ты не обязана решать всё сегодня. — А что я обязана решать сегодня? — Ничего. — Андреа поцеловала ее в лоб. — Сегодня ты обязана только одно: жить. Дышать. Пить этот дурацкий чай. И позволить мне быть рядом. — Это не обязательство. Это подарок. — Тогда прими его. Хизер прижалась к Андреа, уткнулась лицом в ее плечо, и они стояли так посреди грязной кухни, пока чай в кружках не остыл окончательно. Прошел месяц. Потом два. Андреа не ушла. Она принесла свои вещи — рюкзак, оружие, пару книг, старую фотографию матери — и поселилась на диване. Хизер сначала возражала, потом перестала. Потому что каждое утро видела чай на тумбочке. Потому что вечером Андреа массировала ее спину, когда болели старые раны. Потому что ночью они снова и снова падали в кровать, и Хизер училась получать удовольствие без чувства вины. Но было тяжело. Однажды ночью Хизер проснулась от крика — своего собственного. Ей снился Мэтт. Его лицо, искаженное тьмой, его руки, тянущиеся к дочери, кровь на стенах, и ее собственные пальцы, сжимающие его горло. Она билась в агонии, пока Андреа не сжала ее в объятиях, прижимая к груди, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. — Я здесь. Это был сон. Ты в безопасности. — А он? — прошептала Хизер. — Он в безопасности? — Теперь да, — твердо ответила Андреа. — Он мертв. И ты не виновата. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу. Потому что видела. Потому что я там была, Хизер. И я поклялась — больше никогда не буду стоять в стороне. Если что-то случится, я буду рядом. Я защищу тебя. — А кто защитит тебя? — вопрос вырвался сам собой. Андреа усмехнулась, но в глазах мелькнула печаль. — Никто. Я привыкла. — Теперь я буду. Андреа посмотрела на нее долгим взглядом, а потом наклонилась и поцеловала — мягко, почти нежно, без той звериной страсти, что была в первую ночь. — Я верю тебе, — сказала Андреа. Следующие месяцы были похожи на медленное восхождение по лестнице, ведущей из подземелья. Иногда Хизер срывалась — напивалась, кричала, била посуду, плакала. Иногда она замыкалась в себе, не говорила ни слова по несколько дней, и Андреа просто сидела рядом, держала за руку и ждала. Она никогда не давила, не требовала, не упрекала. Она просто была. Однажды Хизер нашла в ящике стола старую фотографию дочери — Синди, веснушчатой девочки с косичками, которая улыбалась в объектив, держа в руках плюшевого мишку. Хизер смотрела на эту фотографию два часа, не двигаясь, не моргая. А потом Андреа подошла, взяла ее за руку и сказала: — Позвони ей. — Я не могу. — Можешь. Хотя бы попробуй. — Она не ответит. — А ты попробуй. Хизер набрала номер дрожащими пальцами. Гудки. Один, два, три. Четвертый. И вдруг — щелчок. — Алло? — голос девочки-подростка, ломающийся, удивленный. — Синди... это мама. Тишина. Хизер зажмурилась, готовясь к худшему. — Мам? — голос дрогнул. — Ты... ты жива? — Жива. Прости меня, пожалуйста. Прости. Синди заплакала. И Хизер заплакала. И они говорили три часа — о школе, о друзьях, о том, что Синди теперь живет с бабушкой, что у нее появился кот, что она скучает. Хизер не стала рассказывать правду о той ночи — не сейчас. Потом. Когда будет готова. Но главное — дверь открылась. И эта дверь открылась благодаря Андреа. Когда Хизер повесила трубку, она повернулась к Андреа, которая стояла в дверях с кружкой чая. — Ты знала, что она ответит? — Знала. Потому что я тоже когда-то была девочкой, которая ждала звонка от матери. Хизер подошла, обняла, прошептала в губы: — Спасибо. — Не за что. — Андреа поцеловала ее, и в этом поцелуе было обещание — всех будущих дней, всех рассветов, всех битв, которые еще предстоят. Они стояли в маленькой грязной квартире, среди осколков прошлого, и строили новое — из ничего, из боли, из обещаний, которые обязательно сдержат. Потому что они титаны. Потому что они умеют восстанавливаться из пепла. Потому что любовь — это не исцеление. Любовь — это когда ты готов сидеть рядом с осколками столько, сколько потребуется, и верить, что однажды осколки сложатся в мозаику. И они сложились. Прошел год. Хизер вернулась в отряд — не командиром, но наставником. Андреа получила повышение. Теперь они сражались плечом к плечу, и никто не смел усомниться в их связи. По ночам Хизер иногда просыпалась от кошмаров. Но теперь рядом всегда было теплое тело, уверенные руки и голос, шепчущий: «Я здесь. Я с тобой. Ты не одна». Они так и не поговорили о будущем. О том, что будет через десять лет. О том, имеет ли смысл долгосрочный план для двух женщин, чья жизнь — вечная битва. Но каждое утро Хизер просыпалась и видела рядом Андреа. И этого было достаточно. — Как ты думаешь, — спросила однажды Андреа, глядя в потолок, — там, где мы окажемся после смерти, нам разрешат быть вместе? Хизер помолчала. — Если нет, я разнесу это место в щепки. Андреа рассмеялась — радостно, свободно, как умела только с ней. — По --- Бар назывался «Последний круг», и название это было до отвращения точным. Хизер сидела в самом темном углу, вжавшись спиной в липкую кожаную обивку, и смотрела, как дешевый виски мутнеет в стакане. Она не пила уже два часа — просто сидела, уставившись в одну точку, и ждала. Чего? Сама не знала. Возможно, того момента, когда окончательно перестанет чувствовать. Она не чувствовала уже давно. С тех пор как ушла из отряда. С тех пор как муж перестал отвечать на звонки — а она перестала звонить, потому что боялась услышать в трубке голос дочери, которая спросит: «Мама, ты почему не приезжаешь?» Как объяснить шестилетнему ребенку, что ее мать — монстр, что она убила собственного мужа, пусть даже не своими руками, пусть даже это была та самая тьма, что просыпается в крови титанов? Не объяснить. И Хизер просто исчезла. Сначала из их жизни, потом из отряда, потом из мира вообще. Теперь она существовала только в этом баре, в этой прокуренной дыре, где никто не задавал вопросов, потому что всем было насрать. — Девушка, вы в порядке? Голос бармена пробился сквозь вату в голове. Хизер подняла взгляд, мутный, красный. — Заткнись и налей еще. — Я налил вам уже пять раз. Может, хватит? Хизер медленно достала из кармана смятую купюру, швырнула на стойку. — Налей, мать твою. Бармен пожал плечами и наполнил стакан. Хизер схватила его дрожащей рукой, поднесла к губам и вдруг почувствовала, что не может сделать глоток. Горло сжалось, желудок взбунтовался. Она поставила стакан, вытерла рот тыльной стороной ладони и уставилась в свое отражение в зеркале за спиной бармена. Оттуда на нее смотрело чужое лицо. Осунувшееся, с проваленными щеками, с синяками под глазами, которые она даже не пыталась маскировать. Волосы, когда-то русые, теперь отливали тусклой сединой — не от возраста, от усталости. Тридцать восемь лет, а кажется, что все пятьдесят. Хизер отвернулась. Она ненавидела зеркала. Ненавидела свое лицо. Ненавидела себя. — Свободно? Голос заставил ее вздрогнуть. Низкий, хриплый, с металлическими нотками, которые невозможно было спутать ни с чем. Хизер медленно повернула голову и увидела ее. Андреа стояла в двух шагах, прислонившись бедром к стойке, и смотрела на Хизер в упор. Короткие черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб и скулы, которые могла бы нарисовать только смерть — слишком острые, слишком красивые, чтобы быть человеческими. Кожаная куртка, вся в заклепках, тяжелая цепь на шее, и глаза. Ледяные, синие, с вертикальными зрачками, которые выдавали в ней титана чистой крови. Той самой крови, что текла и в жилах Хизер, отравляя ее изнутри. — Андреа, — выдохнула Хизер, и в этом выдохе было всё — усталость, страх, и еще что-то, чему она не хотела давать имя. — Ты... ты зачем здесь? — Могла бы спросить тебя о том же, командир. — Я тебе больше не командир. — Знаю. Андреа села на соседний табурет, жестом велела бармену налить себе двойную текилу. Хизер заметила, как девушка сжимает стакан — побелевшие костяшки, едва заметная дрожь. Андреа не пила. По крайней мере, никогда не пила при Хизер. Что-то изменилось. — Ты ушла, — сказала Андреа, не глядя на нее. — Просто собрала вещи и исчезла. Ни слова. Ни записки. Ни «прощай». — Ты знаешь, почему я ушла. — Нет. Не знаю. И никто не знает. Ты даже не попрощалась с отрядом. — Я не обязана перед вами отчитываться. — Перед отрядом — нет. Передо мной — да. Хизер усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — С каких это пор я тебе что-то должна? — С тех пор как ты спасла мне жизнь, — тихо ответила Андреа, и в ее голосе прорезалось что-то, чего Хизер никогда раньше не слышала. Уязвимость. Слабость. То, что титаны скрывают под семью замками. — Помнишь? Бой с хтоническими тварями. Я была в меньшинстве, один против пятерых. Ты пришла, хотя могла бы остаться в укрытии. Ты рисковала собой. Зачем? — Забудь, — отрезала Хизер. — Не могу. — Я сказала, забудь! Хизер ударила кулаком по стойке, и стакан подпрыгнул, расплескивая виски. Бармен испуганно отшатнулся. Андреа даже не моргнула. — Ты пьешь, — констатировала она, рассматривая лицо Хизер. — Не первый день. Не первый месяц. Глаза мутные, руки трясутся. Ты принимаешь что-то еще? — А это не твое дело. — Кровь титанов. Ты пьешь кровь титанов, чтобы заглушить боль? Хизер промолчала. Но молчание было громче любых признаний. — Черт, Хизер. — Андреа схватила ее за запястье, сжала так, что кости хрустнули. Боль была острой, отрезвляющей. — Ты же знаешь, к чему это ведет. Безумие. Потеря контроля. Превращение в монстра. Ты видела, что бывает с теми, кто злоупотребляет кровью. Они перестают быть людьми. Они становятся... тварями. — Может, я уже тварь, — прошептала Хизер, глядя в сторону. — Отпусти. Мне больно. — Хорошо. Значит, чувствуешь еще. Андреа отпустила, но осталась рядом. Слишком близко. Хизер чувствовала запах ее духов — дым, кожу, что-то горькое, как полынь. И тепло. Несмотря на ледяную внешность, от Андреа исходило тепло, которое пробирало до костей. — Иди домой, — сказала Хизер, отодвигаясь. — Ко мне не приходи. — У меня нет дома. — Ко мне домой не приходи, я сказала. — А куда мне идти? К отцу, который считает меня выродком, потому что я родилась не с тем цветом крови? К матери, которая молится на меня как на божество и каждое утро втыкает свечи в мою фотографию? — Андреа криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что Хизер на мгновение забыла, как дышать. — Единственный человек, который меня понимал — это ты. А теперь ты здесь, в этой дыре, пытаешься утопиться в дешевом виски и крови. Хизер резко встала. Табурет с грохотом упал на пол. Несколько мужиков у стойки обернулись, но Андреа одарила их таким взглядом, что они мгновенно уткнулись в свои стаканы. — Ты ничего не знаешь, — прошипела Хизер, нависая над Андреа. — О моей жизни. О моем прошлом. О том, что я сделала. — Тогда расскажи. — Нет. — Боишься? — Да! — выкрикнула Хизер, и голос сорвался на хрип. — Боюсь, поняла? Боюсь, что ты посмотришь на меня и увидишь чудовище. Боюсь, что отвернешься, как все. Боюсь, что... Она не договорила. Горло сдавило спазмом, глаза защипало. Хизер отвернулась, уткнулась лбом в холодную стену, пытаясь справиться с дыханием. В груди клокотало — отчаяние, ярость, стыд, все то, что она так долго запивала и заливала кровью. Андреа не двигалась. Не касалась. Просто стояла за спиной и ждала. — Иди к черту, — прошептала Хизер. — Уже была. Скучно. Пришлось вернуться. Нелепая шутка вырвала из горла Хизер не то рыдание, не то смешок. Она обернулась, вытирая лицо рукавом. Слез не было — или она просто не хотела их видеть. — Ты невозможна, — сказала Хизер. — Знаю. — Андреа чуть склонила голову, и в синих глазах мелькнуло что-то мягкое. — Пойдем. Я провожу тебя. — Я могу сама. — Я знаю. Но все равно провожу. Хизер хотела возразить, но усталость взяла свое. Она кивнула, потянулась за курткой, и Андреа подала ей — молча, без лишних жестов. Когда их пальцы случайно коснулись, Хизер вздрогнула. Кожа Андреа была горячей, почти обжигающей. Вены под тонкой кожей пульсировали синим — титанская кровь, которая могла и исцелить, и уничтожить. Они вышли на улицу. Ночь была холодной, ветреной, с мелким дождем, который лепил в лицо. Хизер поежилась, застегнула куртку до самого горла и зашагала прочь от бара, не оглядываясь. Андреа поравнялась с ней через несколько шагов, и они пошли рядом — две женщины, которых разделяло больше десяти лет и целая пропасть невысказанных слов. Квартира Хизер находилась на четвертом этаже старой панельной девятиэтажки. Лифт не работал с прошлого года, и подъем дался тяжело — сердце колотилось, в ушах шумело. Хизер остановилась на лестничной площадке, прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. — Ты в порядке? — спросила Андреа. — Отлично. Просто духота. — В подъезде градусов десять. — Заткнись. Андреа заткнулась, но в глазах застыло беспокойство. Хизер отвернулась, нашарила ключи, открыла дверь. Квартира встретила их запахом застоявшегося воздуха, лекарств и еще чего-то кислого, чего-то нездорового. Андреа вошла следом, огляделась и ничего не сказала. Ни о грязной посуде в раковине, видневшейся из коридора. Ни о пустых бутылках, выстроившихся вдоль стены. Ни о незаправленной кровати, на которой, судя по сбитым простыням, спали уже несколько дней подряд, не вставая. — Садись, — Хизер кивнула на продавленный диван. — Я сейчас... воды принесу. Она ушла на кухню, включила свет, прислонилась лбом к холодильнику. Руки дрожали. Всегда дрожали в последнее время — то ли от алкоголя, то ли от нервов, то ли оттого, что организм сдавал. В зеркале над раковиной отразилась чужая женщина: серое лицо, запавшие глаза, лопнувший капилляр в левом глазу, делающий белок кроваво-красным. — Ты долго, — Андреа возникла на пороге, прислонилась плечом к косяку. — Могла бы и не ждать. — А я и не ждала. Я пришла. Хизер повернулась к ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Не от алкоголя — она почти протрезвела. От взгляда этих синих глаз, которые видели слишком много. — Чего ты хочешь, Андреа? — спросила Хизер устало, почти без надежды услышать правду. — На самом деле. Зачем ты меня искала? — Я уже сказала. Долг. — Врешь. Андреа помолчала. Потом сделала шаг вперед. Потом еще один. Хизер отступила, уперлась спиной в холодильник, но отступать больше было некуда. — Я хочу понять, — сказала Андреа тихо, почти шепотом. — Почему ты ушла. Почему бросила отряд. Почему не попросила помощи. Почему... — она запнулась, и Хизер вдруг заметила, как дрожат ее руки. Эти руки, которые держали меч, которые разрывали хтонических тварей, сейчас дрожали, как у ребенка. — Почему я не могу тебя забыть. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Хизер не могла дышать. — Что? — выдохнула она. — Ты слышала. — Это... это неправильно. Я старше. У меня была семья. Муж. Дочь. Я... — Была, — жестко перебила Андреа. — В прошлом. А сейчас у тебя только бутылка и стены, на которых ты, наверное, считала трещины сотни раз. — Ты ничего не понимаешь... — Тогда объясни! Удар был неожиданным. Хизер не заметила, как ее кулак врезался в стену рядом с головой Андреа — не в нее саму, в стену. Штукатурка треснула, с костяшек потекла кровь, горячая и липкая. — Я убила своего мужа! — закричала Хизер, и голос сорвался на хрип, на вой, на что-то звериное. — Титаны разбудили во мне тьму, и я... я не смогла себя контролировать. Он просто подошел ко мне, хотел обнять, а я... я разорвала его, Андреа. Своими руками. Дочь видела. Моя дочь, которой было шесть лет, видела, как мать разрывает отца на куски. Она до сих пор не говорит со мной. Она не хочет меня видеть. И правильно. Потому что я чудовище. Она осела на пол, закрыв лицо окровавленными руками. Плечи тряслись от беззвучных рыданий — звука не было, только конвульсии, только воздух, с хрипом вырывающийся из груди. Андреа медленно опустилась рядом на корточки. Молча. Не касаясь. Она смотрела на Хизер, на ее сломанность, на кровь, капающую на грязный линолеум, и в ее ледяных глазах что-то треснуло. — Я знаю, — тихо сказала она. Хизер замерла. — Что? — Я знаю, — повторила Андреа. — Я была там. В ту ночь. Хизер подняла на нее красные, опухшие глаза. — Зачем ты врешь? — Я не вру. — Андреа взяла ее лицо в ладони, грубо, почти больно, заставляя смотреть в глаза. — Я была в отряде прикрытия. Мне приказали не вмешиваться. Смотреть и докладывать. Твой муж, Мэтт... он уже был не человек. Титаны заразили его раньше, чем тебя. Он пытался убить твою дочь. Ты защищала ее. Ты не убивала мужа — ты убивала тварь, которая прикидывалась им. — Не может быть... — Может. Я видела, Хизер. Я стояла в трех метрах и смотрела, как ты борешься с проклятием, как пытаешься не убить то, что когда-то любила. И когда ты сделала это, когда пришлось... я отвернулась. Я не помогла. Я просто стояла и смотрела, как ты истекаешь кровью, как рыдаешь над его телом, как зовешь дочь, а дочь кричит и бежит прочь. Я ничего не сделала. Голос Андреа дрогнул, и Хизер увидела на ее щеке слезу. Ледяная девушка с кровью титанов, которая никогда не плакала, сейчас плакала навзрыд, беззвучно, так же как Хизер минуту назад. — Три года, — прошептала Андреа. — Три года я носила это в себе. Три года не могла тебе сказать, потому что боялась, что ты возненавидишь меня. А потом ты ушла, и я поняла, что теряю тебя навсегда. Я искала тебя три месяца. Обзвонила всех, кого могла. Потратила все свои сбережения, чтобы найти хоть какую-то зацепку. И когда нашла... я не знала, что сказать. Я просто пришла. Я просто... я просто хотела быть рядом. Они сидели на полу, в грязной кухне, среди осколков прошлого, и смотрели друг на друга — две сломанные женщины, которые не знали, как собирать себя заново. — Поцелуй меня, — вдруг сказала Хизер. — Если ты не врешь. Поцелуй меня, и я поверю. Андреа наклонилась. Поцелуй был грубым, соленым от слез, с привкусом крови — Хизер прокусила губу, когда Андреа впилась в нее, жестко, жадно, почти зверино. Руки Андреа сжались на талии Хизер, притягивая ближе, пальцы вцепились в ткань куртки, разрывая ее. Хизер застонала, ответила с той же яростью, с тем же отчаянием. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как реальность рассыпается на осколки, и в этих осколках есть только губы Андреа, ее руки, ее тело, прижатое вплотную. — Не здесь, — выдохнула Хизер между поцелуями. — В спальне. Андреа подхватила ее на руки — легко, будто пушинку, будто Хизер ничего не весила, — и понесла. В спальне пахло пылью, лекарствами и одиночеством. Андреа опустила Хизер на кровать, нависла сверху, разглядывая ее в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно. — Ты красивая, — сказала она, и в голосе не было лести — только удивление, только благоговение. Хизер хрипло рассмеялась: — Ты ослепла? Посмотри на меня. Синяки, морщины, шрамы, мешки под глазами. — Я вижу. И мне нравится. — Ты бредишь. — Может быть. — Андреа провела пальцем по шраму на скуле Хизер, потом по другому, на шее. — Каждый шрам — это история. Твоя история. А я хочу знать всё. Каждую историю. Каждую боль. Каждую секунду твоей жизни, которую ты считаешь уродливой. Потому что для меня — ты прекрасна. Хизер закрыла глаза, чувствуя, как чужие пальцы блуждают по ее телу, срывая пуговицы, расстегивая ремни. Внутри все горело — стыдом, желанием, страхом, надеждой. Она давно не прикасалась к кому-то. И никто не прикасался к ней. После смерти Мэтта — или после того, как она убила его — тело стало для нее врагом. Она не masturbировала, не искала утех, не позволяла себе даже мыслей о близости. Но сейчас, когда Андреа касалась ее, когда грубые пальцы скользили по животу, по бедрам, по груди, Хизер чувствовала, как лед внутри начинает таять. — Андреа, — прошептала она. — Мы не должны... — Заткнись. Поцелуй прервал возражения. Андреа целовала грубо, требовательно, кусая губы до крови, спускаясь ниже, к шее, к ключицам. Хизер выгнулась, вцепляясь в простыни, когда зубы коснулись чувствительной кожи на шее, прямо над пульсирующей веной. — Черт, — выдохнула она. — Тшшш. Не говори ничего. Не думай. Просто чувствуй. Андреа стащила с нее кофту, потом лифчик, и Хизер почувствовала себя обнаженной, уязвимой, выставленной напоказ. Она попыталась прикрыться руками, но Андреа перехватила их, прижала к кровати над головой, сжала запястья так, что побелели костяшки. — Не прячься. — Я старая. — А я молодая. И что с того? — Ты заслуживаешь кого-то лучше. — Может быть. Но я выбрала тебя. И мне плевать, сколько тебе лет. Мне плевать, что было в прошлом. Я здесь. Сейчас. С тобой. Андреа отпустила ее руки, чтобы стянуть с себя футболку. Хизер замерла, глядя на ее тело — поджарое, мускулистое, покрытое татуировками. Титанская печать пульсировала синим на груди, прямо над сердцем, и в этом свечении было что-то завораживающее, почти гипнотическое. — Ты не боишься? — спросила Андреа. — Что я могу сделать тебе больно? — Я уже в боли, — тихо ответила Хизер. — Ты не сделаешь хуже. Они снова поцеловались, и на этот раз Хизер ответила с той же яростью, с тем же отчаянием. Она рванула ремень на джинсах Андреа, стащила их вместе с бельем, потом избавилась от своих собственных. В комнате слышалось только тяжелое дыхание и шорох одежды, падающей на пол. — Я хочу тебя, — прохрипела Андреа, вжимаясь бедром между ног Хизер. — Я хочу тебя так давно, что уже схожу с ума. Ты снилась мне, Хизер. Каждую ночь. Твои глаза, твой голос, твои руки. Я masturbировала, думая о тебе, и после этого ненавидела себя за слабость. — Я тоже, — призналась Хизер, и слезы снова потекли по щекам. — Я тоже думала о тебе. Но не могла себе позволить. Ты слишком молодая. Слишком яркая. У тебя вся жизнь впереди, а я... — Заткнись, — в третий раз за вечер сказала Андреа и накрыла ее рот поцелуем. — Еще одно слово — и я привяжу тебя к кровати. — Обещаешь? Хизер улыбнулась — впервые за долгое время, настоящей улыбкой, в которой не было ни горечи, ни притворства. И эта улыбка сломала последний барьер. Пальцы Андреа скользнули ниже, и Хизер выгнулась дугой, впиваясь ногтями в плечи девушки. Стон вырвался из груди — громкий, неприличный, полный такого долгого сдерживаемого желания, что стало стыдно. — Не молчи, — приказала Андреа, двигая пальцами быстрее, ритмичнее, глубже. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что ты чувствуешь. — А-а-а... — Хизер закусила губу, но звуки все равно рвались наружу. — Пожалуйста... — Что? Что, Хизер? Скажи. — Не останавливайся. Боже, пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь, пока ты не кончишь. И даже после не остановлюсь. Андреа наклонилась, прикусила сосок, провела языком по чувствительной коже, и Хизер кончила с криком, вцепившись в черные волосы, прижимая Андреа к себе так сильно, будто боялась, что та исчезнет. Спазмы накатывали волнами, и каждую волну Андреа ловила губами, шепча что-то неразборчивое, успокаивающее. — Я здесь, — прошептала она, когда тело Хизер перестало дрожать. — Я никуда не уйду. Они перевернулись, и теперь Хизер оказалась сверху. Она смотрела в синие глаза, в которых плескалась такая же боль и такое же желание, как у нее самой. Смотрела и не верила, что это происходит на самом деле. Что ей позволено быть счастливой. — Можно я... — начала Хизер и запнулась. — Да. Все, что хочешь. Хизер опустилась ниже, целуя живот, бедра, внутреннюю поверхность ног. Андреа выгнулась, когда язык коснулся ее клитора — сначала осторожно, потом увереннее, настойчивее. Хизер чувствовала, как тело Андреа дрожит под ней, как ее стоны становятся громче, как пальцы сжимаются в кулаки, комкая простыни. Она водила языком, прикусывая, посасывая, и Андреа извивалась под ней, как в огне. — Ох, блядь... — простонала Андреа, зарываясь пальцами в волосы Хизер. — Еще. Не останавливайся. Твою мать, Хизер, откуда ты это умеешь? — Долгая практика, — хрипло ответила Хизер, не прекращая движений. — Давно? С кем? — в голосе Андреа прозвучала ревность, и Хизер это понравилось. — Ни с кем. С собой. Думая о тебе. — Сука, — простонала Андреа, и это прозвучало как ласка. — Ты... ты делаешь это нарочно... я сейчас... — Давай. Кончи для меня. Я хочу услышать тебя. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего языка. И Андреа кончила — с хриплым, почти звериным рыком, выгибаясь всем телом, впиваясь ногтями в плечи Хизер. Спазмы длились долго, и каждое движение языка вызывало новый взрыв. Хизер не останавливалась, ведя языком до тех пор, пока Андреа не обмякла в кровати, обессиленная, счастливая, с блаженной улыбкой на губах. — Иди сюда, — прошептала Андреа, притягивая Хизер к себе. — Дура. Идиотка. Как же я тебя ненавижу. — За что? — За то, что заставила меня ждать три года. За то, что ты такая красивая, что у меня сердце останавливается каждый раз, когда ты смотришь на меня. За то, что я теперь не смогу без тебя жить. Поняла? Не смогу. Хизер рассмеялась — первый раз за долгое время, настоящим, чистым смехом, в котором не было ни капли горечи. Легла рядом, положила голову на плечо Андреа, чувствуя, как та обнимает ее, прижимает ближе, вплетает пальцы в грязные волосы. — У нас не получится, — прошептала Хизер. — Разница в возрасте. Мои травмы. Моя депрессия. Мое прошлое. Все это дерьмо. — Заткнись, — лениво повторила Андреа, поцеловав ее в макушку. — Мы титаны, Хизер. Мы умеем восстанавливаться. Даже из пепла. Даже из руин. — А если я рассыплюсь? — Я соберу тебя. По кусочкам. Сколько потребуется. — А если я не захочу собираться? — Тогда я буду сидеть рядом с твоими осколками и ждать. День, месяц, год. Десять лет. Я никуда не уйду. Хизер заплакала — тихо, беззвучно, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Андреа не говорила ничего, просто гладила ее по спине, давая выплакаться. Время потеряло значение. Была только ночь, дождь за окном, тепло двух тел и тишина, в которой не было места прошлому. Утром Хизер проснулась от того, что Андреа не было рядом. Сердце ухнуло в пятку — старая боль, старый страх. Она резко села, огляделась. Пустая кровать, смятые простыни, запах секса и слез. Но на тумбочке стояла кружка с чаем, еще теплым, и лежала записка. «Вышла в аптеку. Ты кашляла во сне. Не смей никуда уходить. Вернусь через десять минут. Андреа. P.S. Ты прекрасно выглядишь, когда спишь. И да, я перерыла твою аптечку. Таблетки от головы кончились. Куплю новые». Хизер взяла кружку, сделала глоток. Чай был сладким — она не любила сладкий чай, всегда пила горький. Но этот... этот был идеальным. Потому что его сделали для нее. Она вылезла из кровати, натянула халат и подошла к окну. Дождь кончился, солнце пробивалось сквозь тучи, и на душе было странно — не пусто и не больно. Тепло. Впервые за три года тепло. Андреа вернулась ровно через двенадцать минут. С пакетом лекарств, бутылкой воды и маленьким бумажным свертком. — Это что? — спросила Хизер. — Шоколадный круассан. Ты вчера сказала, что любишь их. Точнее, пробормотала во сне. Я запомнила. Хизер почувствовала, как к глазам подступают слезы — снова. Но это были другие слезы. Не от боли. От того, что кто-то наконец-то ее услышал. — Ты опасна, — сказала она, разворачивая круассан. — Знаю. — Ты врываешься в чужую жизнь, переворачиваешь всё вверх дном, заставляешь чувствовать то, что я похоронила много лет назад. — А ты не хочешь чувствовать? — Хочу, — прошептала Хизер. — Боюсь, но хочу. — Тогда не бойся. Я рядом. Они позавтракали на грязной кухне, на полу, прижавшись друг к другу. Андреа рассказывала что-то смешное о своем отце, который пытался научить ее фехтовать и в итоге сам получил мечом по лбу. Хизер слушала и улыбалась. Просто улыбалась. Не думая о прошлом. Не думая о будущем. Просто здесь и сейчас. Потом Андреа помыла посуду. Хизер хотела возразить — гостья все-таки, — но Андреа так выразительно посмотрела на нее, что Хизер сдалась. Она стояла в дверях, смотрела, как сильные руки трут тарелки, и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще вчера она планировала напиться до беспамятства и, возможно, не просыпаться. А сегодня... сегодня она ела круассан, пила сладкий чай и чувствовала, как внутри распускается что-то живое. — Слушай, — сказала Андреа, вытирая руки. — Я хочу тебе кое-что сказать. И не перебивай. — Хорошо. — Я знаю, что у тебя была семья. Муж. Дочь. Я знаю, что ты их потеряла — не так, как ты думаешь, но потеряла. И я не пытаюсь их заменить. Я не буду твоей дочерью, не буду твоим мужем, не буду никем из прошлого. Я хочу быть твоим настоящим. Твоим будущим, если ты позволишь. Не «вместо», а «вместе». Ты можешь любить их — и меня. Это не взаимоисключающие вещи. Хизер опустила взгляд. На глаза снова наворачивались слезы — она уже сбилась со счету. — Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что если позволю себе быть счастливой, то предам их память. Мэтта, который умер. Дочь, которая не хочет меня видеть. — Твоя дочь хотела бы, чтобы ты была счастлива. — Откуда ты знаешь? — Потому что дети любят своих матерей. Даже когда те совершают ошибки. Даже когда они кажутся чудовищами. — Андреа подошла, взяла ее за руки. — Дай ей время. Дай себе время. Ты не обязана решать всё сегодня. — А что я обязана решать сегодня? — Ничего. — Андреа поцеловала ее в лоб. — Сегодня ты обязана только одно: жить. Дышать. Пить этот дурацкий чай. И позволить мне быть рядом. — Это не обязательство. Это подарок. — Тогда прими его. Хизер прижалась к Андреа, уткнулась лицом в ее плечо, и они стояли так посреди грязной кухни, пока чай в кружках не остыл окончательно. Прошел месяц. Потом два. Андреа не ушла. Она принесла свои вещи — рюкзак, оружие, пару книг, старую фотографию матери — и поселилась на диване. Хизер сначала возражала, потом перестала. Потому что каждое утро видела чай на тумбочке. Потому что вечером Андреа массировала ее спину, когда болели старые раны. Потому что ночью они снова и снова падали в кровать, и Хизер училась получать удовольствие без чувства вины. Но было тяжело. Однажды ночью Хизер проснулась от крика — своего собственного. Ей снился Мэтт. Его лицо, искаженное тьмой, его руки, тянущиеся к дочери, кровь на стенах, и ее собственные пальцы, сжимающие его горло. Она билась в агонии, пока Андреа не сжала ее в объятиях, прижимая к груди, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. — Я здесь. Это был сон. Ты в безопасности. — А он? — прошептала Хизер. — Он в безопасности? — Теперь да, — твердо ответила Андреа. — Он мертв. И ты не виновата. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу. Потому что видела. Потому что я там была, Хизер. И я поклялась — больше никогда не буду стоять в стороне. Если что-то случится, я буду рядом. Я защищу тебя. — А кто защитит тебя? — вопрос вырвался сам собой. Андреа усмехнулась, но в глазах мелькнула печаль. — Никто. Я привыкла. — Теперь я буду. Андреа посмотрела на нее долгим взглядом, а потом наклонилась и поцеловала — мягко, почти нежно, без той звериной страсти, что была в первую ночь. — Я верю тебе, — сказала Андреа. Следующие месяцы были похожи на медленное восхождение по лестнице, ведущей из подземелья. Иногда Хизер срывалась — напивалась, кричала, била посуду, плакала. Иногда она замыкалась в себе, не говорила ни слова по несколько дней, и Андреа просто сидела рядом, держала за руку и ждала. Она никогда не давила, не требовала, не упрекала. Она просто была. Однажды Хизер нашла в ящике стола старую фотографию дочери — Синди, веснушчатой девочки с косичками, которая улыбалась в объектив, держа в руках плюшевого мишку. Хизер смотрела на эту фотографию два часа, не двигаясь, не моргая. А потом Андреа подошла, взяла ее за руку и сказала: — Позвони ей. — Я не могу. — Можешь. Хотя бы попробуй. — Она не ответит. — А ты попробуй. Хизер набрала номер дрожащими пальцами. Гудки. Один, два, три. Четвертый. И вдруг — щелчок. — Алло? — голос девочки-подростка, ломающийся, удивленный. — Синди... это мама. Тишина. Хизер зажмурилась, готовясь к худшему. — Мам? — голос дрогнул. — Ты... ты жива? — Жива. Прости меня, пожалуйста. Прости. Синди заплакала. И Хизер заплакала. И они говорили три часа — о школе, о друзьях, о том, что Синди теперь живет с бабушкой, что у нее появился кот, что она скучает. Хизер не стала рассказывать правду о той ночи — не сейчас. Потом. Когда будет готова. Но главное — дверь открылась. И эта дверь открылась благодаря Андреа. Когда Хизер повесила трубку, она повернулась к Андреа, которая стояла в дверях с кружкой чая. — Ты знала, что она ответит? — Знала. Потому что я тоже когда-то была девочкой, которая ждала звонка от матери. Хизер подошла, обняла, прошептала в губы: — Спасибо. — Не за что. — Андреа поцеловала ее, и в этом поцелуе было обещание — всех будущих дней, всех рассветов, всех битв, которые еще предстоят. Они стояли в маленькой грязной квартире, среди осколков прошлого, и строили новое — из ничего, из боли, из обещаний, которые обязательно сдержат. Потому что они титаны. Потому что они умеют восстанавливаться из пепла. Потому что любовь — это не исцеление. Любовь — это когда ты готов сидеть рядом с осколками столько, сколько потребуется, и верить, что однажды осколки сложатся в мозаику. И они сложились. Прошел год. Хизер вернулась в отряд — не командиром, но наставником. Андреа получила повышение. Теперь они сражались плечом к плечу, и никто не смел усомниться в их связи. По ночам Хизер иногда просыпалась от кошмаров. Но теперь рядом всегда было теплое тело, уверенные руки и голос, шепчущий: «Я здесь. Я с тобой. Ты не одна». Они так и не поговорили о будущем. О том, что будет через десять лет. О том, имеет ли смысл долгосрочный план для двух женщин, чья жизнь — вечная битва. Но каждое утро Хизер просыпалась и видела рядом Андреа. И этого было достаточно. — Как ты думаешь, — спросила однажды Андреа, глядя в потолок, — там, где мы окажемся после смерти, нам разрешат быть вместе? Хизер помолчала. — Если нет, я разнесу это место в щепки. Андреа рассмеялась — радостно, свободно, как умела только с ней. — Поэтому я тебя и люблю. — Поэтому я тебя и люблю, — эхом отозвалась Хизер. И в этой простой фразе, сказанной в полутьме спальни, было всё. Прошлое, которое не отпускало. Настоящее, которое пульсировало в венах. И будущее, которое они строили на осколках. Осколки ярости, превратившиеся в мозаику любви. В мозаику, которую не разбить ни времени, ни расстоянию, ни тьме, что вечно пытается поглотить их изнутри. Потому что они выбрали друг друга. И ни шагу назад.этому я тебя и люблю. — Поэтому я тебя и люблю, — эхом отозвалась Хизер. И в этой простой фразе, сказанной в полутьме спальни, было всё. Прошлое, которое не отпускало. Настоящее, которое пульсировало в венах. И будущее, которое они строили на осколках. Осколки ярости, превратившиеся в мозаику любви. В мозаику, которую не разбить ни времени, ни расстоянию, ни тьме, что вечно пытается поглотить их изнутри. Потому что они выбрали друг друга. И ни шагу назад.